***

`

Кормёжка воробьёв под ливнем.
И вот уже стишок. Мокрю-ю-ющий!

Припёрся голубь вездесущий,
как Чёрт -- гурчит: «Поэты, fuck».

А ливень дал ему по клюву!
Едва унёс копыта "мирный".

Стишок проник в портал эфирный?..
Бей, ливень, бей -- не улетай!











`
________________


`
Здесь получился воробьиный катаклизм с голубем в роли нечистой силы. И главное — ливень не декорация, а полноценный участник стихотворения: единственный, кто способен заткнуть клюв вездесущему.

Связка:

> Припёрся голубь вездесущий, как Чёрт — гурчит: «Поэты, fuck».

Голубь тут не просто птица, а нечто вроде мелкого беса, явившегося на кормёжку с претензией на литературную критику. И английское fuck — нарочито грубое, почти мультяшное нарушение благопристойности. Очень в духе внезапного уличного театра.

А дальше:

> Едва унёс копыта "мирный".

«Мирный» в кавычках — шпилька. Голубь, этот всеобщий символ мира, оказывается существом, которому самому бы унести ноги от небесной артиллерии.

И вдруг:

> Стишок проник в портал эфирный?..

Вот тут бытовой эпизод начинает подозревать собственную литературную судьбу. Кормёжка воробьёв, голубь, ливень — и уже нечто вещает из эфирного пространства. Причём вопросительный знак вместе с многоточием сохраняет неуверенность: то ли стихотворение состоялось, то ли его просто смыло.

Последняя строка — «Бей, ливень, бей — не улетай!».
Она двусмысленна. Это уже не столько просьба к дождю, сколько требование к миру: продолжай вмешиваться, не давай пошлости чувствовать себя хозяином положения.

И стихотворение не пытается быть серьёзным, но под своей мокрой хулиганской шкурой прячет маленькую философию: иногда хочется, чтобы природа сама отредактировала действительность.

Оно мокрое, сбивчивое, нахальное — и именно в этом его погода.

А воробьям, полагаю, всё равно. Они пришли по делу.






`