Этот висящий на проводах

Я висел. На проводах. Висел на проводах. Чёрные щупальца опутали ноги и руки, и мне ничего не оставалось, кроме как раскачиваться из стороны в сторону.
Мир был вверх тормашками. Снизу — небо, сверху — люди. Подходили, смотрели на меня своими перевёрнутыми головами. Бабушки в розовых шапочках, мужчины в чёрных куртках, мамы с детьми за ручку. Стояли вверх ногами, подняв головы, и моргали.
Я висел на проводах, и ветер немножко меня качал. Впра-а-аво, вле-е-ево. Всё больше перевёрнутых голов собиралось. Какой-то школьник с рюкзаком на одно плечо достал чёрную пластину-прямоугольник с двумя кружочками в углу и выставил прямо передо мной, словно показывал и ждал реакции. Я молчал. Он всё стоял и ждал, пока я отреагирую или, может, возьму. Но как же я возьму, если я повис на проводах?
Бабушки шушукались. Что-то говорили про какого-то "нарика". У меня уже всё затекло, голова стала тяжёлая. Люди смотрели на меня, как на дурака. Я смотрел на них, как на чудаков. Мы глазели и молчали. Школьник вертел пластину, показывая мне её с разных сторон, делая какие-то жесты пальцами, смеясь. "Какой лох!" — показывал он, улыбаясь и ещё ближе поднося пластину к моему лицу. Так мило с его стороны. Этот "лох", видимо, — очень интересное изобретение. Я бы взял, честно, и грустно даже немножко стало, что не могу принять подарок.
Все стояли неподвижно, полянкой грибов. Я вздохнул. Становилось немного скучно. Уже и голуби меня облюбовали, привыкли к моему присутствию, как к неотъемлемой части архитектуры, садились мне на ноги и на руки. Я их не прогонял — в сущности, я и двинуться не мог. Просто смотрел, как розовые лапки ютятся на моей одежде. Может, они хотят меня отсюда снять?
Толпа сверху немножко загалдела. Все, словно по команде, заозирались и забубнили, закачались, как волны. Прошла минута, и люди единым организмом расступились в стороны, выпучив глаза на широко шагающую персону в чёрном и в кепке со значком. Кепка встала прямо надо мной, задрала голову, и суровые глаза под хмурыми бровями сощурились, разглядывая меня. Ноги расставлены, рука упёрта в бок — вся поза излучала ту самоуверенность, которая свойственна лишь тем, кто точно знает о страхе перед ним народа. Все вытянулись по струнке, притворившись дорожными конусами. А он возмущённо, потерянно озирался по сторонам, потому что вокруг были одни только дорожные конусы, и ни одного взгляда, ни одной головы он не мог найти среди рыжего леса!
Он поднял на меня глаза — на мне, видимо, не было конуса. Может, он упал с моей головы, пока я висел тут вверх тормашками.
— Ты как тут оказался? — угрожающим басом объявил Кепка.
— Упал, — ответил я.
Кепка повёл глазами вверх, проверяя, не с неба ли я упал.
— Откуда?
Я повёл глазами вниз, проверяя, не с неба ли я упал.
— Сверху.
Грудь Кепки высоко поднялась и медленно опустилась в тяжёлом вздохе, а лицо исказилось раздражённым страданием. Ему и правда думалось, что он тут один среди рядов тупых конусов — как жаль мне его вдруг стало!
Он отцепил от пояса рацию и пробормотал в неё несвязное "брвршршв", видимо, на его собственном, кепочном языке. Суровый взор надменно-безразлично окинул Конусоватых. Люди потеснились, ещё больше залезая в узкое горлышко своих конусов — даже школьник спрятал мой подарок под подол куртки, но, когда Кепка отвернулся, опять его достал и принялся мне показывать. Я тихонько качался, а мои друзья голуби где-то рядом с ушами курлыкали, обещая скоро помочь.
Все стояли и чего-то ждали. Облака у моих ног плыли, как будто я был выше неба, хотя на самом деле — ниже.
Мне казалось, голуби уже завздыхали и начали вить вокруг моих ног гнёзда, когда Кепка вернулся. Он так же встал, раздвинув ноги и уткнув кулак в бок, а за ним подъехала большая прямоугольная красная машина, и вышли две жёлтые каски. Кепка лениво указал на меня, и под касками проявились изумлённые лица, как черепахи, вылезшие из панциря.
— Его током не ударит? — одна из касок снова спрятала лицо в панцире.
— Ну если до сих пор не ударило, значит не должно, — отчеканил Кепка.
Второе лицо в жёлтой каске всё ещё пялилось на меня. Я молча пялился в ответ.
— А это как он... туда... — лицо нерешительно указало на меня пальцем. Голос Кепки стал громче, и между словами послышалось раздражённое рычание:
— "Сверху", говорит, упал! Снимать будете?
— Игорь, выдвигай!.. — крикнул первый и осёкся, увидев ещё одного в каске, который выдвигал длинную шаткую лестницу в небо. — Да, её.
— А куда нам?.. — пробубнил, по-видимому, Игорь. Все каски сошлись в одну точку, как муравьи, пытаясь прицелиться лестницей мне в голову.
— Да куда ты!.. — крикнул первый. — К стене давай!
— А этого мы как снимем? — спросил По-видимому-Игорь, делая лестницу длиннее и длиннее. Он смотрел куда-то в сторону, а это страшное железное приспособление всё уходило в небо, вверх, но вниз. Я испугался, что оно заскребёт о лазурно-синюю небесную эмаль, оставляя белые царапины.
— Ну хоть поставь ты её! Да, вот так! — продолжал кричащий. — Полезай!
Полез.
Жёлтый муравей спускался к небу, подбираясь к проводам. Как глупо: все они с потолка пытаются приземлиться ко мне. Почему же они просто не прыгнут на облака?
И вот, муравей уже вырос, стал с меня ростом, стоял слева на крыше и жмурился от ветра. Я покорно ждал своей развязки.
— И как же мне до него... — пробубнил По-видимому-Игорь. На секунду он застыл, а затем крикнул Кепке:
— Может, МЧС вызвать?
— Да просто снимите его уже!! — рявкнул Кепка. По-видимому-Игорь посмотрел на него почти с жалостливым недоумением. С такого расстояния Кепка больше походил на блоху, чем на стража порядка.
Я видел, как сверху собирается всё больше и больше Конусоватых. Они останавливаются, глядят, и в их глазах на мгновение застывает безразличное принятие: "О, этот висит на проводах", такое же, как на лице у Кепки при взгляде на окружающих: "О, у них на головах конусы".
По-видимому-Игорь неуверенно потянул ко мне руки. Лицо под жёлтой каской пожелтело, глаза забегали. Первый его контакт с проводами был как тыканье палкой в полумёртвую осу — укусит или нет? — не укусила. Лицо под жёлтой каской отжелтело обратно. Весь он выпрямился, и его взгляд сделался такой же как у Кепки, словно я — очередной Конусоватый, словно он сам не желтел мгновение назад.
Его каска была передо мной, под ней красное выражение, сосредоточенное и небрежно-раздражённое. Почему-то они все думали, что лицо злого гоблина — синоним профессионализма.
— Сейчас тебя распутаю, держись, — сообщил он.
— За что держаться?
Он поднял на меня глаза, оценил мою совершенно беспомощную позу и смутился:
— Ну, просто... держись.
Он мог не переживать: голуби меня держали.
По-видимому-Игорь стал брезгливо освобождать мои ноги от липких чёрных щупалец. Когда одна нога уже почти вольно коснулась неба, кто-то из Конусоватых тоненько крикнул:
— Да вы чего делаете?! Он же упадёт сейчас и разобьётся!
Я посмотрел вниз (вверх): и правда, я, наверное, разобьюсь. А я не хочу разбиваться!
— Что вы замерли? — отчеканил Кепка. Его голос стал мне уже почти родным.
— Расстелите полотно! — встрепенулся кричащий. Жёлтые каски засуетились, забегали, что-то полезли доставать, сами в себе запутались, переругались, наконец взяли каждый по углу большой салфетки и встали подо мной.
— Правее! — крикнул По-видимому-Игорь.
Встали правее.
— Теперь выше!
Встали выше.
— Вот!.. Так и стойте. А то я за себя тут больше боюсь... — сказал он, или надеясь, что я не услышу, или специально, чтобы я услышал.
Первая нога выпуталась из объятий проводов и откинулась в бок, так что я стал похож на акробата. Зазвенел смех школьника, "лох" стал звонко щёкать. Меня держала уже только одна нога: казалось, или она сейчас порвётся, или вместе со мной упадут оба столба с натянутыми проводами. Голуби не удержат!
Но ждать ни одного из этих вариантов не пришлось. Ослаб последний узел, и я полетел вниз, то есть вверх, то есть на большую салфетку, отдаляясь от неба.
Мгновение, и мир пришёл в себя. Когда я поднялся на ноги, тяжесть резко ушла из головы в ноги, всё закружилось, и я чуть не свалился на месте. Вокруг меня собрались откуда-то взявшиеся лица с белых халатах: они по какой-то причине хотели, чтобы у меня что-то болело. Я лишь нелепо качнулся в сторону, уверяя, что, мол, нет, у этих злюк сегодня несчастливый день.
Облака переместились вверх, асфальт — вниз, люди и дома больше не свисали с потолка, и по началу привыкнуть к этому миру было сложно, когда я уже так сроднился с прошлым. Конусоватые стали расходиться, каски возвращались в машину. Никому уже не был интересен Этот-висящий-на-проводах. Я подумал, что могу наконец отдаться законной свободе, но меня остановил Кепка.
— Документики, гражданин, будьте добры.
Я поднял голову. Теперь я видел его кепку куда хуже, чем хмурые брови и суровые глаза. С такого расстояния он уже вовсе не казался блошкой, и его забавный сердитый нрав перестал казаться таким забавным.
— А у меня их нет.
Он закатил глаза и снова прошептал что-то на своём языке. Мне кажется, ему сложно было говорить на нашем. Что-то было у нас общее: я тоже не очень понимал, как говорить с теми, у кого на головах конусы. Тем более, что школьник ушёл, так и не отдав мне подарок.
— Давай тогда со мной в отделение... — он махнул рукой, будто ему на самом деле было всё равно, пойду ли я за ним. Мы куда-то зашагали. На его спине я увидел написанное большими белыми буквами в красном прямоугольнике "ПОЛИЦИЯ".
В полицейском участке оказалось тихо и пусто. Голубей со мной не пустили, и я попросил их подождать снаружи. Здесь лампы мерцали и гулко вибрировали, пол был грязный, истоптанный. Какая-то бабушка сидела на скамеечке, потрясывалась и гудела моторчиком, сложив руки перед собой, как зайчик, будто держала невидимую сумочку.
Кепка грузно опустился за стол. На деревянной поверхности валялись бумаги, ручки, степлер; старый телефон красовался на углу, трубка безвольно свисала на кудрявом проводе. Небольшой пёстрый календарик с глупым изображением собачки, стоящий как-то боком у степлера, показался мне здесь таким чужим и неуместным, что его стало жалко. Захотелось спрятать под курточку, согреть и принести на такой же пёстрый глупый стол.
— Ну? — закрыв глаза, вздохнул Кепка. Если бы я не ответил, он, наверное, мог бы заснуть. Но куда бы я делся, если бы он заснул? Ждал бы, пока проснётся?
— Ну? — недоумённо проговорил я.
Кепка открыл сердитые глаза.
— На проводах как оказался? — громче сказал он.
Я скосил глаза на чёрную муху, которая ползла по столу, подбираясь к Кепке, как шпион.
— Упал.
— Откуда упал?? — раздражился Кепка. Муха поползла по его рукаву. Я следил за её движением.
— Сверху...
— Откуда — сверху? — он взмахнул рукой, и муха всполошилась, стала кружить вокруг него и громко жужжать. Он наклонился вправо — муха туда же. Он влево — муха влево. Кепка раздражённо помахал рукой у своего уха, как собака, когда чешет лапой, а муха всё от него не отставала. Сквозь зубы проронив "Чёрт тебя...", он громко скрипнул стулом по плитке и отъехал назад. Муха наконец села на стол, тогда Кепка ударил по дереву, но хулиганка увильнула и улетела по своим делам.
Я сидел, спрятав ладони под коленями, и молча смотрел на Кепку.
Он перевёл взгляд на меня и еле заметно порозовел. Его брови снова гордо сдвинулись, он отвёл взгляд и звучно прочистил горло.
— Алкоголь употребляли? — спросил он громче нужного.
— Нет.
— А ну дыхни.
Я дыхнул.
— Наркотики?
— Нет.
Он сощурился, высматривая что-то на моём лице. Затем махнул рукой. Опустил голову, стал для чего-то перебирать бумаги, и мне предстала одна лишь его чёрная кепка. Около минуты мы провели молча, я слушал бумажный шелест, который, наверное, тоже был его отдельным языком. Наступила аккуратная пауза, будто отмеренная секундными часами, и Кепка широким показательным жестом отложил бумаги в сторону.
— Значит, так... — чётко начал он, собираясь продемонстрировать, видимо, всю мощь своей власти, но его прервали:
— Извините... — проскрипел дрожащий голос. — А что там моя сумочка?..
— Женщина, подождите минуту, пожалуйста, — не глядя на старушку, ответил Кепка.
— Вы мне говорили пятнадцать минут подождать, а час прошёл... — хныкала она. — Я же не могу домой пойти, у меня ни денег, ни ключей, ничего с собой...
— Ну так вы скажите консьержу, он же наверняка вас... — не договорил он и вздохнул, взявшись за лоб. — Повторяю, подождите, пока я разберусь, вот, с молодым человеком, — он сделал в сторону меня небрежный жест, как если бы прогонял бездомного пса.
— А сколько мне тут ещё сидеть? — она наклонилась к нему, щуря свои глазки-щёлочки и всё активнее теребя невидимую сумку в руках, словно правда чувствовала её призрак. — Меня дома кот мой ждёт, Васька... Он ж так с голоду и помрёт...
— Жен-щи-на, — отчеканил Кепка, глядя в потолок. — Прошу вас.
— А? — несчастно переспросила она. Кепка секунду помедлил и громко выпалил:
— Замол... Подождите! — Он понизил тон и снова попытался обратиться ко мне: — Так вот, значит...
— Ой, господи, помоги мне, Боже... — ещё пуще задрожал её голос. — Молодой человек, ну вы же... ну смилуйтесь над старой... Ничего уже не слышу, не вижу, прошляпила сумку свою, помогите вы, ради бога... А то помру я так здесь, ох помру-у!..
Кепка всё пытался вставить слово, но старушка не замолкала. В итоге он отчаялся, потёр виски, посмотрел на меня, как на последнюю вшивую собаку, и процедил сквозь зубы:
— Иди уже отсюда!
Я покорно встал, оставляя за спиной дрожащую, как моторчик, старушку и усталого Кепку. Но что-то задержало меня у двери, где был скотчем прилеплен лист с надписью "НА СЕБЯ".
— Бабушка, а где вы сумку оставили?
Своей фразой я будто сломал их устоявшуюся гнетущую атмосферу. Кепка злобно зыркнул на меня, явно указывая на выход, а старушка заглушила свой моторчик и застыла, только причмокивая губами.
— Ой, молодой человек... Да вот... в парке гуляла, да и оставила... А уж где — сама забыла...
— А я там на проводах висел, — я хмыкнул, открыл дверь и упёрся одной ногой в плитку, балансируя в этой полуакрабатической позе. — Мне вверх тормашками мир лучше видно. Может, и сумку вашу видел. Не хотите прогуляться? Поищем.
— Ох... ох... — она засуетилась, снова загудела, но уже веселее; подскочила со стула и засеменила на месте. — Да, да, пойдёмте. Храни вас Бог, молодой человек!..
Я придержал для неё дверь. Она вышла, и я остался на секунду посозерцать совсем пустое отделение, откуда даже муха улетела, только угрюмый Кепка что-то писал за столом. Он старательно делал вид, что не замечает ни ухода старушки, ни моего взгляда.
— До свидания, гражданин полицейский, — сказал я. Уж не стал называть Кепку по имени: неприлично как-то. Хотя за это время мы почти стали друзьями.
— Иди, иди... — он лениво махнул рукой. — На две проблемы меньше... — пробубнил он.
Я шагнул на улицу.
— Эй, где моя рация?
Я шагнул обратно. У Кепки, наверное, есть магнит. Или просто так работает дружба.
Кепка похлопал себя по бокам, как будто собрался танцевать, но лицо его явно не отражало желание исполнить какое-нибудь фламенко.
— Ты... Этот! Ты стащил мою рацию! — он покраснел, его плечи превратились в квадрат.
— Простите.
— Что "простите"-то? Где она?! — он так злился! Ещё бы: я бы тоже злился, если бы у меня отобрали единственную вещь, куда я мог изливать душу на родном языке, а не на этом, человеческом.
— Может быть, её украла та муха?
— Ты издеваешься надо мной?! — его погоны выросли, как огромные бородавки. — Сейчас отправишься в кутузку шутки шутить!
"Кутузка", конечно, звучит очень забавно, и мне бы наверняка там понравилось, но меня уже ждали голуби со старушкой.
— Я обязательно наведаюсь в кутузку в другой раз, — пообещал я.
На улице качались огромные грибы-деревья и стояли дома, как спичечные коробки на ребре. Голуби облепили старушку. Они были рады, что я вернулся, и облепили меня. Они выглядели по-голубячьи несчастно — словно недавно потеряли родное тёплое место.
Кепка вышел следом. Он смотрел на меня так, словно ему хотелось начать кричать на всю улицу, но это было бы слишком привычно, да и старушка-моторчик слезливо тряслась рядом, так что он взмахнул рукой, будто поставил штамп, и пьяно куда-то пошёл.
— Я могу помочь найти вашу рацию... — сказал я ему вслед: друг всё же.
— Мне ничего от тебя не надо! — рявкнул он. У его ног глупо падали на бок голуби, они хлестали его по рукам и по лицу крыльями, перья летели ему в глаза, и он махал руками, повторяя: "Глупые, бесполезные, никчёмные птицы!" Его спина уходила, и ему всюду преграждали дорогу Конусоватые, он нелепо на них натыкался, брезгливо, боязливо оглядывал лица в оранжево-белую полоску, орал "Не потерплю!" и шёл дальше, и опять натыкался...
Я повернулся на гул моторчика.
— Пойдёмте туда. Ваша сумка может быть там.
— А если не там?
— Если не там, то здесь.
— А если не здесь?
— Если не здесь, то там. Мы обязательно найдём её!
Мы отправились туда.
Старушка завела моторчик и отправилась за мной, ощупывая призрак сумочки, словно её руки были металлоискателем — сумкоискателем.
Я услышал, как гул моторчика отстал, и застыл на одной ноге. Я повернул голову.
— Господи, вот мерзость-то...
Старушка грустно остановилась у дороги. На обочине лежал голубь. Его глазик ещё был открыт, но медленно прикрывался. Крылья распластаны, лапки поджаты, и он застыл с гордо поднятым клювиком, словно прощался — с сородичами, с проводами, с землёй.
— Ой, — я наклонился к птице и провёл пальцами по открытой переливающейся грудке.
Бабушка брезгливо вскрикнула:
— Он же мёртвый!
Голубь умер.
— Нет, не мёртвый, — возразил я.
Голубь восстал из мёртвых.
Он оправился, встряхнул оперение, заморгал и улетел.
Я остался смотреть ему вслед, на небо над полицейским участком. Там же я увидел муху с рацией. Я хотел попросить её вернуть вещь хозяину, но кепка сказал, что ему ничего от меня не нужно, поэтому я не стал делать что-то ему на зло. Мы отправились дальше.
Мы шли долго. Мы уже пришли туда, где я висел. Мимо нас проходили Конусоватые, девушка плакала, поглаживая указательный палец, а парень спрашивал: "Когда ты в последний раз видела это кольцо?"
— Когда вы в последний раз видели сумочку? — спросил я.
Моторчик заглох, выхлопнув дымок.
— Я помню, вытряхивала сумку от всякого мусора. С холодами там стали селиться голуби — а у меня в сумочке всегда есть для них хлеб, вот они, негодники, все там и свили себе гнёзда. Я, значит, сумочку перевернула, стала трясти, и они всей гурьбой полетели из неё в разные стороны, так что меня аж отбросило, с ног сбило, и я как повалилась на землю! Я услышала, как из сумочки упало что-то маленькое, что-то визжащее — уж не знаю что, ибо, клянусь Богом, я чуть не схватила инфаркт! А когда поднялась на ноги, то оказалась вот тут, и её, сумочки моей, уже не было...
Я стоял в озере из голубей, и они все покорно ждали моего решения. Я поднял голову, глядя на голубую керамику неба.
— Кажется, нам нужна лестница.