Котам можно всё. Глава вторая

ГЛАВА 2. КОМЕТА ШРЁДИНГЕРА И КОНЕЦ СВЕТА

             
          Хвостатая напасть подкралась незаметно, не удосужившись прислать уведомление о своем визите хотя бы кому-нибудь. Никто ничего не знал. Никто даже не догадывался, чем может грозить нашей планете неизвестная безымянная комета, вынырнувшая у самой Земли, точно чертик из коробочки.

          Может она таилась, точно вор в ночи, приближалась осторожно – короткими перебежками, прячась от телескопов за огромными неповоротливыми телами планет Солнечной системы. Растолкала астероиды, сыграв с ними в космический бильярд, навела шорох в поясе Койпера, затянув его потуже, понежилась в облаке Оорта, маскируясь под безобидные объекты, давно меренные-перемеренные, внесенные в астрономические справочники. Или куда там еще записывают свои открытия астрономы? Скрывала свой огненный хвост, будто стыдливая лиса, выдавая его за один из солнечных протуберанцев, пустившихся в свободное плавание, и оставалась незамеченной земной оптикой вплоть до часа икс.

         Комету самым натуральным образом проморгали. Непонятно даже, как такое могло случиться? Только что ее не было, и вот она уже здесь. Во всей красе. Пробралась в курятник рыжая бестия под самым носом сторожевых спутников и систем радионаблюдения, подобралась так близко, что весь мир впал в состояние шока. Точно близился Конец света.

         Весь мир затаил дыхание: пронесет или не пронесет. Огненная колесница с безумным возницей и неясными намерениями неслась к Земле, а человечеству… Оставалось только молиться и глотать успокоительное, потому что венец природы оказался песчинкой в масштабах космоса, пылинкой, закрученной в круговерти галактик. И достаточно всего лишь одного толчка – одной несчастной комете выбиться из графика… Как все тут же летит в тартарары. И все выходит из-под контроля.

           Тот злосчастный год вообще был наколнен событиями, словно плещущая через край кипящая кастрюля. И горячая новость о вполне вероятном вселенском катаклизме, что грозил обрушиться на нашу несчастную планету, была из того же разряда плохих новостей. Она буквально взорвала информационное пространство, затмив стихийные бедствия, криминальную хронику и политическую грызню. Все те, кто еще недавно спорил о ценах на нефть и результатах выборов, теперь с ужасом смотрели в небо, ожидая развязки и не понимая, каким образом можно было проглядеть такой большой объект.

           Интернет захлестнула волна паники и спекуляций. Телеканалы изощрялись, кто во что горазд, подкидывая в топку разгорающегося интереса вслед за одним невероятным предположением другое – еще более сногсшибательное. Версии множились, точно кролики весной, проходя путь от банальных технических сбоев, помешавших вовремя обнаружить космическую гостью, до конспирологических теорий о якобы намеренном сокрытии информации.

           Ученые, еще недавно мирно заседающие на своих симпозиумах, будто слетели с катушек, лихорадочно пытаясь… Нет не предотвратить возможное столкновение с кометой, а найти разумное объяснение, как такое могло произойти. Почему не сработали системы раннего оповещения, а самые передовые технологии человечества с гигантскими радиотелескопами, настороенными на поиск малейших аномалий, оказались совершенно бесполезны?

          Поначалу все думали, что ошиблись. Надеялись, что ошиблись. Как будто отрицание самого факта существования кометы способно было каким-то магическим образом заставить ее исчезнуть. Эти умники на голубом глазу клялись: маленькая точка на радаре может являться, чем угодно, вплоть до дефекта на экране или в линзах оптики. Но этот «битый пиксель», иногда прикидывающийся бликом или соринкой, и не думал стоять на месте, как делал бы, будь он именно тем, за что его пытались выдавать.

          Неизвестный объект то исчезал, то появлялся совсем не там, где согласно расчетам должен был находиться. Комета играла в прятки, меняла траекторию, как хотела, вела себя непредсказуемо, словно пылинка, угодившая в безудержную круговерть броуновского движения. Она не подчинялась никаким законам, была, и в то же время отсутствовала одновременно, точно элементарная частица, избегающая пытливого взора исследователя, или как кот Шредингера, запертый в ящике, непонятно живой или мертвый. Но комета все же была. И, как оказалось, кишела жизнью.

           Конечно, у научного сообщества имелись крупные сомнения насчет того, комета ли это на самом деле. Такие космические объекты, как  правило, не приучены вести себя настолько вероломно. Поговаривали, будто эта штука и вовсе искусственного происхождения, мало того, оснащена маневровыми двигателями, раз ученые всего мира со своими квантовыми компьютерами не в состоянии просчитать ее движение. Кое-кто даже утверждал, что это и вовсе замаскированный под комету инопланетный корабль, планирующий захват или даже уничтожение Земли. Кто из доморощенных диванных экспертов был ближе к истине, не нам судить. Но отрадно то, что этот хвостатый космический камешек с нехилым таким диаметром все же передумал пробовать на прочность колыбель человечества и в самый последний момент отвернул, заставив изрядно понервничать тех, кто был в курсе весьма вероятного Армагеддона. Комета пронеслась мимо, подарив моему миру еще один шанс. На исправление. И все выдохнули.

           С самого начала у нее даже не было имени, только какие-то цифры и буквы аббревиатуры, означавшие непонятно что. Она явилась, будто из ниоткуда, грозным вестником Апокалипсиса или последним китайским предупреждением, вывернула у самой Земли и прошла совсем близко, протащив свой длинный пыльный хвост, волочащийся грязным истончающимся шлейфом, сквозь атмосферу.

            Сотрудники обсерваторий всего мира, как и обычные любители – владельцы плохоньких телескопов, интересующиеся астрономией лишь с недавних пор, – наблюдали за ее прохождением, не отрываясь ни на миг от своих окуляров. Впрочем, хвостатую странницу было заметно даже невооруженным взглядом. Когда она несколько дней, точно приклеенная, висела над горизонтом, позволяя сфотографировать себя, словно юная фотомодель, не избалованная вниманием публики. Интернет оказался буквально завален профессиональными и любительскими снимками кометы с разных ракурсов. Были кадры даже с орбиты Земли, снятые с Международной космической станции.

            В отличие от других землян, падких на сенсации, в то время я совсем не интересовалась астрономическими событиями: как-то и своих дел хватало. До кометы ли мне было? В самый разгар сессии. Армагеддон армагеддоном, но экзамены и зачеты сами себя не сдадут. Как-то так. Поэтому в ту последнюю неделю декабря я прочно засела за учебники и конспекты, позабыв обо всем на свете. О надвигающихся праздниках, о подарках, которые еще надо было приобрести для родных и друзей, погрузившись в предновогоднюю суету сияющих огнями магазинов. Да, что там говорить. Я забыла даже о том, что нужно готовить завтрак, обед и ужин.

          Выручала доставка. Готовая еда в баночках, коробках и пакетах в то достопамятное время шла на ура. Только мусора после всего этого было слишком много. И вот тогда – в тот самый момент, когда космическая странница «осчастливила» нашу планету своим необъявленным визитом, я не ведала ни о каких жутких прогнозах, а сидела, обложенная этими самыми коробочками, стаканчиками из-под горячего шоколада и кучей тетрадей с книгами в ночь перед экзаменом, и понимала, что конец света близок, как никогда. Я. Ничего. Не успеваю.

        Сказать, что это заставляло нервничать, – не сказать ничего. Таких невыносимых мучений мне еще никогда не доводилось испытывать. Одно только слово «экзамен» вызывало какой-то необъяснимый, даже скорее, иррациональный страх, заставляющий холодеть мое сердце, трястись мелкой дрожью мои руки, не способные ничего удержать. Нечто вроде острого буравчика безостановочно вкручивалось в мои внутренности где-то в районе солнечного сплетения, понемногу, исподволь, но ни на минуту не оставляя меня в покое.
 
         Накатывающий волнами страх накрывал с головой, точно стометровое цунами, не давая вдохнуть полной грудью и сосредоточиться на билетах, хватал острыми когтями, как коршун хватает добычу, и уносил туда, где правила бал сплошная безнадега – бесконечная и беспросветная, как безлунная ночь с тучами, затянувшими все небо. Ночь, полная сомнений, метаний, тревог и кошмаров, терзающих мою душу.

          Ничего общего с обычным предэкзаменационным волнением этот вселенского размера психоз не имел. Мое состояние больше напоминало панику – панику узника, обреченного на прилюдную казнь, избежать которой не получится ни при каком раскладе, потому что палач на месте, топор наточен и готов к работе. Я ничего не смогу изменить. Остается только безропотно подняться на эшафот и принять свою судьбу, осознавая, что в сложившейся ситуации винить некого, кроме самой себя. Все нужно делать вовремя, не откладывая на потом.
 
           Почему-то у меня все не как у людей. Не в моих правилах строго следовать заранее утвержденному плану, выполняя пункт за пунктом. Я тоже, как и пресловутая комета, выбилась из графика. Основательно и бесповоротно. Что поделать, такова моя натура. Даже инструкции к лекарствам я читала по диагонали и совершенно не обращала внимания на второстепенные – незначительные, на первый взгляд, детали. Вроде побочных эффектов. Вот тогда-то мне и довелось столкнуться с этим самым побочным эффектом – результатом моего чрезвычайного головотяпства и самонадеянности.

           Все было как всегда. Я тянула до последнего, чтобы в ночь перед экзаменом совершить подвиг: наверстать упущенное, втиснув под собственную черепушку содержимое целого семестра.

            Пустые старания. Под черепушкой царила полная анархия, помноженная на психоз, дифференцировать который и вывести за скобки не представлялось возможным. Мало того, что предмет был сложный, преподаватель тоже был весьма непрост.
Уже сама его фамилия вызывала не очень приятные ассоциации с каким-то по-бычьи упрямым привидением. Стоило добавить к ней одну букву «а», получился бы «Володуха» – развеселый рубаха-парень – душа компании. Может быть тогда на его лице почаще показывалась нормальная человеческая улыбка, а не нечто похожее на перекошенный шрам, который появлялся, когда он решал поглумиться над кем-нибудь из проштрафившихся студентов.
 
          К сожалению, его фамилия была Володух. И произносили ее по большей части шепотом – на выдохе, похожем на последний выдох умирающего, такой тихий и едва различимый, чтобы этот тип не дай бог не услышал и не явился пред наши очи, словно дух из потустороннего мира. Впрочем, его так и называли – Дух, и прозвище это закрепилось за ним еще задолго до нашего рождения.

         С именем и отчеством этому кадру тоже крупно не повезло. Мало кто со всего нашего потока мог вспомнить с первого раза, что означают инициалы «А.В.». Приходилось листать конспект и искать, куда имечко преподавателя записали. Или перебирать: Альберт Вольдемарович, Альфред Вольдемарович или вовсе Альфонс… Бывали и покруче варианты. Ректор один раз оговорился. Альбрехтом обозвал, к его вящей ярости.

           Понять, что он пишет на доске кривым неразборчивым почерком, было практически невозможно. Резкие движения, внезапные развороты, неожиданные жесты – порою казалось, будто на кафедре перед доской мечется какой-то механический робот, не очень успешно скрывающий свою нечеловеческую суть. Лекции читались монотонным голосом, навевающим дремоту и заставляющим весь поток от галерки до первого – весьма ответственного яруса зевать с риском вывихнуть челюсть.

          Еще на самой первой лекции этот уникум, перепутавший вполне себе штатский университет с военной академией, заявил с апломбом, что, как бы они ни старались, все девушки с курса отсеются после первой же сессии, поскольку их умственные способности годятся лишь для того, чтобы выбрать сумочку в бутике. Что же касается учебы в техническом ВУЗе… В общем, сумочку в бутике я уже выбирала на тот момент второй год. Причем небезуспешно. А впрочем, в этом не было моей заслуги. На первом курсе нам всем повезло по крупному: у нашего потока не было экзаменов по этому предмету. Только зачет.

           Тогда же в самом начале учебы мы были буквально огорошены таким в высшей степени странным заявлением и, к тому же, несправедливым, но следующие сентенции поразили нас еще больше. Этот моложавый тип, старательно следивший за своей фигурой, без единого седого волоска на голове, щеголявший военной выправкой, которую невозможно было скрыть под ничем не примечательным вельветовым пиджачком, излил на нас откровение. Озвучил на всю аудиторию величайший секрет всех времен и народов: в учебниках пишется, одна сплошная муть, не соответствующая действительности. Да-да, только так и никак иначе. Поэтому, если мы хотим сдать экзамены по такой сложной дисциплине, то должны скрупулезно записывать лекции, буквально заглядывая к нему в рот. Именно там, где-то между зубами и языком, истина в последней инстанции. Что же касается учебника Либермана, (да-да, того самого из списка рекомендованной литературы), его можно выбросить в мусорный бак или сдать в макулатуру, (если, конечно, мы не имели неосторожность совершить такую глупость и взять эту бесполезную книжонку в библиотеке). Потому как там сплошь и рядом чепуха, не только не стоящая внимания из-за обилия «воды», щедро разбавляющей весьма спорные научные факты, но даже и вредная, поскольку «вводит в заблуждение неокрепшие юные умы, не научившиеся еще отделять зерна от плевел». Да, именно так он и сказал, то и дело обзывая студентов курсантами. Наверное, по старой привычке.

          Мы внимали ему, открыв рты, ловили каждое слово, старательно конспектируя в тетрадях. Однако на сессии отличнику, дословно пересказавшему конспект его же собственной лекции, он с огромным удовольствием, граничащим со злорадством, поставил «неуд», заявив, что тот несет полную ахинею. А после слов преподавателя: «Либермана надо было читать!», студенты впали в некое подобие ступора и жутко радовались троякам, поставленным в зачетки, вероятно, из жалости. Этим счастливчикам, получившим «удовлетворительно», жутко завидовали те, кто дрожал под кабинетом, подпирая стены и не решаясь переступить порог в аудиторию, где свирепствовал этот изверг.

          Его боялись даже бывалые третьекурсники, явившиеся на какую-то по счету пересдачу, и в лицах описывали все, что происходило за экзаменационными дверями за последние лет десять, запугивая несчастных второкурсников еще больше. Судя по их рассказам, на четверку этот экзамен не сдала бы даже сама Либерман – автор учебника, ожидаемо оказавшаяся женщиной. О пятерках никто не заикался. Прецедентов не было. Случись такое чудо, и Луна, чего доброго, сойдет со своей орбиты.

          Как в таких условиях вообще можно готовиться к экзаменам? Тем более, зная, что две другие группы сдают уже по второму кругу? Вот в чем вопрос. Может действительно лучше пойти в бутик и выбрать себе сумочку, куда бы поместился не стандартного формата учебник? Чтобы незаметненько пронести его на экзамен? Хотя бы ради того, чтобы успокоить собственные нервы и не трястись мелкой дрожью, выбивая дробь зубами и обливаясь липким потом, предательски выступающим на одежде…

            Я вдохнула поглубже, будто собираясь нырнуть в глубины океана, выдохнула и посмотрела на массивный фолиант за авторством Клары Либерман, больше похожий на подарочное издание из-за цветных рисунков и синего курсивчика, выделяющего особенно важные места, затем сфокусировала взгляд на куче разного мелкого мусора, скопившегося на столе. Высотой если не с Вавилонскую башню, то размером с пирамиду Хеопса уж точно. Так недолго и закопаться в этих горах отбросов, громоздить которые друг на друга уже явно некуда. Пройдет еще совсем немного времени, и я вместе с пресловутым Либерманом окажусь погребена под этими самыми грудами никчемных вещей. Осознавать это было особенно горько.

           Объедки, бумажки с промежуточными расчетами, брошенные среди конспектов и учебников, пустая одноразовая посуда, складированная неровными шаткими стопками, шуршащими при каждом неосторожном движении, – такое же безобразие, как и в моей замороченной голове, гудевшей, будто осиное гнездо, приготовившееся к активной обороне. А стоило подумать о том, что уже завтра мне предстоит тянуть билет, меня тут же начинало колотить, и снова накатывала такая безнадега – прямо-таки вселенского масштаба, что хотелось встать и завыть на Луну. Или бежать куда угодно, хоть на край света, подальше от господина Володуха в неизменном вельветовом пиджачке цвета детской неожиданности, закошмарившего весь мой поток.
Край света – это, конечно, выход, чтобы отсрочить неизбежное, но, кого я обманываю, такой кардинальный шаг не в моей натуре. Чтобы решиться на такое, нужно иметь причину повесомей, чем обычный предэкзаменационный мандраж, который по утверждениям психологов только мобилизует скрытые резервы организма.

           Умом-то я понимала: не я первая, не я последняя, кого страшит проверка знаний в конце семестра. Ничего в этом такого нет, ничего постыдного, за что пришлось бы краснеть. Все через это проходили, и все как-то выжили. Но коготки тревоги жили своей жизнью. Вцеплялись все глубже и глубже, продолжая изматывать мою душу, и вовсе не собирались ее отпускать. Пуститься в свободное плавание на край света во втором часу ночи – уже не казалось безумной идеей, и если я не могу осуществить свое намерение здесь и сейчас, можно для начала прогуляться к мусорному баку. Сделать, так сказать, первый шаг. Или на крайний случай доказать, что я могу его сделать. Не в одиночку, конечно, а вот, хотя бы в обществе Либермана. «Неплохая компания, чтобы проветрить мозги, может, тогда там найдется местечко еще для парочки параграфов?» – Решила я, сгребая все лишнее со стола и дивана в целлофановый пакет. Либермана, впрочем, я все-таки оставила греться под настольной лампой, раскрытого на странице, где рассказывалось про «дырки» и «пэ-эн» переходы. 

           Кто-то мне сказал, что для того, чтобы лучше понять, какого дьявола творится внутри полупроводниковых устройств, нужно визуализировать – рисовать мысленно картинку, раскладывая по полочкам весь механизм происходящего. Спускаясь по лестнице во двор, я этим и занималась – представляла бескрайнюю вселенную, полную звезд, раскручивающую шестеренки галактик, в центре которых зияли Черные дыры, словно входы в червоточины, пронизывающие насквозь пространственно-временной континуум своими тоннельными переходами, соединявшими разные части в единое целое.

           Процесс визуализации шел со скрипом, потому как то и дело я отвлекалась на разные посторонние моменты. Вроде мусора, разбросанного по ступенькам или на подозрительные кучки по углам площадок. Что поделать, альтернативой грязной лестнице был только еще более грязный лифт, который к тому же мог заглохнуть между этажами. Провести ночь перед экзаменом в этой камере пыток и врагу не пожелаешь...
 
            Поэтому я бодро шагала по ступенькам, стараясь дышать через раз и внимательно глядя себе под ноги, чтобы не вступить туда, куда вступать не следовало. Сегодня мне везло. Под ботинками хрустело только битое стекло и мягко пружинили сигаретные бычки, упорно появлявшиеся на площадках, невзирая на банку с окурками и грозные надписи о запрете курения. Мусорить, впрочем, никто не запрещал. Как и хлопать входной дверью. 
                                                
            Железная подъездная дверь, измалеванная маркерами и больше похожая на страницу из словаря ненормативной лексики, распахнулась с гулким заунывным звяком, привычно долбанув о стену, открылась, подобно воротам рая, впуская на замызганную и грязную лестничную клетку с битыми лампочками, раздолбанными почтовыми ящиками и рисунками граффити, свежий морозный воздух. Угораздило меня снять квартиру в этом депрессивном райончике в непосредственной близости промзоны, ТЭЦ и мусоросжигательного завода.

           Безрадостная панорама ночного двора, непривычно тихого: без детских криков, временами переходящих в визг, перекрывающий даже скрип ржавых качелей, без душераздирающего скрежета гаражных несмазанных петель, без гомона выясняющих отношения птиц и бьющих по нервам звуков автомобильной сигнализации,– казалась какой-то сюрреалистичной. Двор словно вымер. Никого и нигде. Ни единой души в обозримом пространстве. Как в фильме ужасов перед тем, как появляется какая-нибудь жуткая тварь, сжирающая героев одного за другим, оставляя лишь единственного выжившего. Наверное, специально на закуску. Не станет же монстр оставлять свидетеля лишь для поддержания своего реноме, чтобы другие боялись? Или станет?

           Я замерла на пороге, вдыхая этот странный, пропитанный непонятными ароматами воздух, и пыталась понять, что же так тревожит меня в этой внезапной тишине. Безмолвие, воцарившееся вокруг, окутавшее эту огромную застывшую картину непроницаемой ватой, казалось чем-то осязаемым. Словно кто-то не просто выкрутил до упора звук у всего мира, оставив лишь мое собственное дыхание с неестественно громким сердцем, отбивающим тревожный, учащенный ритм. Некто могущественный погрузил все окружающее меня пространство в вязкую субстанцию, из которой не выбраться, как насекомому навеки застывшему в смоле.

           Серые бетонные громады зданий, подобно каменным утесам, обступившим двор, тоже молчали. Окна не светились и больше напоминали пустые безжизненные глазницы, взирающие на меня отовсюду в этой всепоглощающей давящей тишине.
Фонари почти не горели, испускали лишь бледное свечение, тут же растворявшееся в воздухе, насыщенном чем-то непостижимым и непонятным, но, тем не менее, ощущаемым. Как недоброе предчувствие, сидевшее занозой в моей душе. Занозой, от которой так просто не избавиться.

           Может на город опускался смог? Или то, что случится завтра, накладывало на мое восприятие свой отпечаток? Страх по-прежнему гнездился где-то внутри меня, не давая вдохнуть полной грудью. Никуда он не делся. Только слегка трансформировался. Теперь это был уже не абстрактный страх перед неизвестностью, а страх перед чем-то, что уже здесь и сейчас, что дышит мне в затылок, но остается до поры, до времени невидимым, скрываясь в каждом темном закоулке, в каждом сгустке тьмы, сокрытом в глубине обычных теней.
Чувства обострились до предела. Словно я была каким-то немыслимым комком оголенных нервов, и одно неловкое прикосновение могло вызвать неконтролируемую цепную реакцию.
 
          Хотя чего тут бояться? Обычный спальный район, некогда бывший городской окраиной, а теперь оказавшийся в гуще плотной застройки из однотипных домов – дешевых и непритязательных, медленно стареющих и ветшающих, вместе с дорогами и тротуарами, которые десятилетиями не видели нормального ремонта. Выбоина на выбоине, колдобина на колдобине. Тут и там зияли ямы – горе-ремонтники в очередной раз разрыли теплотрассу и забыли закопать. Или не захотели. Зато кинули деревянные мостки. И на том спасибо.

          Я перевела взгляд на истерзанный клочок, считавшийся детской площадкой. Изломанные железяки, потерявшие краску, проржавели до дыр и торчали из земли немым укором, отбрасывая жуткие искаженные тени, похожие на зловещие иероглифы какого-нибудь инопланетного языка.

          От скамеек тоже остался лишь один металлический остов, потому как деревянные перекладины, проломленные вандалами, никто чинить не собирался. Да и сами жильцы не настаивали, опасаясь, что под окнами снова начнут собираться хулиганствующие элементы, не дававшие покоя всей округе.

           Машины, припаркованные, как попало, в том числе и на лысых, изъезженных колесами газонах, где никогда не было цветов, мигали зелеными огоньками, точно глаза, светящиеся потусторонним светом. Редкие деревья без единого листочка, застыли в неподвижности, будто некто всемогущий превратил их в каменные изваяния, подловив в тот момент, когда они в беззвучной мольбе потянули свои ветвистые руки к самим небесам.

           Небо было светлее, чем обычно. Может потому что не было туч. Оно казалось мерно-светящимся куполом. Странным куполом, которым зачем-то накрыло город. Ветра тоже не было. Тишина и покой. Серпик Луны, точно рыболовный крючок, светился над крышами девятиэтажек, а чуть ниже блестела бледная черточка безымянной кометы. Как запятая в книге судьбы или просто хвостатая рыбина, не спешащая попасться на крючок.

           Некоторое время я разглядывала небесную странницу, наделавшую столько шума, решая, можно ли считать комету падающей звездой и загадать желание. Потом, загадав на всякий случай, чтобы из-за какого-нибудь форс-мажора экзамен перенесли хотя бы на пару деньков, живо перешагнула порог, размахнулась и привычным строго выверенным движением запульнула пакет с мусором точнехонько в зеленый пластиковый контейнер со свернутыми набок колесиками, обретавшийся метрах в трех от входа.
С такого расстояния промахивались лишь очень подслеповатые жильцы или не очень трезвые, потому что вокруг валялось не особенно много всякой дряни. Разброс был вполне в пределах погрешности. Как и разумное большинство, я не промазала. Снайперский выстрел пришелся аккурат в «яблочко», и пакет с мусором поглотила тьма, как правило, питавшаяся тем, что приходилось не по вкусу людям.

          Уже собиралась дать задний ход, как что-то смачно грохнуло внутри контейнера. Грохнуло так, что я подпрыгнула от неожиданности. Хотя, чему там грохотать, у меня были лишь мягкие упаковки от продуктов, а не железо и стекло. Но, тем не менее, что-то громыхнуло, заскрежетало, а затем заворочалось среди старательно утрамбованных мусорных залежей, заплюхало, задвигалось, шурша целлофаном и бумагой, позвякивая стеклом или металлом. Заскребли коготки по пластиковым стенкам. Кто-то явно пытался выбраться на божий свет.

           Не сказать, что это особо напугало меня, но вместо того чтобы по быстрому делать ноги, я почему-то застыла как манекен, которого заставили стоять в витрине в нелепой позе. Застыла, не завершив движения, и точно завороженная, смотрела во все глаза туда, откуда доносился звук. Сердце замерло в ожидании чего-то немыслимого, мурашки поползли по коже, точно вереницы деловито снующих муравьев, волосы встопорщились на загривке, руки похолодели, будто меня коснулось чье-то ледяное дыхание. Какой-нибудь потусторонней сущности, чей сон я нарушила своим неосторожным броском.

           Мысль о чудовище, которое пожирает студентов, засидевшихся за полночь над конспектами, показалась чересчур надуманной, но на всякий случай я отступила на шаг. Чем черт не шутит, даже если там нет ничего кошмарного и мистического, из контейнера вполне может выскочить какая-нибудь вполне материальная метровая крыса, отъевшаяся в канализации или на мусорном полигоне. Мне и этого хватит. Чтобы тут же грохнуться в обморок или начать орать безудержно и бесконтрольно, подняв на уши весь многоквартирный дом. Но, вопреки моим опасениям, оттуда раздался вовсе не звериный рык, продирающий до мозга костей и заставляющий волосы становиться дыбом, а отчаянный «мяв» совсем маленького котенка.
 
            Мне стоило немалых усилий выудить его из кучи отбросов. Перегнувшись через грязный край, я почти вслепую под тусклым светом подъездной лампочки шарила руками, пока не нащупала мягкую пушистую шубку.

           Малыш был совсем крохотный с черной слипшейся шерстью, вымазанной чем-то вязким и непередаваемо вонючим. Орал он безостановочно, орал до хрипоты, срывая голос, будто боялся, что его снова бросят туда, откуда достали. Вот так у меня появился Сеймур. Сеймур Петренко.

           Надо ли говорить, что всю оставшуюся часть ночи я, начисто забыв про экзамены, отмывала и отогревала эту несчастную дрожащую кроху, приводя котенка в божеский вид.

           Шерстка его оказалась довольно длинной и вовсе не черной, как показалось мне вначале, а мышисто-серой. Непропорционально огромные уши торчали, словно локаторы, ловя каждое мое слово. Глупые голубые глазенки испуганно таращились. Напившись молока и согревшись, он уснул прямо на моих руках, благодарно мурча… 

          Было это почти два года назад. Спросите, при чем здесь комета Шредингера? Да, вы, наверное, и сами знаете, не можете не знать, если, конечно, не провели эти два года на далекой заимке в тайге вдали от человеческой цивилизации без связи и интернета. Всем и каждому от мала до велика известно, при чем здесь комета Шредингера. Эта хвостатая визитерша, явившаяся без приглашения из глубин космоса, разделила жизнь человеческой цивилизации на «до» и «после». Поскольку принесла с собой невиданную доселе болезнь.

          Еще в Средние века кометам приписывали разные ужасные вещи, вроде чумы или мора, от которых не было спасения никому и нигде. Наверное, справедливо приписывали. В этот раз небесная странница не стала менять традицию. Нет, она не планировала подобно камикадзе торпедировать голубой шарик Земли, но прошла настолько близко, что ее шикарный хвост, похожий на шлейф королевы, чиркнул по атмосфере, и щедро одарил наш мир облаком неизвестного происхождения.
 
          Как потом удалось выяснить ученым, в состав этой гремучей смеси, кроме обычных для комет элементов, входили внеземные вирусы и бактерии, опустившиеся затем в нижние слои атмосферы и осевшие на поверхность в виде беловатого налета, принятого вначале за изморозь или мелкую снежную крупу.

         Кого удивишь изморозью в декабре в южном российском городе, где снег бывает лишь по особо большим праздникам, где даже детские санки продаются с колесиками, чтобы не скрести полозьями по асфальту? Вот и меня не насторожила легкая белая поземка, стелившаяся по земле и забивавшаяся в каждый удобный уголок, куда не доставало дуновение ветра. Никто вообще не насторожился. Никто и не знал, чем может быть чревато выйти утром на улицу и вдохнуть полной грудью морозный воздух с вьющимися редкими снежинками, совсем не холодными и даже не собиравшимися таять на горячей человеческой ладони…

          Эпидемия обрушилась внезапно и охватила почти одномоментно целую планету. Людей одолевала какая-то легочная недостаточность, начинавшаяся с непонятного першения в горле, которое быстро проходило, но начинала расти температура. Нарастали и катаральные явления, сопровождающиеся жуткой слабостью и головной болью. А потом практически все население слегло в жуткой лихорадке, не щадившей ни взрослых, ни детей. Лекарства в аптеках закончились слишком быстро, и никто не доказал, что они вообще помогали. Люди метались в поту и бреду, не понимая, чем прогневили небеса, внезапно ополчившиеся на весь подлунный мир.

          Экзамен, которого я так боялась, как и было загадано, перенесли до лучших времен, потому что вся эта свистопляска с вирусом началась ближе к полудню, когда вся наша группа собралась под дверью аудитории. Взбешенный преподаватель А.В.Володух, увидев кашляющих и хрипящих студентов, сначала обвинил в происходящем некоего «умника», который якобы решил сорвать экзамен, распылив в университетских коридорах перцовый баллончик. Этот учитель, наводящий страх на всех и каждого, буквально рвал и метал, собираясь поставить «неуд» любому, кто попадет под его горячую руку, не разбираясь в степени вины, пока ему лично не позвонил задыхающийся декан и не объявил об отмене всех зачетов и экзаменов, поскольку в городе творится невесть что.

           Это было страшное время. Больше всего пугала неизвестность. Никто не понимал причин происходящего и не знал способов это самое происходящее прекратить. Поговаривали о новом биологическом оружии, которое могло вырваться из военных лабораторий вопреки воле его разработчиков, не успевших позаботиться об антидоте. Версии об атаке из космоса появятся позднее и захватят все информационное поле планеты. А пока человечество строило догадки, обвиняя правительства недружественных стран, больницы не справлялись с нагрузкой.

           «Скорые» носились из одного конца миллионника в другой, трагично завывая сиренами, пугая и без того встревоженный народ. Люди теряли сознание прямо на улицах, падали в обморок на рабочих местах, корчились в судорогах. И никто не догадывался об истинной подоплеке происходящего. Эпидемиологи ломали голову над странными симптомами, люди в костюмах химзащиты повсеместно брали пробы воздуха, воды и грунта, биологи тупо пялились в свои микроскопы, но вызвавший всю эту вакханалию вирус не спешил показываться на глаза. Окажись он более опасным и, не дай бог, смертельным, все могло бы кончиться гораздо хуже.

           Вопреки опасениям самых последних паникеров, все закончилось так же внезапно, как и началось. Буквально пять дней спустя после начала жуткой лихорадки, все заразившиеся пошли на поправку. Это случилось еще до того, как ученые поняли, что виной всему инопланетный вирус, занесенный кометой. Просто счастье, что никто об этом не узнал раньше времени, иначе весь мир ударился бы в такую панику, последствия которой пришлось бы разгребать долгие годы.

             Прошло еще совсем немного времени, репортажи по телевидению о всемирной инопланетной болезни как-то успели сойти на нет, когда стало ясно: ничего еще не закончилось. Потому что заболели животные, контактировавшие с больными людьми. Вирус, поразивший человеческую популяцию, каким-то образом мутировал, объединившись с земными вирусами, создал целую линейку новых штаммов, способных заражать наших соседей по планете.

            Так начался второй виток пятидневной эпидемии, гораздо более опасный. Зверье переносило болезнь тяжелее, и если люди обошлись в большинстве случаев без летальных последствий, животные гибли сплошь и рядом. Лекарств не было вообще. Да и кто станет заморачиваться, синтезируя новые препараты для лечения домашних питомцев? Этот мир целиком и полностью был заточен только под нужды людей.
Сеймур, тогда уже прилично подросший, из пухлого мехового комочка превратившийся, как и все котята его возраста, в долговязого и нескладного подростка, буквально лежал пластом. Я поила его из пипетки, чтобы спасти от обезвоживания, и была в отчаянии. Он ничего не ел и не вставал на лапки. Уже тогда из репортажей журналистов я узнала, что пандемия коснулась в основном домашних животных. На них пришелся основной удар.

           Ученые и медики не давали никаких прогнозов. На телевидении развернулись широкие дискуссии на тему близящегося очередного вымирания. Вроде того, что случилось много миллиардов лет назад. Умеют они нагнетать. Поговаривали, что может погибнуть до  девяноста процентов братьев наших меньших. Выдвигались разные невероятные теории. Вплоть до инопланетян, задавшихся целью извести жизнь на Земле. Заходила речь и о комете, которую традиционно винили во всем происходящем. Именно тогда с легкой руки ушлого репортера ее прозвали кометой Шредингера. 
Мой кот лежал на подстилке ни жив, ни мертв, и мне было глубоко безразлично, как окрестили эту чертову комету, начиненную вирусами, подобно биологической бомбе. Целый месяц Сеймур провел между жизнью и смертью, а потом все кардинально изменилось. В одно прекрасное утро он ткнулся мне в свесившуюся с кровати руку, разбудив меня своим холодным носом, и заговорил. Нормальным человеческим языком. Плаксивым голосом на чисто русском.

           – Ты бы мне чего-нибудь в мисочку положила. Кушать очень хочется. Поскорее. – Буквально ошарашил он меня.

           Это не было ни сном, ни галлюцинацией, как подумалось мне поначалу. Кот действительно говорил, утробно грассируя буквой «Р». Наверное, рано или поздно я бы пришла к выводу, что схожу с ума, если бы не услышала экстренные новости по телевизору, внезапно включившиеся, когда моя рука случайно надавила на пульт, валяющийся в постели. 
      
           – Со всего мира приходят сенсационные сообщения. Произошло невероятное. Все животные каким-то чудом исцелились. – Вещал немного обалдевший диктор. – Но истинное чудо – в том, что наши домашние питомцы обрели речь. Да-да, это не первоапрельская шутка, тем более что до апреля еще целых полмесяца. Животные говорят. Говорят осознанно и разумно. Не просто повторяют заученные фразы, как попугаи. Они знают что делают. Они понимают. Отвечают на обращенные к ним слова. Каким-то совершенно непостижимым образом домашние любимцы обрели разум. Теперь мы не одиноки на планете. Это просто дар небес. Инопланетный вирус позволил эволюционировать братьям нашим меньшим, изменив голосовой аппарат…

          Я не стала слушать дальше, подхватила слабенького еще Сеймура, легкого как пушинка, на руки и спросила:

         – Это правда? Ты разговариваешь?

         – Я всегда говорил, только слова не выговаривались, и ты меня не понимала. – Обстоятельно объяснил кот, старательно топорща усы, наверное, для важности. – Так ты собираешься меня кормить? – Опомнился он вдруг. – Чую в холодильнике еще остались те котлетки, которые я не стал есть вчера…

          Вот так из-за кометы Шредингера все домашние животные, переболевшие инопланетной заразой, разом обрели речь. Мировая сенсация держалась в топе новостей пару месяцев точно. Маститые ученые, генетики, психологи, астрономы, микробиологи – кто только не выступал по телевизору, разжевывая простым обывателям, что произошло, и чем это чревато в нынешних очень непростых условиях.

           После долгих обсуждений мировое научное сообщество пришло к выводу, что неизвестный вирус внедрялся в клетки живого организма и перестраивал его согласно какому-то сценарию, вызывая немыслимые мутации, которые завершись тем, чем завершились. Что-то там произошло с нейронными связями в мозгу, появился речевой центр, голосовой аппарат животных тоже претерпел кардинальные изменения, что-то там случилось со строением гортани, и наши младшие собратья по планете получили способность к артикуляции и, как апофеоз, обрели членораздельную  речь.

            Причем каждый заговорил на том языке, который слышал с младенчества, как это происходит у всех человеческих детей. Зачем изобретать велосипед, если он уже существует? Французские коты заговорили по-французски, старательно копируя прононс, русские – по-русски, английские доги выгавкивали слова, выталкивая их будто из набитых камнями ртов, и только лишь речь азиатских питомцев текла плавно и мелодично, точно мурлыканье ласкового котенка.

            Уличные псы безбожно ругались матом, по привычке задирая друг друга, а деревенские коровы вставляли в свою речь устаревшие словечки и выражения, свойственные той местности, где родились, и не воспринимали чуждый им диалект.

            – Значит ли это, что животные помимо речи обрели разум, не уступающий человеческому? – Спрашивал ведущий у очередного «специалиста» на сто первом ток-шоу.

            – Мы сами этого еще не поняли. – Отвечал бородатый мужчина средних лет в клетчатом костюме. – И не известно, когда мы по-настоящему приблизимся к пониманию этого факта. Изменения происходят слишком быстро, эволюцию животных кто-то усиленно форсирует извне. В их мозгу происходит интенсивная перестройка нейросвязей. Мы не поспеваем за переменами. Простая фиксация факта дает не много информации о том, что будет происходить в дальнейшем. Экстраполяция бессмысленна. При таком количестве данных, строить долгосрочные прогнозы…

            – Кто вам сказал, уважаемый эксперт, что животные изначально не обладали разумом? – Перебил решительно настроенный микробиолог, получивший с недавних пор довольно скандальную известность своими публикациями в прессе. – Каковы критерии разума? Кто вообще решил, что они неразумны? Лишь потому, что сами не могли заявить об этом, поскольку их речевой аппарат был не приспособлен для извлечения понятных вам звуков? Также вы можете заподозрить в неразумности немого, лишь потому, что он не может говорить? Это просто абсурд. Животные, близко общающиеся с человеком, понимают обращенную к ним речь. Это доказано и не раз. В этом нет сомнений. В их мозгу наличествует центр распознавания речи. Это давно всем известный факт. А то, что наши меньшие братья получили шанс высказать нам свое мнение, – это просто чудо. И этим даром человечество должно воспользоваться для блага всех живущих на планете существ. Это накладывает на людей особую ответственность. Мы должны возложить на себя великую миссию…

            – Да, правильно! – Проорал кто-то из зала, перебивая оратора на полуслове. – Давно пора прекратить порочную практику питаться мясом живых существ. Вегетарианство – вот истинный путь человечества.

            – Ради будущего мы должны отказаться от убийства ради собственного пропитания. – Заявил еще один гость студии – известный зоозащитник. – Тем более что популяции домашних животных сократились почти на порядок. Речь идет о выживании видов. Мы стоим на пороге величайших перемен. Разумные имеют право на жизнь. Вы только представьте, что будет чувствовать забойщик, когда осознающая все корова на его родном языке станет умолять не убивать ее, говорить, что ей страшно, что остались малые телята… Он станет в своих глазах убийцей, палачом. А что почувствуют люди, поедающие бифштекс? Скажите мне, люди. Каково это есть чью-то мать?

            – Не слишком ли вы категоричны? – В тишине зала проговорил ведущий. – Как известно, человек по своей природе нуждается в белковой пище. Без этого никуда.

           – Вот поэтому я и говорю, что мы находимся на пороге новой эры. – Смахнув слезу, проговорил эксперт. – Нам придется наладить тысячи новых производств, создать миллионы рабочих мест. Заводы по синтезу искусственного мяса станут нашим спасением. Не только тела, но и души. Человек потеряет свойственную ему агрессию. Станет братьям нашим меньшим настоящим другом, защитником и наставником, а не хищником, рассматривающим друзей в качестве добычи. Мы должны сплотиться перед лицом очередного вызова. Человек силен. Мы просто обязаны спасти планету. Это наш долг перед братьями.


           Разумеется, все так и произошло. Уже год, как в магазинах продается синтетическое мясо, практически не отличающееся по вкусу от настоящего. И никому из разумных не приходится отдавать свою жизнь ради чьей-то сытости. Фермы, где выращивали животных, превратились в коммуны, где энтузиасты-зоозащитники вели просветительскую деятельность, обучая бывшую домашнюю скотину по адаптированным для животных программам.

           Не все, конечно, шло гладко. Имели место некоторые перегибы на местах, вроде запрета доить коров, что моментально сказалось на здоровье крупного рогатого скота и вызвало сбой в производстве молока, масла, творога и сметаны. К счастью, с этими негативными последствиями удалось быстро разобраться, вернувшись к привычным способам получения молочной продукции.

           Это было скорее исключение, чем правило. По телевидению пропагандировалось гуманное обращение с живыми существами. Отныне, чтобы оседлать лошадь, требовалось множество разрешений и согласований вышестоящих органов, даже если она сама была не против. Служебным псам начали выплачивать зарплату, животным-актерам – гонорар. Заговоривший в зоопарке слон проводил уроки рисования для дошкольников и даже вел собственный блог, посвященный охране окружающей среды. Весь мир перевернулся с ног на голову.

           Появилось огромное количество новых специальностей. Вроде зоопсихолога, разбирающегося в отношениях говорящих животных и людей, взявших последних под свою опеку. Есть еще кошачий логопед, психоаналитик, адвокат, защищающий права животных. Организованы курсы для обучения грамоте русских котов и собак. Снимаются телепередачи для пушистиков. Строятся центры досуга, детские сады для котят, приюты для бездомных, санатории для реабилитации жертв человеческого произвола. В полиции выдают документы. В общем, все изменилось настолько, что скажи мне кто еще пару лет назад, что так будет, я бы от души посмеялась над наивным сказочником. Заснув в одном мире, занудном и прагматичном до безобразия, я проснулась в другом, волшебном и непостижимом, где звери разговаривали как люди, и это было в порядке вещей. Никого это уже не удивляло. Наш мир, до сего момента простой и понятный, привычный и обыденный до скукоты, изученный вдоль и поперек, превратился в нечто безумное и непредсказуемое, в нечто полное сюрпризов и подводных камней. Этот новый мир теперь было не узнать. Он развивался независимо от усилий тех, кто хотел оставить все, как есть. Двигался вперед, невзирая на препоны и преграды. И виновата во всем этом была комета Шредингера, свернувшая не туда на крутом перекрестке Вселенной.