Клад бабы Ули

— Рита, Риточка, Ритуля, Маргарита, вы же меня без ножа режете! – заведующий кардиологическим отделением, седенький толстячок пенсионного возраста, почти падал на колени, заламывая пальчики-сардельки на коротеньких ручках, – На кого же вы меня оставляете? В отделении кроме вас только я, да Павел Иосифович. Но него никакой надежды – в любой момент в запой сорвется, и останутся 28 сердечников и только один врач. Заметьте, сам уже давно предынфарктник.
— Марис Равильевич, не драматизируйте. У нас же ещё есть двое интернов. Способные ребята. Да и Павел Иосифович только из запоя. Как показывает опыт, следующий у него по графику только через два месяца, а я всего на недельку отпуск прошу. У меня бабушка умерла. Я — единственная наследница, с восьми лет её не видела. На похороны уже не успеваю, так хоть посмотреть дом, который от неё остался, с риэлтерами, или уж не знаю с кем, вопросы по продаже порешать.
— А как-нибудь дистанционно это нельзя сделать? У нас прекрасный интернет, можете сколько надо звонить по межгороду. Ну не бросайте меня старика в самый пиковый сезон. За интернами присматривать – сами знаете, ещё больше сил и времени уйдёт, чем если бы сам больных вёл.
— Ну не могу я по интернету. Деревня в глухомани, в Пинежском районе. Там только леса и болота. Люди до сих пор соль в кармане от сглаза носят. Председатель поселкового совета звонил. Говорил, что бабушка перед смертью очень настойчиво просила, чтобы я приехала.
— Ну что с тобой сделать? Езжай, но на неделю, не больше! Чтоб безо всяких «непредвиденных обстоятельств». И лечение по своим пациентам распиши подробно, чтоб интерны не накосячили.
— Распишу, Марис Равильевич. И лично по каждому всё проговорю!
Заведующий устало махнул рукой, и Маргарита пулей помчалась из его кабинета в ординаторскую. Надо успеть передать дела, и прямо из больницы в аэропорт. Самолётом до Архангельска, а потом на такси на ж/д вокзал, поездом до Карпогор.

***
Бабу Улю Маргарита помнила плохо. До четырех лет, маленькая Маргаритка, как называла ее бабушка, была полностью отдана ей на воспитание. Родители пропадали на работе, и когда они возвращались домой, девочка чаще всего уже спала. По выходным дом наполнялся шумными компаниями, и снова родителям было не до неё. Так получилось, что с бабушкой Рита в это время была неразлучна. Но из всех воспоминаний о бабе Уле, сохранились только ее теплые добрые руки и лукавая улыбка на сморщенном старушечьем лице. Сколько ей тогда было? Ну точно уже к семидесяти. Пережившая войну, потерявшая на войне мужа, бабушка с малых лет трудилась на земле в колхозе, и только после выхода на пенсию переехала в город к дочке. В этом чужом и враждебном для нее месте внучка была единственным человечком, с кем общалась баба Уля.

Рита помнила мелодичные песни Пинежья, которые пела ей бабушка, какие длинные сказки рассказывала, как что-то нашептывала перед сном, когда девочка заболевала, и чудесным образом утром болезнь отступала…. А потом отец ушел из семьи к другой женщине, и мама, погоревав немножко, вышла замуж за другого. Лёжа в своей детской кроватке, слышала Рита, как ругались мама с отчимом, и как он категорически заявлял: «Если хочешь, чтоб у нас всё было хорошо, избавься от этой ведьмы, своей матери!». Так баба Уля пропала из Ритиной жизни, и в ее жизни появился хмурый Ленинград, сопливые детские сады, вредная младшая сестра, не любящие детей школьные педагоги и главное – отчим, иначе чем «байстрючкой» её не называющий.

Самолет коснулся своими шасси взлетной полосы аэропорта Талаги, пассажиры пешком отправились в аэровокзал. Рите удалось в числе первых, получить багаж. Такси нашло её само — водитель окликнул, она кивнула, и машина поехала. И уже через полчаса стояла перед кассой вокзала.

— Здравствуйте, на отходящий 668Я до Карпогор есть билеты?
— А куда они денутся? – смешливая кассирша в окошке с интересом посмотрела на Риту – Поезд в том направлении давно полупустой ходит. Если только на промежуточных станциях кто сядет, да вскорости же и выйдет. Вам плацкарт или общий? Пять часов ехать….
— Давайте плацкарт. Может поспать успею.
— Ну это вряд ли, – снова усмехнулась кассирша. – Разве что воздух почище, да народу поменьше. А спальных услуг не предусмотрено, уж извините!

Снова бегом на второй этаж к перрону, от которого уже готов отправиться небольшой в семь вагонов состав. Четвертый вагон прямо напротив выхода. Уф, успела! Только расположилась на своем месте, поезд тронулся.
В вагоне и правда народу было немного. Несколько стариков и старушек, распаковывали свои узелки с бутербродами и варёными яйцами, пара работяг угрюмо пили пиво из зеленоватых бутылок, молодой парень, возможно, студент одного из архангельских вузов, направляющийся на побывку в родные края, женщина с двумя девчушками-погодками, что-то увлеченно рисующими в тетрадке, дородная проводница, первым делом предложившая приобрести «пиво недорого». В ответ на просьбу «чая и, если возможно, печенья какого-нибудь», хмыкнула и принесла кипяток в граненом стакане в потемневшем подстаканнике и сомнительного срока годности вафли.  В качестве особого сервиса пакетик чая и пара кусочков сахара лежали вместе с алюминиевой чайной ложечкой на блюдце со сколотым краем.

Под стук колес снова нахлынули воспоминания. Когда девочке исполнилось восемь лет, её на целое лето сослали к бабе Уле в деревню. Как же радовалась тогда бабушка, каким теплом были наполнено это не всегда ласковое северное лето. Рита до сих пор помнит запах нежных сметанных шанежек, которые пекла ей по утрам бабушка, помнит вкус парного молока, которое давала коза Дашка.  Помнила она и их прогулки в лес, где баба Уля учила ее различать съедобные и несъедобные грибы и ягоды, находить лечебные травы и коренья…. И снова песни, снова сказки…. А еще бабушка по ночам разговаривала со своим погибшим на войне мужем. Рита подсмотрела, как она, усевшись перед старым зеркалом, зажигала черную свечку и шептала заклинания, а потом, накрыв зеркало полотенцем ложилась спать. И обязательно этой ночью во сне к ней приходил ее Коленька.

Вернувшись домой, она взахлеб рассказывала, как ей хорошо жилось с бабушкой в деревне, и что она хочет ещё и ещё приезжать к ней. «Ведьмина порода», – зло процедил отчим, и настрого запретил отправлять внучку к бабушке.

Рита иногда писала письма бабушке, отправляла ей нарядные открытки к каждому празднику, и радовалась каждому ее ответу, накарябанному слабой старушечьей рукой. Старшая школа, новые друзья, а потом институт постепенно свели на «нет» эту переписку. Девушка почти позабыла свою любимую бабушку, но однажды ей еще раз пришлось вспомнить бабу Улю при весьма странных обстоятельствах.
После институтского распределения Рита должна была уехать в соседнюю область, участковым терапевтом, хотя в ее родном городе было более чем достаточно мест по специальности, которой она посвятила всю свою институтскую жизнь. Уже со второго курса она увлеклась кардиологией, и понимала, что три года в сельской больнице не позволят ей вернутся к любимой специальности. Она просто растеряет все навыки. Мама, решительно взяв дочь за руку, повела её на приём к заведующей райздравотделом, своей, как оказалось, двоюродной сестре, племяннице бабы Ули.
Лидия Сергеевна, убеленная сединами, солидная дама представительного вида, иронично посмотрела на свою кузину и её дочь, и впервые открыто высказала ту правду, которую скрывали от нее другие, но о которой она всегда догадывалась:
— Внучка ведьмы решила лечить людей? Надеюсь, не травками и заговорами. Нет уж, помогать я тебе не буду. Не хватало еще мне, заслуженному врачу СССР, марать свое имя общением с родственниками деревенской колдуньи. До сих пора вас не знала, и знать не желаю!

И пришлось бы Маргарите ехать в глухомань, поднимать сельскую медицину, если бы не добрейший Марис Равильевич, которому после выхода на пенсию предложили покинуть кафедру кардиологии — в институте шёл курс на омоложение кадров — и возглавить вновь открывшееся отделение кардиологии в одной из городских больниц. Узнав о мытарствах любимой ученицы, он ребром поставил вопрос перед руководством, и Маргариту Павловну официально перераспределили под его начало.

«Всё-таки непростая была моя бабулечка», – размышляла Рита, почти засыпая на жесткой скамейке плацкарта, – «Наверное поэтому и родственники с ней не общались – боялись. Поэтому и в деревне жила она одна, и стоял двор её чуть в стороне от остальных дворов». И вспомнились ей слова отчима, оброненные невзначай: «Как Юрку твоего сгубила, за то, что ушел от тебя, так и меня сглазит, чего доброго. Уж лучше держи её от нас подальше!».
Незаметно для себя Маргарита задремала.

Под мерный стук колес снилось ей, что это не поезд постукивает своими колесами, а бабушка Уля что-то пишет в своей большой черной тетради, с которой она похоже не расставалась ни днем ни ночью. Поскрипывая ручкой с пером, обмакивая его в темно-синие, как летнее небо вечерами на Пинежье, чернила. Бабушка кажется не замечает никого вокруг. «Скрип-скрип-скрип». Строчка за строчкой заполняется тетрадка. «Стук-стук-стук». Километр за километром поезд мчится навстречу с деревней, где когда-то была счастлива маленькая Маргаритка, навстречу с памятью о бабушке….

— Просыпаемся, девушка! Обратного билета у вас нет. Карпогоры, – Проводница, даже не стараясь быть любезной, выгоняет оставшихся пассажиров, – Если поторопитесь, успеете на автобус до центра.
От станции до центра – три километра по прямой. Прямо из вагона видно село на горе над рекой – деревянные дома, резные наличники, купола церкви Петра и Павла. Ничего не изменилось со времен её детства, разве что часть домов приоделись в модный сайдинг, да появились новое здание больницы, пара магазинов и стало больше гостиниц. За околицей – лес и Пинега. У самого края леса одноэтажная гостиница, так же по моде упакованная в новенький голубой сайдинг. Рита мельком взглянула на него и поняла, что не знает, нравится ей этот цвет или нет. Ей было всё равно.
На автомате Маргарита запаслась нехитрым ужином в готовом закрыться магазине. Голод уже дает о себе знать. Заварила макароны в пластиковой коробочке, и, не ощущая вкуса, съела их. Успела дойти до кровати. И тут же почувствовала, что больше не может. Не думать, не смотреть, не дышать. Комната качнулась, и ушла вниз. Рита не успела даже лечь — сон накрыл её раньше.

Завтра рано вставать. Как-то еще нужно добраться до Суры, а это сто километров по грунтовке….

***
Утро разбудило Маргариту ярким солнцем и пеньем птиц – прямо за гостиницей начинался лес. Наконец-то девушка смогла подробно разглядеть номер, в котором она провела ночь. Довольно просторная двуспальная кровать, на которой она провела ночь – не раздеваясь, раскинувшись звездочкой, стол, стул, старенький телевизор, большое зеркало без рамы…. Стук в дверь.
— Милая, вы завтракать будете? Я кашку сварила – пшенную, на молоке – дежурная по гостинице, немолодая женщина, немного напоминающая ее маму, умершую два года назад.
— С удовольствием, – маленький провинциальный сервис растрогал ее до слез.
А какой же вкусной была каша! Маргарита снова вспомнила лето, которое провела с бабой Улей и такую-же вкусную кашу с молоком и творогом, томимую в большой деревенской печи.
— Скажите, а до Суры я на чем могу доехать?
— До Суры…? – дежурная удивленно вскинула брови, – а зачем тебе, милая, туда? Место не очень хорошее. Моя бабка её иначе, как «Сура Поганая» не называла. Рассказывала, как там чудь белоглазая резала идолов на деревьях. Когда по делам фельдшерским приходилось ей ездить в те места, всегда в карман четверговую соль клала от сглаза. Не боишься, что какая-нибудь икотница красоту свою себе заберет?
— У меня у самой бабушка ведьма, – рассмеялась девушка.
— Да Бог с тобой! – женщина перекрестила Маргариту, – А если без шуток, то можно было бы на монастырском автобусике уехать, но он два раза в неделю ходит. До пятницы ждать придется. А сегодня тебе лучше в администрацию сходить, они подскажут, может кто из коммерсантов на «уазике» товар повезет.

***
Рите повезло. Когда она уже подходила к зданию администрации, у одного из магазинчиков здоровенный мужик в камуфляжном костюме загружал в заляпанный грязью внедорожник ящики с продуктами. Небольшой торг, и за символическую плату «на бензин» и обещание рассказать «новости из жизни столиц», мужик согласился подбросить девушку до Суры, где у него работал один из магазинчиков.  Дорога после сильных дождей превратилась в кашу и понадобилось долгих три часа, чтоб «уазик» наконец-то добрался до места. Всё это время Маргарите, обещавшей развлекать водителя, приходилось больше молчать, слушая похабные анекдоты и песни фальшиво распеваемые неугомонным водителем.

Осталось только переправиться на правый берег и привычной тропинкой до дома бабули. Бабы Ули. Маргарите всегда нравилась эта игра слов. В ней сплелись воедино и её нежное отношение к бабушке и веселый характер старой женщины и та тайна, которую хранила она от посторонних.

На пристани всего один мужчина в рваной телогрейке, возится с мотором старенького, местами покрытого ржавчиной катера.
— Мил человек, в Осаново не переправите? Я заплачу сколько надо.
— А зачем тебе в Осаново, красавица? Там намедни последняя старушка померла. Пустая теперь деревня стоит.
— Это бабушка моя была. На похороны не успела, так хоть с домом попрощаться и на могилку цветы положить.
— Вот оно что! Внучка Ульяны стало быть? А я ее хорошо знал. Пока ФАП у нас в деревне не открылся, все роженицы к её помощи обращались. Вот и я благодаря ей на свет появился. Трудные роды были у мамки. Считай вытащила меня Ульяна Михайловна с того света. Давай отвезу, времени много не займёт. А денег не возьму. Считай, бабка твоя за тебя авансом рассчиталась….
— Но только меня забрать надо будет обратно…. Я думаю завтра.
— Заберу. Почему нет. Я все равно без работы ныне. Рыбным промыслом живу, да охотой. Весь сезон на воде. А с бабушкой твоей у нас бартер был. Я ей продукты привозил, которых она ни в лесу, ни на своём огороде собрать не могла. Муку и крупы в основном. А она мне грибы, ягоды – знала места. Всегда в изобилии это добро у неё было.
Поехали. Уже в дороге продолжили разговор:
— Я слышала, что народ бабу Улю колдуньей называл….
— Ну не знаю, как насчет колдуньи. Повитухой она была лучшей в округе и травами людей лечила. У меня грыжу паховую убрала за один сеанс. Знаю точно, что боялись её люди. Если кто что плохое ей делал или что сказал, не подумав, случались с ним неприятности разные. Глаз у неё был особый. Говаривали, что из самых дальних мест приезжали люди, кто за исцелением, а кто и порчу наслать или приворот сделать. Не знаю, что насчет черных дел, но излеченные от неё уезжали и на монастырь большую жертву оставляли.
Замолчали, думая каждый о своём.
— Ну вот и приехали. Меня, кстати, Михей звать. А тебя то как, красавица?
— Меня Маргарита, дядя Михей
— Маргаритка, значит, – улыбнулся перевозчик, – слышал я от бабки твоей, что ты её единственная и любимая внучка. А насчет дяди зря ты, я же всего на десять лет тебя старше. И на велосипеде тебя по Суре катал, когда вы с бабой Улей за покупками приезжали. Бывай здорова. Завтра к полудню буду тебя ждать на этом самом месте.

***
Оставшись одна, Рита долго стояла на правом берегу реки, среди того, что осталось от деревни Осаново. Перед ней – Пинега, широкая, спокойная. Река лежала перед ней широкой серой полосой, она была не шумной, не быстрой — она текла так, будто знала, что спешить некуда. На другом берегу – Сура. Там, на левом берегу, село жило. Из труб поднимался дым, и он был другим — не горьким, как в городе, а тёплым, хлебным. На фоне серого неба чётко выделялись белые стены монастыря — строгие, тяжёлые, будто вырезанные из самого камня. Здесь был свет, были купола, был крестный ход, монастырь был наполнен историей Иоанна Кронштадтского. Живое село. А вокруг – то, что осталось от деревни её бабки: печные трубы, заросшие дворы, трухлявые брёвна. И где-то в лесу за спиной, на горе – погост, где теперь лежит её бабуля. А ещё дальше, в четырех километрах через болото, – Чупров бор, где на соснах вырезаны лица языческих духов, которым как минимум триста лет, и куда местные не ходят, боятся.
«Бабушкин берег – мёртвый. А тот – чужой, хоть и церковный», — подумала Рита. И тут же одернула себя: откуда у нее эти мысли. С тех пор, как умерла её мама, она считала себя верующей, и, пусть не каждое воскресенье, но старалась появляться в храме.

Она достала телефон, чтобы сфотографировать вид и отправить фото Марису Равильевичу. На экране сообщение «нет сети». И это вдруг поразило сильнее, чем остатки бабулиной деревни. Тишина, стоящая вокруг была настоящей. Она не принадлежала людям. Она была старше их. Старше их гаджетов и бестолковых привычек фиксировать все, происходящее вокруг.

Рита подошла к бабушкиному двору, заросшему травой выше колена и пахнущему прелой листвой и смолой. Под ногами хрустели щепки – в труху рассыпался старенький заборчик, и некому было помочь, починить его. Старый почерневший и покосившийся от времени дом. Рита вдруг отчетливо вспомнила, что и тогда, в последний её приезд он был таким же почерневшим и покосившимся, но тогда он был полон жизни. Теперь же дом стоял немым укором, забывшим свою бабушку родственникам. Ей – предавшей свою бабу Улю, Маргарите. Где-то в лесу за спиной, на горе, погост. Рита не видела его – только угадывала по едва заметной тропе, заросшей черникой и папоротником. «Там лежит её баба Уля, – подумала она, — Те, которая знала, как шептать на воду, как читать знаки в ветре. Та, чей дар теперь должен перейти к ней».
Дверь приперта метлой, никаких замков и запоров – достаточный знак того, что в доме нет хозяев. Рита вошла в дом, и тишина ударила сразу — не как отсутствие звука, а как что-то плотное, будто воздух здесь стоял неподвижно годами. Пахло сухой древесиной, старым железом и чуть-чуть – почти не заметно, – сушёной мятой и ладаном.
На столе, прямо по центру, лежала записка. Не в конверте, не спрятанная, она ждала именно её, и никто не смел покуситься на ее право быть единственной, кому дозволено читать записку. Бумага была желтоватой, плотной, из тех, что бабушка любила – «чтобы не рвалось от воды». Знакомый почерк.
«У меня есть для тебя подарок, но не хочу, чтоб чужие люди его нашли. Поэтому позови меня во сне, я тебе всё покажу».
Рита провела пальцем по буквам, словно проверяя, настоящие ли они. Подняла глаза на зеркало. Оно было тем же – тяжёлое, с потемневшей резьбой по раме, с лёгкой сеточкой трещин в углу. И в нём отражалась не только она – в стекле мелькало детское лицо, которое когда-то пряталось за бабушкиной юбкой.
«Подарок, который нельзя отдать при людях», – повторила Рита про себя.

До вечера еще было достаточно времени. Первым делом Рита направилась на погост, на могилу бабы Ули. Найти её не составило никакого труда. Давно заброшенное кладбище было похоже скорее на лес после пожара – запустение, почерневшие пеньки вместо крестов, заросшие травой тропинки, и одна единственная свежая могилка. Аккуратный желтоватый холмик – кто-то не поленился, довез с берега песочку. Две гвоздики. «Немного было провожающих», – подумалось Рите. Вместо креста – аккуратный столбик с фотографией и годами жизни. С фотографии на нее смотрела её баба Уля, те же самые морщинки у глаз, та же самая хитрая улыбка и глаза…. Эти глаза лучились добротой даже с простенького любительского фото. «Если и была она ведьмой, то самой доброй ведьмой на свете», – подумала Рита и расплакалась. Довольно сдержанная, порой даже холодная в ситуациях, когда ей приходилось спасть жизнь своих пациентов, сейчас она ревела, как маленькая девочка. Навзрыд. Роняя крупные слезы на свежую могилку. Каждая слезинка словно отмеряла дни, когда она должна была быть рядом с бабулей, но забывала про нее. Долго еще над погостом раздавался Ритин плач. И это был единственный звук, нарушавший тихое спокойствие места. Казалось, сама природа благоговейно притихла, не желая мешать прощанию. Затем утих и плач.
Маргарита положила на могильный холмик букетик сорванных по пути полевых цветов, краюху хлеба и произнесла некогда слышанные от бабули слова: «Я за рекой, ты за другой, не видаться нам с тобой. Будь свята, лежи на своем месте». Поцеловала фотографию на могильном столбике и медленно, не оборачиваясь пошла обратно к дому

***
Вечерело. Рита решила не дожидаться полной темноты. Наскоро поела припасенными бутербродами. И решила приступить к обряду. В верхнем ящике комода нашла полотенце. То самое, с красной вышивкой по краям, которым бабуля накрывала свежеиспеченные шанежки. Поднесла к лицу, вдохнула едва уловимый запах домашней выпечки и бабулиных рук. Достала огарок черной свечки – той самой, с помощью которой бабушка призывала во сны своего Коленьку. Было в верхнем ящике еще что-то, завернутое в старый бабушкин платок. Пока решила не трогать, чувствовала – ещё не настало то время. Подошла к старому зеркалу. Стекло потемнело от времени, по углам мелкие трещинки, как паутина, а в центре — её собственное отражение: усталое, с тёмными кругами под глазами.
Девушка положила ладонь на раму – дерево было тёплым, будто дом ещё хранил тепло. Она не стала произносить громких слов. Вместо этого она сказала тихо, почти шёпотом, как тогда, когда просила прощения у бабушки за разбитую чашку:
— Ладно, бабуль. Если ты можешь меня услышать… я здесь. И я готова увидеть.
И, не дожидаясь ответа, она зажгла перед зеркалом свечу и долго всматривалась в слабо мерцающий в полутьме огонек. Пламя свечи, отраженное в зеркале, будто начало жить своей собственной жизнью, росло, множилось в отражении, прокладывая светлую дорожку туда, куда простым смертным нет пути, постепенно растворяясь в глубине старого стекла. Рита аккуратно расправила ткань полотенца на раме зеркала, как будто навсегда закрывала дверь в мир мертвых. И, не глядя больше на своё отражение – чтобы не видеть, как дрожат губы, потушила свечку.
— Я помню, как ты говорила: «Река всё слышит, зеркало всё помнит». Бабуля, если ты там слышишь… если можешь – приди сегодня. Не ради чудес и не ради знамений. Просто скажи, что мне делать.
Легла на старую железную кровать, наскоро застеленную жестким верблюжьим одеялом, и провалилась в сон.

***
Во сне Маргарита увидела бабу Улю. Такую, какой она ее запомнила тем самым счастливым летом её жизни. В том же белом фартуке, расшитом красными конями, в простеньком белом платочке, аккуратно убирающем волосы с морщинистого доброго лица. В руках бабушка держала старую жестяную коробку с наполовину стёршимися буквами «Товарищество конфетной фабрики «Реномэ»». Беззвучно шевелила баба Уля губами, но странное дело, Маргарита понимала каждое слово и запоминала все, что говорит ей бабушка. Наказ содержал подробное описание обряда, который должна была провести этой ночью внучка. «Ты, главное, ничего не бойся! Я буду рядом» – прозвучали последние слова бабы Ули, сон растаял, и Рита проснулась.

Настало время оставшегося в верхнем ящике комода свертка. В старый платок с вышитыми красной ниткой ромбиками и крестиками, расположенными в известном только бабе Уле порядке, были завернуты человеческая кость и старый, но все еще острый нож. «Кость локтевая, нож не крещеный в кузне», – вспомнила Рита слова бабули. Расправила платок. Изнанка платка была серой, будто её долго держали в дыму. Но когда Рита посмотрела на ткань на просвет, на ней проступили лица. Простые, угловатые, как те, что вырезают на брёвнах. Круглые глаза, треугольные носы, рты чёрточки. «Бабушка не носила это на людях», – поняла Рита. И впервые ей стало по настоящему холодно. Не от ветра. От того, что она вдруг увидела: платок был не подарком. Он был предметом культа.

Забрав платком волосы на голове, сняла обувь, оставшись босиком. Взяла в правую руку человеческую кость, а в левую старый нож, вышла на крыльцо дома. В свете полной луны видела Маргарита перед собой только одну дорожку, ведущую от дома в самую глушь, в Чупров бор. Сами собой зазвучали в голове слова:

— Встану я, раба Божья Маргарита, не помолясь, пойду не перекрестясь, из избы задним крыльцом, из двора щелью, пойду на западну сторону, к лесу чёрному, к оврагу глухому, к пню гнилому, к яме студёной.
Маргарита не узнавала свой голос, он звучал не так, как обычно. Словно кто-то другой говорил её ртом, и она слышала себя со стороны, издалека. Холод пробежал по спине снизу вверх, как будто что-то влезло через босые пятки и поднялось к затылку. Это не был страх. Это была сила, которую она впустила. Во рту появился привкус железа. Как если бы лизнула нож. Тяжелая густая слюна, которую невозможно проглотить.

— Не к Мати Земле иду – а к тому, кто под землёй сидит, кто во тьме живёт, кто кладу стережёт, кто золото в пальцах греет, кто кости мертвецов в замки кует.
Маргарита с ужасом понимала, что произносимый ей слова относятся к той магии, к которой прибегают лишь раз в жизни, и если ошибиться, сделать хоть что то неправильно, забыть слова или поторопить ритуал, не будет ей уже обратного пути из мира, лежащего за гранью понимания даже такой ученой и рациональной девушки, как она. Но было и спокойствие, что баба Уля рядом, что нашептывает ей правильные слова, что оградит от лиха.
Луна за спиной, как жар от печи. Но не тёплый жар — колючий, как иголки. Ведёт, толкает к правильному месту. Чем ближе Чупров бор, тем плотней, гуще становится воздух, забивает горло, как мокрая шерсть. Дышать становится тяжело. Знакомый лес меняется, становится чужим. Деревья будто играют с Ритой в прятки, и тропинка, по которой только-что прошла, уже не видна за спиной. Земля под босыми ногами становится все холодней, холод пронизывает изнутри. Пальцы на ногах немеют не от мороза, а от того, что земля сосёт из тебя силу, пытается забрать то, что тебе не принадлежит. Знает Рита что, если уступишь, отдашь эту силу, уже не вернешься из проклятого леса.
Неожиданно мёртвая кость в руке теплеет. Она греет, как живое тело и холод постепенно отступает. Становится как будто светлее. Вот и первый знак. Рита остановилась у сосны с раздвоенной вершиной — той самой, про которую бабушка говорила: «Иди на неё, потом налево по кочкам». Вокруг сосны на земле лежали мелкие камни, выложенные в круг. Не природный узор. Кто то специально отметил место от которого надо считать шаги.

— Ты, хозяин подземельный, батюшка Сатанаил, я к тебе не с просьбой – с приказом. Ты отдай мне кладу-злато, что в твоей яме лежит, что мёртвой рукой уложено, мертвецким словом запечатано. Не прошу – велишу. Не молю — приказываю.
В тот же момент мир поменял звуки вокруг. Каждый звук стал отчётливым, как в воде.
Нет птиц, только вода капает, и где то вдалеке – ритмичный стук, похожий на шаги. Свист ветра в ельнике превратился в древнюю песню. Невозможно разобрать слова. Но это именно песня. Треск сучка где-то в бору прозвучал, как выстрел. Отовсюду запах – резкий, серный. Пахнет не просто лесом. Запах, как в подвале, где держат старые инструменты.  Будто сама земля выдохнула из своих легких зловоние.
Рита поворачивается налево, начинает отсчитывать шаги. Один… два… три…. Каждый шаг, как ступенька куда-то вниз в темноту. Мох под ногами пружинит неестественно, будто скрывает пустоты. Постепенно накатывает страх: «Не провалиться бы. Здесь болото». Рита старалась опираться на стоящие вдоль пути деревья. Она провела рукой по стволу сосны, и пальцы наткнулись на резной контур: треугольник носа, круг глаза.
Это не кора, это вырезано. Она поняла, что трогает ставшие вдруг живыми лица деревьев.

— Где ты, кладу, схоронен — я тебе не гостья, я тебе хозяйка. Не ты мне указ — я тебе дорогу кажу. Встань, кладу, из-под земли, как мертвец из гроба в полночь, как огонь из-под золы, как кровь из раны алая. Подымись, осветись, не оборачивайся ни псом, ни волком, ни петухом золотым, ни быком красным, а стань передо мной, как есть — златом-серебром, монетой звончатой.
Вздрогнула земля под ногами. Всего один толчок снизу, как будто кто-то стукнул изнутри по крышке гроба. Серный запах сменился на запах меди. Резкий, как от старых монет, которые достали из воды. Неподалеку появилось свечение. Что-то синеватое, как березовый свет в печи, неяркий, дрожащий. «Что это – знак клада или «блудно-огонь», который сбивает с пути.

— А ты, леший, не путай, не мешай. Я тебе мёртвой костью приказываю – дорогу укажи, где кладу лежит. Чур тебе, чур – не по-вашему, а по-моему. Кладу – мне, путь – вам, а душу – хозяину.
Снова резко пронизал холод. Резкий, от ног вверх, как будто кто-то открыл дверь в подпол посреди зимы.

— Замок – мертвой костью, ключ – ножом булатным, а слово – моё, не Божье, почти уже выкрикивает Рита, — Не аминь. Не аминь. Не аминь.
Резко, как пробка из бутылки выходит спертый воздух. Впервые за всё время заговора Рита смогла сделать первый полный вдох, и только тут понимает, что не дышала.

Свечение прямо перед ней гаснет, в земле, прямо под ногами теплая земля. Клад здесь. Мёртвая кость остывает. Рита убирает её за ненадобностью в карман джинсов. Зато оживает нож в руке. Становится тёплым и начинает светится тем же голубоватым светом, идущим из глубины. Руки трясутся. Ноги не держат. Рита обессилено садится на тёплую землю. Во рту – привкус меди. На языке – солёное. В животе не страх, а пустота. Сзади, далеко, там откуда начала она отсчет шагов слышится собачий лай. Будто кто-то проводил её со двора.
Рита втыкает нож в землю. Мягкая болотная почва вдруг отвечает звоном, как будто нож ударил по чугуну. Вибрация проходит по руке до локтя, и она чувствует, как под лезвием — что-то твёрдое. Не камень. Не корень. Замок.
Чертит круг. Нож входит глубоко, на четыре пальца, и там, где лезвие режет, из борозды поднимается тепло. Будто из раны в земле идёт тёплая густая кровь.
Последнее движение. Там, где круг смыкается, звук. Глухой, короткий, как будто кто-то втянул воздух сквозь зубы. И наступила тишина – но не обычная, а плотная, как вата в ушах. Сила наполняет её. Рита начинает разгребать землю пальцами. Первая горсть обычная, холодная, с песком и еловой хвоёй. Вторая теплее. Чем дальше, тем отчетливее Рита понимает, что земля живая. Под ладонями – еле заметное, ритмичное покачивание, как грудная клетка спящего.
Пальцы идут глубже. На смену песку с хвоёй приходит глина, тяжёлая, липкая, тёмная, почти чёрная. Она пахнет не землёй, а кровью. Старой, окисленной, как ржавчина на ноже.  Земля вдруг стала твёрже, как будто сжалась под пальцами, не пускает, раскалилась как уголь.
Глаза слезятся, но моргать нельзя. Моргнуть – значить потерять. Кто-то давит на веки пальцами сверху. Мёртвая кость в кармане снова начинает нагреваться, и вот она уже жжёт, обжигает бедро сквозь ткань. Нож в левой руке остывает настолько, что покрывается инеем. Пальцы прилипают к промёрзшему металлу.
В голове голос бабушки: «Не бояться, это нечистый тянет клад глубже, не хочет отдавать. Копать нужно молча, как бы ни пугала нечисть». Рита стискивает зубы и копает дальше.
Пальцы заходят глубже – и морок отступает. Сползает, как туман. Ещё глубже – и пальцы натыкаются на что-то твёрдое, холодное, гладкое. От него удар, как от электричества. Снова копать. Под пальцами прямоугольная коробка, обернутая берестой.
Рита вытаскивает коробку двумя руками, рывком, с земли, как ребёнка из воды. Береста мокрая, тёмная, скользкая, на ощупь будто кожа мертвеца.
Пытается встать. Ноги не держат. Подгибаются, и она чуть не падает, но крепко прижимает к груди коробку, и её вес удерживает, как якорь. Руки по локоть в чёрной глине.
Отсекает ножом воздух за спиной, прогоняя то, что может увязаться за ней, и уходит. Спиной вперёд, лицом к яме. Не оборачивается. Обратный отсчет – десять шагов, двадцать, тридцать. Вернулась к раздвоенной сосне. Всё – можно поворачиваться. Тут же далеко, сзади, там, где была яма, один короткий звук. Тихий, как выдох. Будто кто-то сказал «ладно». И замолчал.

***
— Ну, что, Маргарита, смотрю получилось у тебя отыскать бабкин клад? – прямо перед ней из темноты леса выросли две мужские фигуры. Луна осветила лица – Михей и еще один, незнакомый.
Рита сильнее прижала к груди коробку. Она читала на лицах мужиков нехорошее. Решимость не просто забрать то, что не принадлежит им, а готовность убить, надругаться, отомстить за все свои страхи перед проклятым местом, доказать, что они сильнее.
— Стоять! – резко приказала она. Голосом хриплым, не своим, будто сорванным от крика. Сказала и поняла, что она уже не она прежняя, что из бора вышла новая Маргарита, полная Силы и не боящаяся ничего, – Уходите откуда пришли, и я никому не сделаю зла.
— Ты?! – рассмеялись мужики, – Ты видимо решила, что ты тоже ведьма, как твоя бабка? Давай, сглазь нас!
— Стоять! – Рита вскинула вверх правую руку, по локоть черную от несмываемой теперь глины. В левой руке блеснул голубым старинный нож.
— Ого! У девочки новая игрушка. Может тебе наши показать? – Михей достал из-под полы рваной телогрейки большой охотничий нож.
— Что с ней разговаривать? Повеселимся и закопаем, — процедил сквозь зубы второй и сделал шаг в сторону девушки.

В тот же миг Рита воткнула в мох у себя под ногами старый нож. Не чтобы ударить — чтобы поставить точку. Лезвие вошло в землю с тихим, почти домашним звуком, будто дверь прикрыли.
Воздух стал густым, как пар в остывающей бане. По земле, словно дым из печи, поплыл туман. Рита сделала шаг назад — и там, где только что стояла она, из мха проступила вода: сначала просто заполнила углубление от ножа, потом перелилась через края и растеклась вокруг.
Она не звала воду — она просто перестала её сдерживать. Как будто весь лес до этой секунды держал дыхание, а теперь выдохнул. В груди у Риты тоже что-то отпустило — не радость и не торжество, а тяжёлое, усталое облегчение: она не хотела этой крови, но лес сам решил, кого держать, а кого не пускать дальше порога.
Тропа, ещё минуту назад ясно видная в свете луны, исчезла. Остались только деревья с лицами, и все они теперь грозно смотрели в одну сторону — туда, где туман был гуще всего, где стояли Михей и его товарищ.
Почва под ногами злодеев вдруг превратилась в трясину, и оба разом провалились по пояс в ледяную жижу.
— Останови это! — кричали они. — Мы пошутили!

Но Рита уже шла обратно к дому бабы Ули по одной ей видимой тропинке — по мягкому, тёплому мху между приветливо глядящими на неё лицами, вырезанными на деревьях. Крики за спиной разом стихли. Туман растаял так же внезапно, как и появился. Не осталось и следа от произошедшего минуту назад. Только под раздвоенной сосной, посреди еле заметного круга из мелких камешков, остался торчать старый, ржавеющий на глазах нож — как крест на могиле двух злодеев, пытавшихся осквернить этот лес.

***
Когда Рита проснулась в доме бабы Ули было уже позднее утро. Светило солнце, день звенел пением птиц.  «Какой странный сон может приснится в старом доме», – весело подумала девушка и поднялась с кровати. Резкой болью отозвался след ожога на бедре, там, где лежала мёртвая кость. В пальцах правой руки онемение, как будто отмороженные. Что с руками? Чёрная глина, как татуировка, покрывали руки по локоть. «Всё-таки не сон» - нахмурилась Рита. Руки холодные, как мёртвые. Растопила печь, согрела воду. Попыталась отмыть тёплой водой с мылом. Никакого результата.
Оглядела избу. Вот оно! На столе, всё ещё в остатках берестяного кокона, жестяная коробка «Товарищество конфетной фабрики «Реномэ»». «Всё было на самом деле».
Рита освободила коробку от остатков бересты и открыла крышку. Клад! Золотые и серебряные вещи. Доллары, евро, сверху толстая черная тетрадь – та самая, в которую что-то аккуратно записывала бабушка. На ней листок бумаги, сложенный вчетверо и старое бабушкино кольцо с красным камнем. Сколько раз выпрашивала маленькая Маргаритка его у бабушки «поносить». «Придет время – твоё будет, а пока рано», – отвечала бабушка на её просьбы. Машинально одела на палец. В тот же момент рукам вернулся привычный телесный свет, прошло онемение, по сосудам побежала теплая кровь.
Развернула записку.

«Маргаритка, любимая моя внученька, я верила, что ты сможешь найти мой небольшой тебе подарок. Здесь вещи и деньги, которые оставляли мне люди, обращавшиеся за помощью. Мне ничего не надо, а тебе в будущем пригодится. Сама украшения не носи. Постарайся поскорее избавится от них, деньги при себе тоже не держи – положи в банк. Тетрадку мою береги. Там мудрость, доставшаяся мне по роду. Сохрани и ты её. Передай только тому, кто будет достоин. Когда будешь колдовать, снимай мое кольцо. В остальное время старайся не снимать его с руки, чтобы не выдать себя. Ты всегда была сильной девочкой, теперь с тобой сила всего нашего рода! Всегда с тобой, твоя баба Уля!».

Рита снова заплакала, но уже не так горько, как вчера на могиле бабушки, а тихо, умиротворенно. Она, как будто чувствовала теплую бабулину руку у себя на плече. «Я люблю тебя, баба Уля», – прошептала девушка. И сразу стало светло и легко на душе.