Народ - власть

               НАРОД-ВЛАСТЬ

                трактат о знаке, не имеющем денотата

                ***

Утро выдалось такого качества, какое в метеосводках принято называть «удовлетворительным» — то есть таким, при котором удовлетворительным назвать его может лишь человек, никогда не выходивший на улицу. Серое небо висело над панельной пятиэтажкой на улице Мира с тяжестью нерешённого онтологического вопроса, и казалось, что оно не столько отражает погоду, сколько констатирует факт: всё плохо, но это нормально.

Кирилл сидел на лавке и ждал. Ждал он, если быть точным, собеседования на позицию «координатора молодёжных инициатив» в неком «Центре гражданских практик „Горизонт"» — название, которое само по себе было неплохим упражнением по постмодернистской семантике, поскольку ни горизонта, ни практик, ни, тем более, гражданственности в этом центре не наблюдалось, зато наблюдалось помещение на первом этаже, табличка и человек по имени Андрей Петрович, который, по слухам, когда-то работал в администрации, а потом — то ли ушёл, то ли его проводили, и с тех пор занимался тем, что писал заявки на гранты и получал их с регулярностью, вызывающей у коллег глубокое уважение и лёгкую тошноту.

Рядом с Кириллом сидел второй соискатель — Максим. Он был из тех людей, которые в любой ситуации выглядят так, будто их только что вызвали на допрос, а потом отпустили с извинениями, но осадок остался. На коленях у него лежала папка с документами, и он периодически её поглаживал, как кошку.

Они молчали уже минут семь, что по негласному этикету собеседования было допустимо, но по человеческим меркам — невыносимо. И тогда Кирилл поднял глаза на стену.

На стене, чуть выше уровня окон первого этажа, чьей-то рукой — уверенной, почти каллиграфической — было выведено белой краской:
"НАРОД - ВЛАСТЬ"

— Интересно, — сказал Кирилл, не потому что ему было интересно, а потому что молчание стало физически ощутимым, как давление в ушах при взлёте.

Максим посмотрел на стену, потом на Кирилла, потом снова на стену, как человек, которому показали фокус и который теперь ждёт, когда появится утка.

— Дефис, — сказал Кирилл.

— Тире, — сказал Максим.

Их взгляды встретились с такой силой, будто оба одновременно нажали на курки мысленных пистолетов и обнаружили, что стреляют друг в друга холостыми.

                ***

        I. О дефисе, или Тождество как утопия

Кирилл поправил очки. Очки он носил не потому, что плохо видел, а потому, что в них, по его расчётам, выглядел на двадцать процентов умнее — цифра, полученная им эмпирическим путём во время университетских семинаров, где без очков его вызывали к доске в два раза чаще.

— Дефис, — повторил он с интонацией, которая подразумевала, что любой иной ответ является не просто ошибкой, а симптомом глубокой когнитивной дисфункции. — Дефис, и вот почему. Дефис в русском языке — это знак соединения. Он не разделяет, а связывает. «народ-власть» — это не «народ» и «власть» как два отдельных объекта, а единый семантический комплекс, где одно есть другое. Народ есть власть. Тождество. Буквальное, не метафорическое.

Максим слушал с выражением лица, которое у дрессировщиков называется «нейтральная позиция хищника» — когда зверь не нападает, но и не расслабляется.

— Дефис — это орфографический знак, — продолжал Кирилл, входя в то состояние, которое его преподаватель по философии называл «герменевтическим экстазом», а одногруппники — «душнилой». — Он стоит внутри слова. Он не между словами, а внутри. Это значит, что «народ» и «власть» — не два слова, а одно. Сложное, составное, но одно. Как «сине-зелёный» или «жёлто-красный». Один концепт, упакованный в два корня.

— Ты сейчас сравнил власть с цветом, — заметил Максим.

— Я сравнил структуру, а не содержание. Содержание — в том, что народ не просто имеет власть, а является ею. Это субъектность. Дефис здесь работает как знак онтологического тождества.

Кирилл откинулся на спинку лавки. Доска была холодная и шершавая, и через куртку ощущалась фактура дерева, выкрашенного в зелёный цвет — цвет, который в русской культурной традиции устойчиво ассоциируется либо с казённым учреждением, либо с унитазом, что, по мысли некоторых социологов, было не случайно.

— Возьми афинскую демократию, — сказал он. — Полис. Экклесия. Собрание свободных граждан, которые голосованием решают вопросы войны, налогов, законов. Там нет промежуточного звена. Гражданин не делегирует власть — он её осуществляет. Дефис. Народ-власть, без зазора.

— В Афинах, — мягко сказал Максим, — рабы не голосовали. Женщины не голосовали. Метеки не голосовали. Так что «народ» там был довольно специфический. Примерно процентов пятнадцать от населения.

— Это не отменяет принципа.

— Это отменяет народ.

Кирилл моргнул. Аргумент был прост, как молоток, и действовал так же.

— Хорошо, — сказал он, переключаясь на следующую линию обороны с ловкостью, достойной бронетехники. — Новгородское вече. Там тоже народ собирался и решал.

— И звонарь решал, когда звонить, — кивнул Максим. — А кто платил звонарю? Бояре. Вече — это красиво, но за ним стояла экономика. Народ на вече не власть, а ресурс. Дефис здесь — это не знак тождества, а знак идеологического желания. Ты хочешь, чтобы народ был властью, и поэтому читаешь дефис. Но желание не порождает реальность. Если бы дефис порождал реальность, мы бы давно жили в «коммунизьме», где плюс стоит между человеком и человеком.

Кирилл открыл рот, чтобы ответить, но понял, что его только что обвинили в идеализме, а в интеллектуальных кругах, где он вращался, это было хуже, чем быть уличённым в каннибализме. Каннибала ещё можно понять — голод, традиции, экзистенциальная необходимость. Идеалист — нет.

— Я не идеалист, — сказал он с достоинством. — Я просто читаю текст так, как он написан.

— Как ты думаешь, что он написан.

                ***

        II. О тире, или Дистанция как реальность

Максим положил папку на лавку рядом с собой. Папка была серая, канцелярская, и на ней шариковой ручкой было написано «РЕЗЮМЕ», что в данном контексте звучало как название испанского фильма — с той же долей экзистенциальной тоски и с той же уверенностью, что финал ничего не разрешит.

— Тире, — сказал он. — Не дефис, а тире. И вот почему.

Он говорил не торопясь, с такой интонацией, будто объяснял ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку, но уже в сотый раз и потому слегка раздражён.

— Тире — это знак препинания между словами. Не внутри. Между. Оно разделяет. «народ — власть» — это два слова, два понятия, и между ними — дистанция. Это не тождество, а отношение. И отношение это — не «народ есть власть», а «народ — власть», где после тире подразумевается продолжение. Народ — власть чему? Или: народ — власть, как два полюса.

— Это бред, — сказал Кирилл.

— Это синтаксис, — ответил Максим. — Бред и синтаксис часто совпадают, но это не делает синтаксис бредом, а бред — синтаксисом. Просто некоторые люди не различают.

Он достал из папки ничего, просто коснулся её, как талисман, и продолжил:

— Смотри. Тире в русском языке выполняет несколько функций. Первая — разделение подлежащего и сказуемого, когда нет глагола-связки. «Париж — столица Франции». То есть «Париж есть столица». Но «народ — власть» в этой схеме работало бы только если «власть» — сказуемое. А «власть» — существительное. Значит, это не сказуемое, а второй субъект. И тире между ними — не знак тождества, а знак противопоставления или соотнесения. Как «человек — общество». Или «свобода — ответственность».

Кирилл слушал, и лицо его медленно приобретало выражение человека, который увидел, как его любимую теорию переехал трамвай, а водитель трамвая ещё и посигналил.

— Вторая функция, — продолжал Максим, входя в ритм, — интонационная. Тире — это пауза. Пауза между двумя словами означает, что между ними что-то есть. Пропуск. Незаполненность. Народ... пауза... власть. Между ними — пропасть. Это и есть реальность. Народ и власть существуют как две сущности, и между ними — тире, то есть расстояние, зазор, невозможность совпадения.

— Ты романтизируешь цинизм, — сказал Кирилл.

— Я документирую его.

Максим посмотрел на стену так, как смотрят на свидетеля, который в суде сказал правду, но правду, от которой всем стало хуже.

— Вот тебе примеры. Референдум две тысячи двадцатого года по поправкам к Конституции. Формально — воля народа. Фактически — процесс, в котором народ был приглашён в качестве статиста. Голосование было спроектировано так, чтобы результат был заранее определён, а функция народа сводилась к тому, чтобы присутствовать. Это тире. Народ — (пауза) — власть. Где между этими словами стоит не дефис тождества, а тире несоответствия.

— Ты всё сужаешь к одной точке, — возразил Кирилл. — А я говорю о принципе. Принцип народовластия...

— Принцип — это то, что написано в учебниках, — перебил Максим. — А тире — то, что написано на стене. И на стене — не учебник.

Они замолчали. Вдалеке проехал автобус, и его двигатель издал звук, который в фонетике называется «глухой велярный фрикатив», а в просторечии — «пёрдит», и это было единственным наблюдением, по которому оба мысленно согласились, не зная об этом.

Кирилл посмотрел на часы. Было без четверти девять. Собеседование должно было начаться в девять, но дверь в подъезд, где предположительно находился офис, была закрыта, и ни одного признака жизни за ней не наблюдалось. Это создавало ощущение, что собеседование — такая же надпись на стене: формально существует, фактически — текст без контекста.

— Хорошо, — сказал Кирилл, переходя в наступление. — Если тире — это дистанция, то что, по-твоему, означает эта надпись? Что народ и власть — по разные стороны? Что они враги?

— Не обязательно враги. Но и не одно целое. Народ — это те, кто живёт. Власть — это те, кто решает. Иногда эти множества пересекаются, но пересечение — не тождество. Тире фиксирует эту разницу. И это честнее дефиса, потому что дефис — это иллюзия близости. А тире — признание расстояния.

— Ты так говоришь, будто тире — это диагноз.

— Тире — это рентген. А дефис — это фотошоп.

Кирилл засмеялся. Он смеялся редко и неохотно, но когда смеялся — делал это с таким удивлением, будто обнаружил в себе неожиданную деталь, вроде третьей почки.

— А революции? — спросил он, вернувшись к наступлению. — В семнадцатом году народ взял власть в свои руки. Это был дефис, реализованный на практике.

— В семнадцатом году, — сказал Максим тоном преподавателя, которому задали вопрос из учебника, но он знает, что учебник врёт, — народ не взял власть в свои руки. Народ оказался в руках у тех, кто сказал, что представляет народ. Между народом и властью встала партия — прослойка, посредник, монополист. И тире не исчезло. Оно просто сменило владельца. Сначала между народом и царём было тире. Потом — между народом и Политбюро. Теперь — между народом и... ну, — он неопределённо повёл рукой, словно указывая на нечто, окружающее со всех сторон, — этим. Всем. Этим.

Кирилл помолчал. Потом сказал:

— Ладно. А если взять локальный уровень? Муниципальные выборы. Местное самоуправление. ТОСы — территориальные общественные самоуправления. Когда люди сами решают, что у них во дворе — лавка или детская площадка. Это разве не дефис? Народ-власть на микроуровне?

— На микроуровне, — ответил Максим, — дефис и тире неразличимы. Как планктон. На расстоянии — одно, а под микроскопом — другое. Но надпись на стене — не про лавку во дворе. Надпись на стене — про макро. Про систему. Про то, как устроено целое. И в целом тире неустранимо. Дефис — это частный случай, локальный оптимум, а тире — глобальный аттрактор. Система стремится к тире, а не к дефису. Это базовая термодинамика власти.

— Ты сейчас сравнил политику с термодинамикой?

— Я сравнил политику с термодинамикой, потому что и там, и там энтропия возрастает. Разница в том, что в термодинамике это закон, а в политике — выбор.

Кирилл хотел было возразить, но в этот момент створка одного из окон второго этажа со скрипом приоткрылась, выпустив наружу струю тёплого воздуха с запахом растворимого кофе «3 в 1» — запаха, который в иерархии офисных запахов занимает позицию чуть ниже «казённый коридор» и чуть выше «туалет на вокзале». Это означало, что в здании есть жизнь.

Жизнь, впрочем, не торопилась.

                ***

        III. О минусе, или Вычитание как онтология

К ним подошёл мужчина.

Он появился со стороны подъезда — того самого, за которым предположительно скрывался офис «Горизонта», — и шёл с такой неторопливой уверенностью, с какой ходят люди, знающие, что они здесь единственные, кому не нужно ждать. На вид ему было лет пятьдесят пять, но в России возраст определяется не по паспорту, а по уровню усталости во взгляде, и по этому критерию ему было лет двести.

Он был одет в серый свитер и тёмные брюки — одежда, которая в терминологии костюмеров называется «интеллигентная небрежность», а в терминологии обычных людей — «мне всё равно». В руке он держал бумажный стаканчик с кофе, и кофе в нём уже остыл, о чём мужчина знал, но продолжал держать — не потому что собирался пить, а потому что стаканчик выполнял функцию якоря, удерживая руку в социально приемлемом положении.

— Минус, — сказал он.

Они обернулись. Он стоял перед ними, чуть сбоку, и смотрел на стену, как смотрят на свою старую работу: с удовлетворением, лёгким стыдом и профессиональным интересом к тому, как она пережила время.

— Простите? — сказал Кирилл.

— Знак. Это не дефис и не тире. Это минус.

Мужчина произнёс это с такой интонацией, будто сообщал цвет неба — факт, который не требует доказательств, но требует констатации.

Максим прищурился.

— Минус — это математический знак, — сказал он тоном, которым обычно говорят «вода — это мокрая», но с подозрением, что его сейчас окунут.

— Именно, — кивнул мужчина. — Математический. Знак вычитания. «народ ; власть» — это операция. Народ минус власть. Народ, из которого вычли власть. Народ, лишённый власти.

Он отпил остывший кофе, скривился, но стаканчик не выбросил — этот жест содержал в себе всю этику его поколения: потребляй, даже если отвратительно, потому что выбрасывать — расточительство, а расточительство — грех, а грех — это то, во что мы не верим, но всё равно избегаем, на всякий случай.

— Вот смотрите, — продолжил он, и в голосе его появилась нотка, которая в педагогике называется «лекционная», а в быту — «ну сейчас начнётся». — Дефис — это иллюзия слияния. Тире — это иллюзия дистанции. Оба знака работают в рамках одной метафизики: они предполагают, что народ и власть — два явления, которые соотносятся. Дефис говорит «они одно», тире говорит «они разные». Но минус говорит другое. Минус говорит: было — и нет. Было целое — и вычли. И от целого остался остаток.

Кирилл слушал. Рот его слегка приоткрылся, что в его случае было признаком не тупости, а концентрации: он обрабатывал информацию с такой скоростью, что на закрытие рта ресурсов не оставалось.

— Любой автократ, — продолжил мужчина, и слово «автократ» он произнёс без эмоций, как орнитолог произносит «воробей», — работает по алгоритму вычитания. Сначала из народа вычитают политическую субъектность. Потом — экономическую. Потом — символическую. Остаток — это то, что в политологии называется «население», а в быту — «люди». Население — это народ минус власть. Народ минус субъектность. Народ минус право. Народ минус смысл.

Он сделал паузу и посмотрел на них с выражением, которое можно было бы назвать отеческим, если бы отеческое выражение не было в русской культуре стойко ассоциировано с опасностью.

— Иван Грозный. Опричнина. Что это было, по-вашему?

Кирилл, который был филологом и к истории относился как к приложению к литературе, промолчал. Максим, который к истории относился серьёзно, ответил:

— Репрессии. Террор. Уничтожение оппозиции.

— Вычитание, — поправил мужчина. — Грозный вычитал из народа те части, которые обладали избыточной субъектностью — боярство, земское самоуправление, независимые институты. Остаток — крестьянство, прикреплённое к земле, лишённое политического бытия. Народ минус боярство минус земщина минус вольность минус право на голос. Результат: население. А население, в отличие от народа, не нуждается во власти. Оно нуждается в управлении. Это разные вещи. Народ управляет собой. Населением управляют.

— Вы говорите, будто это линейный процесс, — сказал Кирилл, найдя наконец голос. — А как же революции? Восстания? Когда народ возвращает себе субъектность?

Мужчина посмотрел на него с интересом, с каким энтомолог смотрит на муравья, который пытается объяснить ему устройство муравейника.

— Революция — это не возвращение. Это смена вычитателя. Старый вычитатель истощается, и на его место приходит новый, который начинает вычитать с большей эффективностью, потому что имеет мандат. Мандат — это разрешение народа на собственное вычитание. Декларация прав, конституция, выборы — всё это инструменты мандата. Народ вручает власть, и власть тут же начинает её вычитать. Не потому что злая, а потому что такова топология: власть — это вычитающая функция. Она не может не вычитать. Это её природа. Точно так же, как огонь не может не жечь.

— Это цинизм, — сказал Кирилл.

— Это топология, — ответил мужчина. — Цинизм — это когда тебе смешно. А мне не смешно.

Максим молчал. Он молчал с тем особым выражением лица, которое появляется у людей, обнаруживших, что их собственный цинизм был недостаточно радикален — что они были, как выяснилось, оптимистами. Это ощущение сродни тому, что испытывает человек, всю жизнь считавший себя бедным, а потом увидевший нищего: стыд, жалость и лёгкое головокружение от перспективы.

— Возьмите современность, — продолжал мужчина, которому, судя по всему, не требовалось ни приглашения, ни пауз, — Цифровизация. Электронное правительство. Услуги онлайн. Что это, по сути? Вычитание последнего канала прямого человеческого контакта между народом и государством. Раньше, чтобы получить справку, ты шёл в учреждение, стоял в очереди, разговаривал с клерком. Клерк был урод, очередь была длинная, но ты находился в пространстве власти. Ты стоял внутри системы. А теперь ты кликаешь кнопку. Власть стала интерфейсом, а интерфейс — это стена между пользователем и тем, что за ней. Ты больше не участник — ты пользователь. А пользователь не имеет субъектности. Он имеет аккаунт.

Он ткнул пальцем в стену, на которой была написана надпись.

— Я написал это три года назад. Белой краской. В три часа ночи. Краска была из строительного магазина, стоила триста рублей. Это самое дешёвое высказывание в моей жизни, и, как ни странно, самое честное.

Кирилл и Максим переглянулись. В их взглядах произошёл обмен, который в семиотике называется «сдвиг референции» — момент, когда предмет разговора перестаёт быть абстракцией и становится фактом, а собеседник перестаёт быть оппонентом и становится автором.

— Вы?.. — начал Кирилл.

— Я, — подтвердил мужчина. — Андрей Петрович Кравцов. Центр гражданских практик «Горизонт». Тот самый, к кому вы, собственно, пришли.

Он сказал это так, будто констатировал погоду, а не разоблачал себя, но в его голосе была нота, которую трудно было не заметить — нота человека, который давно перестал различать работу и жизнь, публичное и частное, и теперь существует в режиме непрерывного перформанса, где каждый разговор — это и собеседование, и лекция, и исповедь, и спектакль, и нет между ними зазора, как нет дефиса между народом и властью, а есть только минус.

— Три года, — повторил он, глядя на надпись. — Три года эта надпись стоит. За это время мимо неё прошли, я подсчитывал, примерно восемь тысяч человек. Из них остановились и прочитали — сто сорок. Задумались — четверо. Спорили о смысле — двое. Вы — вторые.

Он допил остывший кофе и аккуратно поставил стаканчик на край лавки, с той же бережностью, с какой ставят свечу: не потому что святыня, а потому что ресурс.

— Знаете, что меня поражает? — сказал он. — Все, кто спорили, спорили о дефисе или тире. Никто не спросил: а можно ли восстановить вычитанное? Можно ли вернуть минус в плюс? Можно ли снова стать народом, а не населением?

— И можно? — спросил Максим.

Андрей Петрович посмотрел на него. В его взгляде было что-то от взгляда хирурга, который уже вскрыл, увидел, зашил и теперь отвечает на вопрос родственников «всё хорошо?».

— Не знаю, — сказал он. — Но это и есть работа, на которую вы претендуете. Не отвечать. Спрашивать. Заставлять спрашивать. Дефис — это когда тебе дали ответ и ты его принял. Тире — это когда тебе дали ответ и ты его отверг. А минус — это когда ты понял, что ответ — это вычитание, и задал вопрос: кто вычитает и зачем?

                ***

        IV. Эпилог, или Собеседование как метафора

Андрей Петрович открыл дверь в подъезд. За ней оказался коридор с запахом, который однозначно указывал на то, что где-то рядом варят пельмени, а где-то дальше — покрасили стену, и эти два запаха, смешиваясь, создавали третий, не имеющий названия, но устойчиво ассоциирующийся со словом «Россия».

— Ну что, — сказал он, — пойдёмте. Только учтите: собеседования не будет.

— Не будет? — переспросил Кирилл.

— Было. Уже. На лавке.

Он поднялся по лестнице, и его шаги гулко отдавались в подъезде, как удары метронома, отсчитывающего время, которое никуда не ведёт, но без которого нельзя.

Кирилл и Максим переглянулись. Потом посмотрели на стену. Потом друг на друга. Потом снова на стену.

Надпись была та же. Но знак, который утром был дефисом, потом стал тире, а потом минусом, — теперь, в сером свете осеннего утра, выглядел просто как короткая белая чёрточка на грязной стене. Знак без денотата. Знак, означающий ровно столько, сколько в него вложат. Пустой контейнер, который заполняется тем, что рядом — как флакончик, в котором не духи, а пустота, но пустота, имеющая форму.

И в этой форме — вся разница.

— Идёте? — крикнул Андрей Петрович сверху.

Они пошли.

Дверь за ними закрылась. На стене осталась надпись. Ветер шевелил ветку сирени, и тень от ветки ложилась на буквы, и казалось, что знак между «народ» и «власть» то появляется, то исчезает — будто он не написан, а мерцает, как всё настоящее в этом городе, в этой стране, в этом мире, где знак — это не пунктуация, а вопрос, а вопрос — это единственная форма власти, которую нельзя вычесть.

                ***

        Послесловие

Кирилл получил работу. Максим тоже. Они проработали в «Горизонте» восемь месяцев, после чего центр потерял финансирование, потому что в заявке на грант, которую писал Андрей Петрович, была допущена опечатка: вместо «формирование гражданской субъектности» было написано «формирование гражданской субъективности». Разница, по мнению комиссии, была существенной. Субъектность — это когда действуешь. Субъективность — это когда чувствуешь. А чувства, как известно, финансированию не подлежат.

Андрей Петрович после закрытия центра устроился в школу учителем обществознания, где на первом же уроке написал на доске «народ ; власть» и попросил учеников объяснить знак. Двадцать шесть восьмиклассников посмотрели на доску с выражением, которое в психологии называется «культурный шок», а в педагогике — «обычный вторник».

Надпись на стене дома на улице Мира простояла ещё два года, после чего её закрасили — не потому что кто-то разобрался в знаке, а потому что дом попал в программу благоустройства, и стены привели в порядок. Краска была серая. Цвет — серый. Тот самый, который и небо, и унитаз, и казённое учреждение, и всё, между чем нет зазора, а есть только минус.

Хотя, может быть, дефис.

Или тире.

Зависит от того, кто читает.