Гумус

Разве должно быть так холодно в сентябре? Сентябрь – месяц, когда лето уже умерло, а осень ещё не родилась. Но ветер – зимний.

Я протиснулся через пролом в стекле. Жарко! И так влажно, что трудно дышать. Сладкий запах, даже два: один – нектара, второй – гнили. Большие листья, все в блестящих каплях. Всюду капает.

Я задел лист плечом, и на куртке остался липкий след.

Кап-кап-кап. Это всё, что я слышу.

Я оглянулся. Пол покрыт плотным ковром из мелких розеток росянки. С потолка свисают кувшинчики с жидкостью – не помню, как они называются – и в них плавают останки насекомых. Стены увиты лианами. Стёкла заросли зеленоватой плёнкой. Свет тоже зелёный, болезненный, почти неоновый. Каждый вдох кажется переслащенным, но на языке остаётся горький привкус. И постоянно кап-кап-кап.

Растений так много, что кажется, будто всего одно – гигантская, сплетённая масса.
И в лёгких сладко, будто они скоро забродят.

Усталость свалила меня на мох. Тоже влажный, и, к тому же, пружинистый, словно я присел на морскую губку. Я ласкал мох ладонями. Во мне разливалось тепло, ленивое, тяжёлое.

Кожа на ногах зачесалась. Я заставил себя встать – это далось труднее обычного. Моё тело оставило на мху тёмный отпечаток. Как прогнивший.

На ладонях – тонкая прозрачная плёнка. Я хотел вытереть их об куртку – всё равно уже грязная – но плёнка сама впиталась в кожу.

Пора в путь.

Я помнил, где был пролом – или думал, что помнил. Из-за слизистой плёнки на стёклах ориентироваться трудно. И постоянно кап-кап-кап.

В какую сторону я ни смотрел, картинка не менялась. Один и тот же зелёный коридор. Та лиана, которую я задел, или уже другая? Как отличить?

Я потрогал стекло – на пальцах осталась мутная, зелёная слизь. Я представил громадных зелёных слизней, пачкающих стены теплицы. Я бы счёл эту картину забавной, но сейчас нет сил на смех.

Я слабел, ноги становились ватными, но я не хотел садиться на мох.

Я ходил туда-сюда, с каждым разом быстрее, будто скорость могла мне помочь. Или будто убегу от кап-кап-кап.

На очередном развороте я ударился о ржавый прут каркаса. Больно. Кровь проступила сквозь порванный рукав.

Капли падали на листья росянки. Противное зрелище, но я не мог оторваться. Росянка медленно свернулась вокруг капель. Там, куда упала кровь, лист начал пузыриться. Лёгкое щ-щ-щ на фоне громкого кап-кап-кап.

Я отшатнулся, и нога ушла в мягкий субстрат. Тёплая жижа крепко обняла мою щиколотку.

Я с силой выдернул ногу. На ней остались длинные белые нити.

А потом посмотрел на ладони. Сморщенные, как после тёплой ванны. И будто покрыты зелёным воском.

Я потрогал своё лицо – липкое, но пластичное. Мне казалось, что вмятины от моих прикосновений не расправились.

Запах гнили усилился. Теперь он казался мне приятным – так пахнет тропический дождь.

Я наклонился к кувшину непентеса – вспомнил название – и в его жидкости увидел зеленоватое существо с тёмными прожилками под кожей. Как корни.

Я просто пища. Уже частично переваренная.

Я опустился на мох коленями. Потом перелёг на спину. Снова морская губка, теплее и мягче любой кровати.

Усики росянки трогают меня за шею и запястья. Это не больно, даже не щекотно. Лёгкое покалывание, тёплое, и мне больше не жарко.
 
Я дышал всё медленнее. Внутри тела тихо хлюпали соки. Я закрыл глаза.

В детстве мне нравилось закапывать руки в тёплый песок, теперь я весь в нём.

На лицо падают капли и стекают в уголки рта. Мне не нужно глотать – влага сама втягивается внутрь. И воздух не нужен – грудная клетка не движется.

Капли падают бесшумно.

Внутри меня что-то растёт. Оно тянется вверх, к куполу, к свету. И это уже не я.