Холмик под снегом

Старуха померла  холодным зимним вечером. Месяца три она страшно болела. Богом ей было отпущено шестьдесят два года. Не то чтоб очень короткий срок, да при всех тех тяготах и печалях, что свалились на неё за всё её горемычное житие, — почитай как целый век мучений. Звали старушку Марфа Ивановна Исаева.
Семейство её, когда-то дружное и весёлое, со временем расползлось, и в последние дни с нею была лишь дочка — убогая Аглая Тихоновна. Мужа своего Марфа Ивановна пять лет как схоронила. Он совсем почти не хворал, а как-то нелепо простудившись, пролежал неделю с сильным жаром, да и оставил родненьких своих под выходные.
А прежде была у них славная, счастливая семья. Господь дал им двоих детишек. Мальчик, старшенький, был здоровенький, сметливый и шустрый ребёночек. Глядели они на него и не могли нарадоваться. И все вокруг нахваливали его, каждый на свой манер, поднося какой-никакой гостинец, в один голос говорили, умиляясь: «Ну уж очень чудесный бутуз! Из этого маленького непременно выйдет толк».
Девочка же, что родилась тремя годами следом за первенцем, росла тихой, смирной, со слабенькими нервами. В самом детстве случилась с нею злая несправедливость. Напугал её дикой, скотской шуткой пьяный мужик. И она с того дня, промолчав почти два месяца, сделалась будто пришибленная — боялась всякого человека и каждый раз, завидев любого незнакомца, начинала нервно дрожать и всхлипывать. Все стали считать ее тронувшейся умом. Бедные родители попечалились, поплакали и смирились.
С той поры как-то постепенно вся родительская забота стала оборачиваться к мальчику. Всё они от себя отрывали, только б его вывести в люди. Выучившись весьма прилично, он, сразу определившись, пошёл по торговой линии. Занимался он этим делом с большим рвением и, видать, так ему было на роду написано, что не прошло и пяти лет, как сделался он богачом. Тут ещё как нельзя кстати составилась очень приличная, со смыслом женитьба, и он завёл себе привычку частенько бывать в свете с молодой женой. С того времени он у матери так ни разу и не появился.
Она же, бывало, всплакнув по-стариковски, приговаривала: «Он ведь занят очень. У него, знаете ли, дела. Я-то что, я-то ладно. Дай Бог сыночку моему счастья и чтоб у него всё сладилось».
В тот зимний предрождественский день она, уже едва поворачивая язык, сказала те же самые слова плачущей Аглае.

Комнатка, где уготовано ей было судьбою последний разочек вздохнуть в страданиях тяжких, была хуже некуда: тёмная, маленькая и холодная. Она более походила на какой-то гаденький загон для скота: длинная, узенькая — такая, что двое едва могли разойтись, притиснувшись друг к другу. Из мебели, что была в ней, стояла старая, облезлая железная кровать, которая зло скрипела при каждом малом движении того, кто был на ней, да шатающийся во все стороны табурет, что был года два тому подобран у помойной ямы. Стены были покрыты склизкими подтёками, грязью и паутиной. Воздух во всей комнатке был спёртый и влажный. Через крохотное оконце едва пробивался дневной свет, и целыми днями комната была погружена в гнетущий полумрак. Изо всех щелей нещадно дуло, и когда было особо ветрено, вся жалкая комнатёнка выла и стонала на все лады, но всякий раз печально и тупо. Дверь болталась на одной гнилой петле. Вместо ручки был приделан заржавелый гвоздь, и когда случалось открывать дверь, приходилось её придерживать снизу, а, закрывая, подпирать неструганым обломком доски. Вдобавок ко всему, в этом дрянном жилище было полно клопов, и они нещадно жрали всякую попавшуюся им тварь. И так уж вышло, что кроме старухи и её убогой доченьки в этот мерзкий угол много лет никто не заглядывал, посему вся злобная, голодная сила насекомых выпадала на их долю.
И вот из этой всеми забытой комнатки последнее время доносились лишь больные стоны и жалобные причитания. Дочка, как могла, силилась облегчить дикие страдания своей умирающей матушки, но неумолимая болезнь всё с большей жадностью немилосердно раздирала измученное тело.
В прошлый вечер Аглая Тихоновна через многие унижения и всяческие обещания уговорила-таки одного доктора, которого ей присоветовал их дворник во хмелю, зайти и поглядеть мать. Он долго ломался и отпирался, но в конце концов дал согласие и обещался зайти назавтра, после обеда.
На следующий день Аглая, хлопоча вокруг больной, услыхла скрипы на лестнице. Она встрепенулась и пошла встречать врача, сказав маменьке: «А вот и доктор. Сейчас поглядит Вас, скажет чего толкового и, даст Бог, принесет облегчение». Лестница, скрипнув несколько раз, замолкла, и в коридоре послышались шаги нетвёрдо ступающего человека. Аглая Тихоновна отворила дверь комнаты и высунулась наружу. Шагах в десяти от неё, в полумраке, суетливо шарил рукой по стене небольшой человек, одетый в чёрное.
— Ну и темень тут у Вас, кхе, кхе…, — вот первые слова, что услышала Аглая Тихоновна, выйдя встретить долгожданного доктора, на которого только и оставалась единственная, слабая, но всё же надежда.
— Ну, так куда идти-то? Где больная-то? — спросил он, останавливаясь в неловком замешательстве.
Дочь засуетилась и, нервно махнув рукой, проговорила:
— А вот сюда прошу, тут она, заходите.
Человек как-то боком пролез мимо стоявшей у входа в комнату Аглаи и остановился, оглядываясь и будто бы к чему-то принюхиваясь,
— Ну-с, как наши дела? — обратился он к старушке, потирая руки. — Посмотрим, посмотрим, — сказал он, подходя к кровати.
Марфа Ивановна едва подавала признаки жизни. Для себя он сразу же заключил, что старуха-то не жилец, но виду не подал и, покосившись на притихшую в углу дочку, приступил к осмотру. Он заглянул Марфе Ивановне в глаза, что-то там ощупал в животе и приговаривая «так-так» замер в задумчивости. Потом ещё раз, другой притронулся к старушке и с очень серьёзным, слегка озабоченным видом повернулся к Аглае Тихоновне. Весь осмотр отнял у него не более пяти минут. Однако он всем своим видом давал понять, что работа исполнена как следует. Поднявшись от старухи и выйдя за дверь, он, избрав очень суровый, полный недоумения тон, обратился к Аглае со следующим:
— Ну что ж, случай очень даже непростой…
( Надо, однако, прежде сказать, что доктором на самом деле он не был. Когда-то, много лет назад, довелось ему служить по медицинской части. Да вышла одна гадкая история: больной его умер оттого, что медик, крепко выпив, напутал с диагнозом и назначил совсем неверное лечение. Его прогнали из медицины, дело чуть не дошло до суда, но, видно, он сумел подмаслить кого следовало, и случай замяли. С тех пор пропитание он себе добывал тем, что наносил врачебные визиты людям непросвещенным и безнадежно больным. Он даже выработал свой особый метод для таких вот визитов. Главным в нём сделалось умение держать важное лицо, соусом же к нему был всякий врачебный туман. Он и в этот раз вёл себя точно так).
— Я, голубушка, как Вы сами видели, произвёл полное и самое подробное обследование. В ходе его мне удалось нащупать некоторые признаки одной очень мудрёной хвори. Но дело не вполне ясно. Хотя, по всему видать, что болезнь весьма запущена.
Тут он с особым укором зыркнул на бедную Аглаю.
— Но мы станем бороться с нею и непременно её одолеем. Я, стало быть, загляну к Вам на днях, точнее пока сказать не берусь, потому как не знаю. Теперь же Вам надлежит заботиться о горячем и сладком чае для больной. И давайте его как можно чаще. Это станет простым и действенным средством, которое, несомненно, будет способствовать выздоровлению.
Совсем сбитая с толку, несчастная Аглая Тихоновна ошалело глазела на упрекавшего её врача и нервно кивала при каждой его фразе.
— Ну-с, а теперь, — тут он, как бы смущаясь, отёр платочком лоб, — попрошу-с!
При этих словах он уставился на неё красненькими глазками и засопел.
— А…, — собралась было что-то сказать Аглая, но он её без церемоний оборвал, проговорив уже озлобляясь:
— Ну что же Вы? Давайте, давайте скоренько! У меня ещё много дел и мне очень некогда.
Она, уже более не говоря ни слова, полезла в карман и, вытащив оттуда старую, всю замусоленную ассигнацию, протянула её как-то вдруг очень заволновавшемуся доктору. Схватив бумажку, он поднес её себе под самый нос, стараясь разглядеть получше. Повертев ассигнацию, он недовольно бросил:
— Да-а-а, немного.
Аглая Тихоновна напыжилась в желании оправдаться и стала было говорить, что это последние их деньги, что больше ничего нет и что-то ещё про нужду и крайнюю бедность, да только доктор уж не стал её более слушать. Рявкнув насмерть перепуганной Аглае прямо в нос: «А чтоб вас всех…», — он зло плюнул, повернулся и быстро зашагал прочь. Она же, совсем опешив, какое-то время молча стояла, глядя в темноту опустевшего коридора. Но тут раздались стоны старухи и она, всплеснув руками, кинулась в комнату.
Старуху опять всю затрясло и в горле её заклокотало.
— Ах, мама, да что ж это деется. Да за что же такие муки, да чем же мы прогневили Господа? — запричитала дочка.
— А-а-а, — стонала старуха.

В тот самый час в каминной зале большого, уютного дома, расположившись в мягких кожаных креслах с высокими спинками, мирно беседовали трое хорошо одетых мужчин. Были они людьми деловыми и собрались с тем, чтобы обсудить условия какой-то интересной для них сделки. Но, обговорив детали предприятия, они не то от скуки, не то по какой иной причине перешли на обсуждение отвлечённых предметов.
— А что, спрошу я Вас, мы обыкновенно имеем в виду, употребляя понятие «природа»? — слегка растягивая слова и покручивая в задумчивости ус, произнёс упитанный господин. — По моему разумению, природа есть игра сил. В этом вопросе для меня решительно всё ясно, — продолжал он, постепенно распаляясь. — Имеешь довольно сил, так ты их и пользуешь к своей выгоде, пуская в ход все средства. А коли нету у тебя сил, то так ты и таскаешься, словно таракан какой вонючий по всяким щелям и грязным углам. И при этом ищешь себе и своей жалкой, пустой жизни разные оправдания и этим питаешься. Одним словом, господа, кто может — тот, так сказать, берёт от жизни сполна, а кто не имеет такой возможности, тот или ищет её без сна и отдыха, или, совсем упав духом, чахнет себе до самой смерти.
При этих словах толстячок довольно крякнул, лениво потянулся и с глубокомысленным выражением лица заключил:
— И вообще, всякие там рассуждения про справедливость, братство и прочую подобную чушь – всё это пустое! На такой рыхлой материи мир никогда не стоял. Это противно самому естеству природы. Мы-то с Вами знаем, что все эти басни — ничто иное, как хитроумные придумки тех, кто не способен делать дело. И насочиняли их для тех, кто болтается под ногами. Пускай себе потешаются рассуждениями и выпускают парок. Выгода и польза — удел немногих. И жить, сладко жить позволительно лишь тому, кто более всего для жизни пригоден!
— Да уж, как ни крути, а это очень даже верное наблюдение, — проговорил тихим вкрадчивым голосом бледный Степан Андреевич, глядя горящими глазами на жадные язычки пламени, что живо плясали в камине. — Что есть, тому, значит, и положено быть. Хорошо ли это, дурно ли — что об том попусту слова говорить. Ты или славно живёшь, или в страданиях ползёшь к смерти. А ежели ты по какой странной причине пожелаешь эти состояния смешать, то ничего гаже самой страшной глупости из этого не выйдет. Негоже разные жизни в одни ворота впихивать. Отродясь не было такого, чтоб можно было капитал приобрести и невинность сберечь. Тут уж надобно выбирать то, что более греет.
На этом месте к беседе, пододвигая ноги поближе к огню, присоединился Егор Тихонович — хозяин дома и любимый сыночек Марфы Ивановны. Мама звала его Егорушкой.
— Надо полагать, печальна и незавидна участь тех, кто не смог. Что им остаётся делать-то, кроме как возиться со всякой ерундой да утешать свое ущемлённое самолюбие всякой болезной книжицей вроде Сервантеса. Тот, господа, всю жизнь прокопался в своих иллюзиях, да и Дон Кишот его глупенький, когда был смят и раздавлен здравомыслящим цырульником Караско, сник, обмяк и помер в тоске, любя весь мир своею огромною любовью, понимая при этом, что ему уж в этом мире делать более нечего. Так-то вот. Природа человека — это одна материя, а рыцарство, романтические мечтания — это уж, извините, совсем иная опера, ха-ха. Опыт — это, знаете ли, не какая-то бестолковая баба, его всякой сказочкой и пустым словцом не обойдешь. Эх, а скажите-ка Вы мне, что может быть на этом свете слаще и желаннее могучей, изощрённой силы? Берусь утверждать без малого колебания — ничего! Да и вообще, кому нужны эти вечно ноющие чувствительные создания? Верьте мне, господа! Я-то сей предмет знаю глубоко. Доводилось мне прежде частенько сталкиваться с этой публикой. Покуда все вокруг тихо и благополучно, они знай себе, бегают, возятся с книжками разными, спорят о чём попало, а как только жизнь ткнёт их в чахлую, слабенькую грудку какой бедой или иным испытанием, вот тут-то вся их гнилая натура и вылезает. Кидаются, очертя голову, кто куда, по разным углам, забывая про свои теории и философию. Заливаются в страхе горючими слезами оттого, что нет высшей справедливости, что натура человеческая подленькая и злая. Одним словом, горюют о всяких странностях, которыми забиты их болезненные головки. Мне же всякий раз в таких случаях представляется облезлая, тощая собака о трех лапах, что сидит ночью на морозе и, задрав беззубую пасть, тупо воет в небо. Согласитесь, друзья мои, есть между этой мерзкой животиной и той жиденькой публикой определённая схожесть. Это, знаете ли, порода! Тут уж как ни вертись, как не пыжься, а каким уродился, таким и помрёшь. Вот они, эти самые утончённые-то натуры, кричат о пользе книжек, образования. А я Вам вот что скажу: ты хоть насмерть заучись, хоть всю свою жизнь положи на сидение за партами разными, но ежели ты туп и слаб, то никакие книжки тебя не спасут! То, что определено сутью естества твоего, с тем и жить придётся. Ничего, никакой малости не переменить в сути её. А чего в кого природе натолкать — это, простите, не нам решать. Тут вот какая простая философия вырисовывается: можешь жить — живи себе, а не умеешь жить, как положено человеку — не обессудь, освободи пространство. А эти гуманисты чего нагородили? Всем свободу, достаток… И дурная толпа поверила! Да где ж это видано, чтобы такие идеи жили в природе? Там один единый для всякого закон: силён и умел — тогда и живи и плодись, а слаб и беспомощен — ступай себе в землю. Для ленивых, скользких людишек пригодно одно устройство жизни — социальный дарвинизм! Чтоб сильно-то не баловались. Так-то вот! И уж если в такой мудрой системе действует этот закон, стало быть, так оно лучше для всего. Бог-то он лучше знает, как надо! И нечего всякому косорылому в его высокий промысел встревать!
После этих слов Егор Тихонович привстал и, лукаво глянув на приятелей, сказал:
— Да будет нам. Пойдемте-ка опрокинем рюмочку-другую. У меня есть замечательная наливочка. Страсть как обожаю иногда себе позволить.
Они, тут же избрав другую, более приятную тему для разговора, дружно поднялись и, хохоча над скабрёзной шуточкой Егора Тихоновича, отпущенной насчёт женского пола, отправились вкушать хвалёную наливочку.

Аккурат в это время Марфа Ивановна кончалась. Последние дни состояние её было ужасно. Она уж вовсе не походила на человека. Кожа её пожелтела, то, что прежде было лицом, превратилось в безжизненную маску. Теперь она скорее была похожа на старую восковую куклу, с которой позабыли стереть пыль. Все черты её высохли, нос стал вострой пирамидкою, волосы засалились и спутались, губы запеклись и потрескались, щёки ввалились и нервно вздрагивали. Веки заплыли так, что глаза еле могли открываться, а когда всё же отставали и приподнимались, свету являлись не глаза, а дикие, безжизненно-стеклянные  выпученные шары, которые лихорадочно вращались или же, застыв, тупо уставлялись в одну точку. Её постоянно рвало, чрево её издавало бесконечные утробные звуки и в горле всякий раз слышалось смертное клокотание.
Бедная, вконец измученная Аглая бегала с грязной банкой в отхожее место, вынося туда отторгнутую болезнью плоть.
— А-а-а, — в который уже раз застонала старуха, и бедная дочь поднесла к её раскрытому рту склянку, в которую тут же повалилась желто-кровавая жижа, а на губах старухи выступила черно-зелёная пена.
— О, Господи, да как же это, — завыла, холодея от ужаса, дочка. – Доколе?!
Тем временем кровавые комки — то, что когда-то было живой, тёплой тканью —  вываливались безудержно, отдавая дань болезни, и плюхались в почти уже доверху наполненную банку. Всякий раз собиралось столько жижи, что рука бедной дочери стыла, и ей представлялось, будто она держит самую грузную ношу из всего, что может быть в свете.
Она лихорадочно отирала пот со лба матери и, гладя её, приговаривала:
          — Даст Бог, всё пройдет, — и с этими непонятными словами кидалась в уборную, чтобы освободить банку и тут же броситься к кровати умирающей с тем, чтобы подсунуть её вновь.
— Оо-о-ох, — тяжко и надрывно вздохнула старуха, и едва Аглая успела подскочить к ней, забылась в беспамятстве.
Покой длился совсем чуть, и спустя какие-то минуты тело Марфы Ивановны вновь затряслось, голова судорожно задрожала и почти мёртвое тело с какой-то дьявольской натугой стало изрыгать комья кровавого месива. Совсем умучившаяся дочка в который уже раз едва успела подсунуть загаженную банку и, как только комки перестали плюхаться на дно посудины, отерев пену со рта еле живой матери, устремилась в отхожее место. Она, пошатываясь и стараясь не глядеть на посудину, отошла немного от кровати, и тут её всю заколотило, она взмахнула дрожащими руками и, будто зашибленная кем-то, повалилась навзничь. Скрюченные, бессильные пальцы растопырились, банка шлепнулась об пол, и мертвая плоть матери залепила ей всё лицо.
Так она пролежала без сознания некоторое время. Когда же ум её стал проясняться, она ощутила страшную горечь и необыкновенную вонь. Как только ей удалось с трудом открыть глаза, взору её явился дьявольский мир, слепленный из крови и гнили. Нос её улавливал одни лишь запахи смерти. Бедная Аглая Тихоновна забилась всем телом, будто в лихорадке, опёрлась на еле послушную руку и повалилась на бок. По лицу её поползли холодные комки. Она, ещё будучи в сознании, протянула было ладонь, чтобы хоть как-то утереться, и в эту самую минуту вновь лишилась чувств. Когда же она очнулась, вокруг головы ее была кровавая лужа. Ресницы так залипли, что она еле смогла оторвать их. Часто и тяжело дыша, со страшными муками превозмогая боль и удушье, она поднялась на колени, да так и застыла. Спустя минуту, она попыталась подняться, но тело не слушалось её, и тогда, движимая какой-то неведомой силой, она, находясь в мутном сознании, поползла к умирающей.
Старуха не издавала ни единого звука. Дочка, тяжело дыша и постанывая, добралась-таки до матери. Холодными пальцами она ухватилась за край кровати и приподнялась. В глазах её помутилось, и она еле удержалась от того, чтоб снова не упасть.
— О Боже, не-е-ет, — взвыла Аглая, отшатнувшись от изголовья.
          Тут Марфа Ивановна вздрогнула и чёрно-красный пузырь начал раздуваться, поднимаясь изо рта. Обезумевшая от горя и животного страха, Аглая дикими глазами глядела на этого смертного новорожденного, который всё рос и рос. Через несколько секунд он, безобразно раздувшись, лопнул, разлетевшись в разные стороны мелкими, липкими и вонючими брызгами. Некоторые капли упали ей на руки, и, глядя на них, совсем уже обессилившая Аглая Тихоновна истошно завопила:
— Да сколько ж ещё, да когда ж конец-то?! — и судорожно содрогаясь всем телом упала на колени.
С дикой тяжестью, оторвав взгляд от сползающих по рукам капель, она вперила глаза в лицо отходящей старухи. В следующее мгновение та напряглась, вытянулась, безумно выпучила глаза, раскрыла окровавленный рот и, дернувшись, затихла.
Какая-то неимоверная слабость прошибла Аглаю в ответ на смерть матери, и со словами «Прости, Господи», она свалилась на грудь бездыханного тела, которое когда-то дало ей жизнь.

Схоронили старуху на самом краю кладбища для простого люда. В эту зиму отчего-то было там нарыто особо много новых могил. Пьяный мужик, пыхтя, размахивал лопатой и проворно швырял на крышку дешёвенького гроба мерзлые комья земли. Они ударялись об доски, словно камни.
— Вот ведь, мать моя, как все вышло-то…, — промычал он, глядя на неровный холм хмельными глазами. В тот день с самого утра валил мягкий, пушистый снег, и вскоре свежая могила сделалась совсем белой.