Народ - власть

                трактат о знаке, не имеющем денотата

Утро выдалось такого качества, какое в метеосводках принято называть «удовлетворительным» — то есть таким, при котором удовлетворительным назвать его может лишь человек, никогда не выходивший на улицу. Серое небо висело над панельной пятиэтажкой на улице Мира с тяжестью нерешённого онтологического вопроса, и казалось, что оно не столько отражает погоду, сколько констатирует факт: всё плохо, но это нормально.
Кирилл сидел на лавке и ждал. Ждал он, если быть точным, собеседования на позицию «координатора молодёжных инициатив» в неком «Центре гражданских практик "Горизонт"» — название, которое само по себе было неплохим упражнением по постмодернистской семантике, поскольку ни горизонта, ни практик, ни, тем более, гражданственности в этом центре не наблюдалось, зато наблюдалось помещение на первом этаже, табличка и человек по имени Андрей Петрович, который, по слухам, когда-то работал в администрации, а потом — то ли ушёл, то ли его проводили, и с тех пор занимался тем, что писал заявки на гранты и получал их с регулярностью, вызывающей у коллег глубокое уважение и лёгкую тошноту.
Рядом с Кириллом сидел второй соискатель — Максим. Он был из тех людей, которые в любой ситуации выглядят так, будто их только что вызвали на допрос, а потом отпустили с извинениями, но осадок остался. На коленях у него лежала папка с документами, и он периодически её поглаживал, как кошку. Ему было двадцать семь, он три года отработал в муниципалитете — достаточно, чтобы перестать верить в то, что написано в уставах, но недостаточно, чтобы перестать туда ходить.
Они молчали уже минут семь, что по негласному этикету собеседования было допустимо, но по человеческим меркам — невыносимо. И тогда Кирилл поднял глаза на стену.
На стене, чуть выше уровня окон первого этажа, чьей-то рукой — уверенной, почти каллиграфической — было выведено белой краской:
"НАРОД - ВЛАСТЬ"
— Интересно, — сказал Кирилл, не потому что ему было интересно, а потому что молчание стало физически ощутимым, как давление в ушах при взлёте.
Максим посмотрел на стену, потом на Кирилла, потом снова на стену.
— Дефис, — сказал Кирилл.
— Тире, — сказал Максим.
Их взгляды встретились с такой силой, будто оба одновременно нажали на курки мысленных пистолетов и обнаружили, что стреляют друг в друга холостыми.
                ***

        I. О дефисе, или Тождество как утопия

Кирилл поправил очки. Очки он носил не потому, что плохо видел, а потому, что в них, по его расчётам, выглядел на двадцать процентов умнее — цифра, полученная им эмпирическим путём во время университетских семинаров, где без очков его вызывали к доске в два раза чаще.
— Дефис, — повторил он с интонацией, которая подразумевала, что любой иной ответ является не просто ошибкой, а симптомом глубокой когнитивной дисфункции. — Дефис, и вот почему. Дефис в русском языке — это знак соединения. Он не разделяет, а связывает. «народ-власть» — это не «народ» и «власть» как два отдельных объекта, а единый семантический комплекс, где одно есть другое. Народ есть власть. Тождество. Буквальное, не метафорическое.
Максим слушал, не перебивая. Лицо у него было неподвижное, но внимательное — не поймёшь, слушает или выжидает.
— Дефис — это орфографический знак, — продолжал Кирилл, входя в то состояние, которое его преподаватель по философии называл «герменевтическим экстазом», а одногруппники — «душнилой». — Он стоит внутри слова. Не между словами, а внутри. Это значит, что «народ» и «власть» — не два слова, а одно. Сложное, составное, но одно. Как «сине-зелёный». Один концепт, упакованный в два корня.
— Ты сейчас сравнил власть с цветом, — заметил Максим.
— Я сравнил структуру, а не содержание. Содержание — в том, что народ не просто имеет власть, а является ею. Это субъектность. Дефис здесь работает как знак онтологического тождества.
Кирилл откинулся на спинку лавки. Доска была холодная и шершавая, и через куртку ощущалась фактура дерева, выкрашенного в зелёный цвет — цвет, который в русской культурной традиции устойчиво ассоциируется либо с казённым учреждением, либо с унитазом.
— Возьми афинскую демократию, — сказал он. — Полис. Экклесия. Собрание свободных граждан, которые голосованием решают вопросы войны, налогов, законов. Там нет промежуточного звена. Гражданин не делегирует власть — он её осуществляет. Дефис. Народ-власть, без зазора.
— В Афинах, — мягко сказал Максим, — рабы не голосовали. Женщины не голосовали. Метеки не голосовали. Так что «народ» там был довольно специфический. Примерно процентов пятнадцать от населения.
— Это не отменяет принципа.
— Это отменяет народ.
Кирилл моргнул. Аргумент был прост, как молоток, и действовал так же.
Он снял очки и протёр их краем куртки. Это был жест, за которым ничего не стояло, — просто нужно было чем-то занять руки, пока мозг перестраивает оборону.
— Хорошо, — сказал он, возвращая очки на место. — Новгородское вече. Там тоже народ собирался и решал.
— И звонарь решал, когда звонить, — кивнул Максим. — А кто платил звонарю? Бояре. Вече — это красиво, но за ним стояла экономика. Народ на вече не власть, а ресурс. Дефис здесь — не знак тождества, а знак идеологического желания. Ты хочешь, чтобы народ был властью, и поэтому читаешь дефис. Но желание не порождает реальность. Если бы дефис порождал реальность, мы бы давно жили в «коммунизьме», где плюс стоит между человеком и человеком.
Кирилл открыл рот, чтобы ответить, но понял, что его только что обвинили в идеализме, а в интеллектуальных кругах, где он вращался, это было хуже, чем быть уличённым в каннибализме. Каннибала ещё можно понять — голод, традиции, экзистенциальная необходимость. Идеалиста — нет.
— Я не идеалист, — сказал он с достоинством. — Я просто читаю текст так, как он написан.
— Как ты думаешь, что он написан.
                ***

        II. О тире, или Дистанция как реальность

Максим положил папку на лавку рядом с собой. Папка была серая, канцелярская, и на ней шариковой ручкой было написано «РЕЗЮМЕ», что в данном контексте выглядело будто название испанского фильма — с той же долей экзистенциальной тоски и с той же уверенностью, что финал ничего не разрешит.
— Тире, — сказал он. — Не дефис, а тире. И вот почему.
Он говорил не торопясь, как человек, которому давно надоело объяснять очевидное, но который всё равно объясняет, потому что иначе никто не поймёт.
— Тире — это знак препинания между словами. Не внутри. Между. Оно разделяет. «народ — власть» — это два слова, два понятия, и между ними — дистанция. Это не тождество, а отношение. И отношение это — не «народ есть власть», а «народ — власть», где после тире подразумевается продолжение. Народ — власть чему? Или: народ — власть, как два полюса.
— Это бред, — сказал Кирилл.
— Это синтаксис, — ответил Максим. — Бред и синтаксис часто совпадают, но это не делает синтаксис бредом, а бред — синтаксисом. Просто некоторые люди не различают.
Он коснулся папки, как талисмана, и продолжил:
— Смотри. Тире в русском языке выполняет несколько функций. Первая — разделение подлежащего и сказуемого, когда нет глагола-связки. «Париж — столица Франции». То есть «Париж есть столица». Но «народ — власть» в этой схеме работало бы только если «власть» — сказуемое. А «власть» — существительное. Значит, это не сказуемое, а второй субъект. И тире между ними — не знак тождества, а знак противопоставления или соотнесения. Как «человек — общество». Или «свобода — ответственность».
Кирилл слушал, и лицо его медленно приобретало выражение человека, который увидел, как его любимую теорию переехал трамвай, а водитель трамвая ещё и посигналил.
— Вторая функция, — продолжал Максим, входя в ритм, — интонационная. Тире — это пауза. Пауза между двумя словами означает, что между ними что-то есть. Пропуск. Незаполненность. Народ... пауза... власть. Между ними — пропасть. Это и есть реальность. Народ и власть существуют как две сущности, и между ними — тире, то есть расстояние, зазор, невозможность совпадения.
— Ты романтизируешь цинизм, — сказал Кирилл.
— Я документирую его.
Максим посмотрел на стену — не как на аргумент, а как на вещественное доказательство.
— Вот тебе пример. Референдум две тысячи двадцатого года по поправкам к Конституции. Формально — воля народа. Фактически — процесс, в котором народ был приглашён в качестве статиста. Голосование было спроектировано так, чтобы результат был заранее определён, а функция народа сводилась к тому, чтобы присутствовать. Это тире. Народ — (пауза) — власть. Где между этими словами стоит не дефис тождества, а тире несоответствия.
— Ты всё сужаешь к одной точке, — возразил Кирилл. — А я говорю о принципе. Принцип народовластия...
— Принцип — это то, что написано в учебниках, — перебил Максим. — А тире — то, что написано на стене. И на стене — не учебник.
Они замолчали. Вдалеке проехал автобус, и его двигатель издал звук, который одним словом можно описать как «пердит», и это было единственным наблюдением, по которому оба мысленно согласились, не зная об этом.
Потом проехал ещё один. Тот же маршрут.
Кирилл посмотрел на часы. Было без четверти девять. Собеседование должно было начаться в девять, но дверь в подъезд, где предположительно находился офис, была закрыта, и ни одного признака жизни за ней не наблюдалось. Это создавало ощущение, что собеседование — такая же надпись на стене: формально существует, фактически — текст без контекста.
— Хорошо, — сказал Кирилл, переходя в наступление. — Если тире — это дистанция, то что, по-твоему, означает эта надпись? Что народ и власть — по разные стороны? Что они враги?
— Не обязательно враги. Но и не одно целое. Народ — это те, кто живёт. Власть — это те, кто решает. Иногда эти множества пересекаются, но пересечение — не тождество. Тире фиксирует эту разницу. И это честнее дефиса, потому что дефис — это иллюзия близости. А тире — признание расстояния.
— Ты так говоришь, будто тире — это диагноз.
— Тире — это рентген. А дефис — это фотошоп.
Кирилл засмеялся. Он смеялся редко и неохотно, но когда смеялся — делал это с таким удивлением, будто обнаружил в себе неожиданную деталь, вроде третьей почки.
— А революции? — спросил он, вернувшись к наступлению. — В семнадцатом году народ взял власть в свои руки. Это был дефис, реализованный на практике.
— В семнадцатом году, — сказал Максим, — народ не взял власть в свои руки. Народ оказался в руках у тех, кто сказал, что представляет народ. Между народом и властью встала партия — прослойка, посредник, монополист. И тире не исчезло. Оно просто сменило владельца. Сначала между народом и царём было тире. Потом — между народом и Политбюро. Теперь — между народом и... — он неопределённо повёл рукой, словно указывая на нечто, окружающее со всех сторон, — этим. Всем. Этим.
Кирилл помолчал. Потом сказал:
— Ладно. А если взять локальный уровень? Муниципальные выборы. Местное самоуправление. ТОСы — территориальные общественные самоуправления. Когда люди сами решают, что у них во дворе — лавка или детская площадка. Это разве не дефис? Народ-власть на микроуровне?
Максим на секунду задумался. Он три года просидел в муниципалитете — достаточно, чтобы видеть, как ТОСы работают на самом деле: на их заседаниях по улице Ленина решение о детской площадке было вписано в протокол до собрания, а голосование стало формальностью. Площадку поставили там, где было удобно подрядчику, а не там, где было удобно детям.
— На микроуровне, — ответил он, — дефис и тире неразличимы. Как планктон: на расстоянии — одно, а под микроскопом — другое. Но надпись на стене — не про лавку во дворе. Надпись на стене — про макро. Про систему. Про то, как устроено целое. И в целом тире неустранимо. Дефис — это частный случай, локальный оптимум, а тире — глобальный аттрактор. Система стремится к тире, а не к дефису.
— Ты сейчас сравнил политику с термодинамикой?
— Я сравнил политику с термодинамикой, потому что и там, и там энтропия возрастает. Разница в том, что в термодинамике это закон, а в политике — выбор.
Кирилл хотел было возразить, но в этот момент створка одного из окон первого этажа, чуть левее входа, со скрипом приоткрылась, выпустив наружу струю тёплого воздуха с запахом растворимого кофе «3 в 1» — запаха, который в иерархии офисных запахов занимает позицию чуть ниже «казённый коридор» и чуть выше «туалет на вокзале». Это означало, что в здании есть жизнь.
Жизнь, впрочем, не торопилась.
                ***

        III. О минусе, или Вычитание как онтология

К ним подошёл мужчина.
Он появился со стороны подъезда — того самого, за которым предположительно скрывался офис «Горизонта», — и шёл с такой неторопливой уверенностью, с какой ходят люди, знающие, что они здесь единственные, кому не нужно ждать. На вид ему было лет пятьдесят пять, но в России возраст определяется не по паспорту, а по уровню усталости во взгляде, и по этому критерию ему было лет двести.
Он был одет в серый свитер и тёмные брюки — одежда, которая означает «мне всё равно», но с академическим акцентом. В руке он держал бумажный стаканчик с кофе, и кофе в нём уже остыл, о чём мужчина знал, но продолжал держать — не потому что собирался пить, а потому что стаканчик выполнял функцию якоря, удерживая руку в социально приемлемом положении.
— Минус, — сказал он.
Они обернулись. Он стоял перед ними, чуть сбоку, и смотрел на стену — на свою старую работу: с удовлетворением, лёгким стыдом и профессиональным интересом к тому, как она пережила время.
— Простите? — сказал Кирилл.
— Знак. Это не дефис и не тире. Это минус.
Максим прищурился.
— Минус — это математический знак, — сказал он тоном, каким обычно констатируют очевидное, но с подозрением, что его сейчас окунут.
— Именно, — кивнул мужчина. — Математический. Знак вычитания. «народ минус власть» — это операция. Народ, из которого вычли власть. Народ, лишённый власти.
Он отпил остывший кофе, скривился, но стаканчик не выбросил — привычка, ничего больше.
— Вот смотрите. Дефис — это иллюзия слияния. Тире — это иллюзия дистанции. Оба знака работают в рамках одной метафизики: они предполагают, что народ и власть — два явления, которые соотносятся. Дефис говорит «они одно», тире говорит «они разные». Но минус говорит другое. Минус говорит: было — и нет. Было целое — и вычли. И от целого остался остаток.
Кирилл слушал. Рот его слегка приоткрылся — не от тупости, а от концентрации.
— Любой автократ, — продолжил мужчина, и слово «автократ» он произнёс ровно, без эмоций, — работает по алгоритму вычитания. Сначала из народа вычитают политическую субъектность. Потом — экономическую. Потом — символическую. Остаток — это то, что в политологии называется «население», а в быту — «люди». Население — это народ минус власть. Народ минус субъектность. Народ минус право. Народ минус смысл.
— Погодите, — сказал Максим. Голос у него был не спорящий, а выверяющий — как у человека, который проверяет ступеньку ногой, прежде чем наступить. — Вы говорите «вычитают», будто это всегда кто-то внешний. А если народ сам себя вычитает? Сам отказывается от субъектности — не потому что её отняли, а потому что она неудобна? Вам не приходило в голову, что субъектность — это не то, что отбирают, а то, от чего отказываются?
Мужчина посмотрел на него. Не с удивлением — с интересом, которого здесь не ожидалось.
— Приходило, — сказал он. — И это худший вариант. Потому что когда субъектность отбирают, остаётся обида. А когда от неё отказываются, остаётся ничего. Пустота, в которой сидит усталость. Но это не отменяет операции. Отказаться от субъектности — это не отменить вычитание, это сделать его добровольным. Это, если угодно, минус с подписью. Автократ вычитает силой. Демократия вычитает с согласия. Результат один — население.
— Тогда минус — не диагноз, — сказал Максим. — Минус — констатация. Вы описываете не болезнь, а физиологию. Власть существует — значит, вычитание существует. Это не особенность автократии, это условие существования власти как таковой. Убери вычитание — и власть станет чем-то другим. Не властью.
Мужчина помолчал. Он не кивнул — он обдумывал.
— Да, — сказал он наконец. — Власть — это всегда вычитание. Но вопрос не в том, есть ли оно, а в том, сколько вычитают. Всю субъектность — или часть. Можно вычитать так, что остаток сохраняет право на голос. Можно — так, что остаток сохраняет право на дыхание. Разница между этими режимами и есть то, что мы называем политической свободой. Но вычитание не прекращается никогда. Это не значит, что все режимы одинаковы. Это значит, что все они работают в одном поле.
— А вы из тех, кто считает, что всю? — спросил Максим.
— Я из тех, кто считает, что тенденция — в эту сторону. Система стремится к максимальному вычитанию, потому что максимальное вычитание — это максимальная устойчивость. Население устойчивее народа. Населением управлять проще, чем народом. Народ задаёт вопросы. Население — нет.
— Возьмите современность, — продолжил он. — Цифровизация. Электронное правительство. Услуги онлайн. Что это, по сути? Вычитание последнего канала прямого человеческого контакта между народом и государством. Раньше, чтобы получить справку, ты шёл в учреждение, стоял в очереди, разговаривал с клерком. Клерк был урод, очередь была длинная, но ты находился в пространстве власти. А теперь ты кликаешь кнопку. Власть стала интерфейсом, а интерфейс — это стена между пользователем и тем, что за ней. Ты больше не участник — ты пользователь. А пользователь не имеет субъектности. Он имеет аккаунт.
Он сделал паузу и посмотрел на них с выражением, которое можно было бы назвать отеческим, если бы отеческое выражение не было в русской культуре стойко ассоциировано с опасностью.
— Иван Грозный. Опричнина. Что это было, по-вашему?
Кирилл, который был филологом и к истории относился как к приложению к литературе, промолчал. Максим, который к истории относился серьёзно, ответил:
— Репрессии. Террор. Уничтожение оппозиции.
— Вычитание, — поправил мужчина. — Грозный вычитал из народа те части, которые обладали избыточной субъектностью — боярство, земское самоуправление, независимые институты. Остаток — крестьянство, прикреплённое к земле, лишённое политического бытия. Народ минус боярство минус земщина минус вольность минус право на голос. Результат: население.
— Красиво, — сказал Кирилл. — Но линейно. Вы рисуете прямую от Грозного до цифровизации, как будто ничего между ними не было. А как же революции? Восстания? Когда народ возвращает себе субъектность?
Мужчина посмотрел на него — и в этом взгляде был не снисходительный интерес, а узнавание: человек, который задал вопрос не для спора, а потому что ему важно.
— Революция — это не возвращение. Это смена вычитателя. Старый вычитатель истощается, и на его место приходит новый, который начинает вычитать с большей эффективностью, потому что имеет мандат. Мандат — это разрешение народа на собственное вычитание. Декларация прав, конституция, выборы — всё это инструменты мандата. Народ вручает власть, и власть тут же начинает её вычитать.
— Не потому что злая? — спросил Кирилл.
— Не потому что злая. Потому что такова топология: власть — это вычитающая функция. Она не может не вычитать. Это её природа. Точно так же, как огонь не может не жечь.
— Это цинизм, — сказал Кирилл.
— Это топология, — ответил мужчина. — Цинизм — это когда тебе смешно. А мне не смешно.
Максим молчал. Не потому что ему нечего было сказать — потому что он переваривал. Его собственный цинизм, который он считал радикальным, только что оказался недостаточно радикальным, и это было ощущение сродни тому, что испытывает человек, всю жизнь считавший себя бедным, а потом увидевший нищего: стыд, жалость и лёгкое головокружение от перспективы.
Но он не собирался сдаваться.
— Допустим, — сказал он. — Допустим, вычитание — природа власти. Тогда ваш минус не содержит протеста. Он содержит описание. Вы не возмущены — вы констатируете. А констатация без возмущения — это соучастие. Вы написали на стене не «народ минус власть», а «народ-власть», и ждёте, пока кто-то догадается, что там минус. Это не честность. Это игра в честность. Честность — это написать минус. Буквально. Наряду с «народ» и «властью». А вы написали чёрточку и ждёте, пока другие решат, что это.
Мужчина медленно поставил стаканчик на край лавки. Он смотрел на Максима — и что-то в его лице изменилось. Не уважение, нет. Скорее — переоценка. Он явно не ожидал, что ему укажут на противоречие в его собственной позиции.
— Ты прав, — сказал он. И перешёл на «ты» незаметно, как меняют обувь, входя в дом. — Я написал чёрточку. Не дефис, не тире, не минус. Чёрточку. Потому что минус — это тоже интерпретация. Моя интерпретация. А я не хочу навязывать. Я хочу, чтобы спросили.
— И много спрашивают? — спросил Кирилл.
— Нет. Вы — вторые, кто спорил. За три года. Из примерно восьми тысяч, кто мимо проходил. Сто сорок остановились. Четверо задумались. Двое спорили. Вы.
Он сказал это без гордости и без горечи — с интонацией человека, сообщающего статистику, в которой он не виноват и которую не может изменить.
— А остальные сто тридцать шесть? — спросил Максим.
— Прочитали и пошли дальше. Как читают расписание автобусов. Без вопроса.
— И вы считаете, что два спорщика из восьми тысяч — это результат? — В голосе Максима не было сарказма. Была усталость.
— Я считаю, что это данные. Результат — когда данные меняют что-то. Пока ничего не изменили. Но я не умею по-другому.
Кирилл и Максим переглянулись. В их взглядах произошёл обмен, который в семиотике называется «сдвиг референции» — момент, когда предмет разговора перестаёт быть абстракцией и становится фактом, а собеседник перестаёт быть оппонентом и становится автором.
— Вы?.. — начал Кирилл.
— Я, — подтвердил мужчина. — Я написал это три года назад. Белой краской. В три часа ночи. Краска из строительного магазина, триста рублей. Это самое дешёвое высказывание в моей жизни, и, как ни странно, самое честное.
Он помолчал. Потом сказал, уже без преподавательского тона — а так, как говорят с людьми, которым не нужно объяснять базу:
— Знаете, что меня поражает? Все, кто спорили, спорили о дефисе или тире. Никто не спросил: а можно ли восстановить вычитанное? Можно ли вернуть минус в плюс? Можно ли снова стать народом, а не населением?
— И можно? — спросил Максим.
— Не знаю, — сказал он. — Я Андрей Петрович. Тот самый, к кому вы, собственно, пришли. Но ответа у меня нет. Есть только работа, на которую вы претендуете. Не отвечать. Спрашивать. Заставлять спрашивать. Дефис — это когда тебе дали ответ и ты его принял. Тире — это когда тебе дали ответ и ты его отверг. А минус — это когда ты понял, что ответ — это вычитание, и задал вопрос: кто вычитает и зачем?
                ***

        IV. Эпилог, или Собеседование как метафора

Андрей Петрович открыл дверь в подъезд. За ней оказался коридор с запахом, который однозначно указывал на то, что где-то рядом варят пельмени, а где-то дальше — покрасили стену, и эти два запаха, смешиваясь, создавали третий, не имеющий названия, но устойчиво ассоциирующийся со словом «Россия».
— Ну что, — сказал он, — пойдёмте. Только учтите: собеседования не будет.
— Не будет? — переспросил Кирилл.
— Было. Уже. На лавке.
Он поднялся по лестнице, и его шаги гулко отдавались в подъезде, как удары метронома, отсчитывающего время, которое никуда не ведёт, но без которого нельзя.
Кирилл и Максим переглянулись. Потом посмотрели на стену. Потом друг на друга. Потом снова на стену.
Надпись была та же. Но знак, который утром был дефисом, потом стал тире, а потом минусом, — теперь, в сером свете осеннего утра, выглядел просто как короткая белая чёрточка на грязной стене. Знак без денотата. Знак, означающий ровно столько, сколько в него вложат. Пустой контейнер, который заполняется тем, что рядом — как флакончик, в котором не духи, а пустота, но пустота, имеющая форму.
И в этой форме — вся разница.
— Идёте? — крикнул Андрей Петрович сверху.
Они пошли.
Дверь за ними закрылась. На стене осталась надпись. Ветер шевелил ветку сирени, и тень от ветки ложилась на буквы, и казалось, что знак между «народ» и «власть» то появляется, то исчезает — будто он не написан, а мерцает, как всё настоящее в этом городе, в этой стране, в этом мире, где знак — это не пунктуация, а вопрос, а вопрос — это единственная форма власти, которую нельзя вычесть.
                ***

        Послесловие

Кирилл получил работу. Максим тоже — Андрей Петрович нашёл способ протащить вторую ставку через смежный проект, о чём не сообщил ни одному из них до первого рабочего дня. Они проработали в «Горизонте» восемь месяцев, после чего центр потерял финансирование, потому что в заявке на грант, которую писал Андрей Петрович, была допущена опечатка: вместо «формирование гражданской субъектности» было написано «формирование гражданской субъективности». Разница, по мнению комиссии, была существенной. Субъектность — это когда действуешь. Субъективность — это когда чувствуешь. А чувства, как известно, финансированию не подлежат.
Андрей Петрович после закрытия центра устроился в школу учителем обществознания, где на первом же уроке написал на доске «народ-власть» и попросил учеников объяснить знак. Двадцать шесть восьмиклассников посмотрели на доску с выражением лица, которое в восьмом классе является нормой, а у взрослого человека было бы поводом для медикаментозного лечения.
Надпись на стене дома на улице Мира просуществовала ещё два года, после чего её закрасили — не потому что кто-то разобрался в знаке, а потому что дом попал в программу благоустройства, и стены привели в порядок. Краска была серая. Тот самый серый, который и небо, и казённое учреждение, и всё, между чем нет зазора, а есть только минус.
Хотя, может быть, дефис.
Или тире.
Зависит от того, кто читает.


Рецензии