Слишком много покойников

*
В детском саду пахнет кашей и безысходностью. Последнюю воплощают Ярик и Гус, доедающие завтрак.

-Те, кто плохо ест, сдооохнууут, - скалится Ярик, плотоядно оглядываясь. Он крупный и сильный. И бесстрашный поэтому.

-Буэээээ - шипит Гус, настоящее имя которого не помнят даже воспитатели. Гус изображает, как его рвёт в мою тарелку.

Есть мне не хочется. Даже не из-за них, просто так. Со мной это часто бывает. Я плачу от запаха каши, от безысходности, от невозможности никому ничего объяснить. Слеза падает в чашку с какао.

-Это яд, - смеётся Ярик. -Сейчас отравишься и сдооохнееешь.

-Ну скоро вы там? - доносится от раздачи. Мальчишки давно всё съели и выпили, а я так и не могу себя заставить проглотить остывший напиток, схваченный мерзкой молочной пенкой.

За моей спиной стоит Пра. Я её не вижу, но знаю, что она там. У неё тупоносые туфли с большими пряжками, тёмные волосы и шляпка-таблетка. Умерла она ещё до моего рождения, так что знакомы мы с ней по фотографиям. И по рассказам бабушки. Бабушка говорит, что у неё был скверный характер, как у всех, кто рождён "скорпионом". Но что они её всё равно любили. А сама Пра рассказала им, как однажды поехала к бывшему мужу, прихватив с собой в сумке топор.
 
Пра качает головой - это я озущаю это не поворачиваясь. Ярик и Гус ей не нравятся.

Наступает другой день. Или тот же самый. Здесь мне трудно их различать. Нас сажают в автобус и увозят из детского сада по зимнему городу. Куда? Мне тревожно. Вдруг мы не вернёмся? Так и вмёрзнем где-нибудь в чёрный зеркальный лёд... Я боюсь холода. И темноты.

Там, куда нас привозят, стены покрыты обоями со странным названием "изоплен". Он такой же, как у меня дома. Это успокаивает. Я хочу рассказать об этом родителям, но их здесь нет, и Пра сейчас тоже нет, но здесь тепло, хоть и немного сумрачно. Вроде бы, всё хорошо, но по дороге я слишком устала, и потому теперь допустила оплошность: отвернулась не вовремя, а Ярик и Гус куда-то спрятали мои чешки, и я не могу их найти.

Я уже знаю, что нас сюда привезли для занятий лечебной физкультурой. Но обе воспитательницы и медсестра смотрят фильм. В глубине небольшого спортивного зала на чёрно-белом экране, где люди похожи на голубые тени, идёт заграничный "Спрут". Он нежно, но крепко обвил их своими щупальцами, и они сидят неподвижно, как заворожённые. Я пытаюсь найти чешки. Сейчас они мне не нужны, но вернуться домой без них и вообще оставить здесь навсегда что-то своё кажется мне немыслимым. Просить кого-то о помощи в голову не приходит, мои мучители не скрывают своего торжества, но тут я останавливаюсь, бросив поиск на полпути. На экране я вдруг вижу нечто, что потом будет очень трудно забыть, что заставит меня просить маму не выключать в комнате свет, но сейчас зима, и мрака кругом в избытке, ведь темнеет так рано... Прямо из телевизора под невыносимо зловещую музыку на меня смотрит кто-то с дыркой от пули во лбу, со страшным распухшим лицом, с остановившимся взглядом.

Раньше я никогда не видела мёртвых. По крайней мере, таких. Даже в кино. И я тоже замираю, цепенею перед этими стеклянными глазами.
Если бы не испуг, я бы заметила, что за окнами совсем рассвело, и что телевизор я вижу из раздевалки, где я их искала, прямо сквозь стену в зал. Это потому, что я выпила какао, в который попала слеза. Или не выпила?.. За окном уже снова темно, теперь от сгустившихся туч и сплошной стены пушистого снега.
*
После ночных снегопадов заросли черёмухи во дворе превращались в волшебный сад. По дороге на музыку и обратно я входила туда и на несколько минут - пока всё не начинало осыпаться и таять - оказывалась посреди того, чего не бывает на свете. После таких дней, а иногда и в другое время мне снился один и тот же сон: ветки цветущих яблонь, только не розовые, а кипенно-белые с серебряными сердцевинами. Наглядевшись на них, не решаясь коснуться, так я и просыпалась, с дыханием, сбившимся от восторга.

Вообще, цветов в моей жизни хватало. В день рождения я получала букетик роз с подмороженными лепестками, от чего те становились призрачными, полупрозрачными. Май тонул в цветущей сирени, которой можно было вдоволь нарвать, забравшись на крышу котельной, и подарить учителям в музыкалке, если перед экзаменами забыла купить что-нибудь поприличней. А когда во дворе проходило прощание с умершим, за похоронной процессией тянулась дорожка из жухлых гвоздик.

-Почему непременно гвоздики? - думала я.

-Живучие и дешёвые, - отвечала мне Пра. И разговор сворачивал по кривой тропе на тот свет, каким он видится атеистам.

-После того, как умрёт, человек пребывает девять дней в раю и сорок дней в аду.

-Почему в аду сорок, а в раю только девять? Откуда такая несправедливость?

-Потому что в жизни плохого всегда больше. Но надо её всё равно любить.

…Дают -бери, а бьют - беги, - говорила Пра. - Это закон. Поймёшь потом, когда вырастешь. И я вспоминала цветы из белого сна, всегда одного и того же, и больше не спрашивала.

Оттолкнувшись от зимнего дна, того, где автобус и изоплен, я устремляюсь вверх, и кто бы знал, сколько снаружи света! Дело к весне! Дряхлые облачка проплывают иногда, заслоняя солнце на миг, но я их не замечаю в счастливом самозабытьи, хотя вижу довольно ясно, как всё вокруг изменилось. Ну не было так до того, как мы встретились. А теперь если осень, то бледное золото и великое множество радуг. Если зима - то снег как сумасшедший накрывает нас пуховыми одеялами. Если весна - то цветение не хуже того, из детства. Про лето вообще молчу, тут не девять дней, а все девяносто два дня сплошного блаженства.

Может быть, именно это и сыграло со мной злую шутку. Я сделалась отсутствующей, отрешённой. Я стала забывать поесть. И приготовить обед. Дома начали появляться его подруги. Просто подруги, совершенно ничего такого. Все как одна во плоти и с нормальным отражением в зеркале. Память моя станоаилась ещё слабее, теперь уже от обиды и тревоги.

Однажды, вернувшись с работы, я наткнулась на стоящий у двери чемодан. По виду он был похож на доисторические чемоданы Пра, я понятия не имела, откуда он взялся. Я открыла его. Там было кое-что из моей одежды, самое необходимое, плед, под которым мы любили греться вдвоём, ожидая начала отопительного сезона, и чешки, купленные мной взамен износившихся тапочек. Из-за двери доносились гитарные взрывы и хохот подруг.

Пра, ни слова не говоря, потянулась за сумкой.

-Не надо, - тихо сказала я.

-Почему? - не поняла Пра.

-Просто не надо, и всё.

За стеной катались бутылки из-под вина и чего-то покрепче. Я видела их, как когда-то - сквозь стену.

-Весёлые поминки - не унималась Пра. - Хочешь знать, что происходит с теми, кого помянули при жизни?

-Нет, - подумав, ответила я.

-Ну, смотри, - Пра пожала плечами и стала собственной тенью.

А я принялась спускаться по старой, холодной лестнице.

Выйдя в зиму, я направляюсь к рынку на самом краю квартала, там, где заканчивается людское жильё и поле смыкается с небом. Беру за наличность связочку хризантем, тряпичных, умильных в своей аляповатости. С ними иду на пустырь, прямо в густые сумерки. У небольшого холмика останавливаюсь, закрываю глаза и пытаюсь как можно чётче представить себе того убитого дядьку из "Спрута".

-Рип, - говорю я морозистой тишине. - Я больше тебя не боюсь. И давай с этим закончим.

-Да отцепись ты от них от всех - буднично изрекает Пра. - Тебе известно, к примеру, что девушка из хорошей семьи, прежде, чем снова выйти замуж, путешествует по Европе?

Я поворачиваюсь и смотрю на неё в упор, что редко делала раньше, потому что лучше всего она видна была краем глаза, а при направленном взгляде облик её расплывался как в запотевшем зеркале. Сейчас же я вижу и пряжки на туфлях, и шляпку-таблетку, и сочувствующие глаза.

-Да, - отвечаю я ей. - Известно. Ничего не имею против.

Цветы давно провалились куда-то в снег, а мы так и стоим на самой верхней кромке этого снега, пушистой и невесомой, не чувствуя холода, без страхов, без вопросов. И без теней.