66. Зимний, Бурлак, и Декабристы

Песни Необрезанных, еныть!

С Виталием Пустоймяки был один проект.
Вот записи о событиях того времени.
«В фойе Дома политпросвещения, который продвинутые комсомольцы звали "Дом политпроса", прислонившись становым хребтом к гардеробной периле, стоит пьяный Жора Заветов - ждет своего друга Сашу Мотова, который работает здесь художником.
Время около 18 часов, конец рабочего дня.
У Жоры взгляд намаявшегося пса.
Он только что пил "Яблочное".
С Мотовым он еще хочет выпить - взять в Юмо - и выпить здесь в мастерской.
Ему невдомек, что две вахтерши и две уборщицы, очень внимательно за ним следят.
Потом Мотова уволят еще и за то, что к нему приходил пьяный Заветов.
Появляется Мотов и говорит, чтоб пропустили - это Член Союза художников, член Союза писателей, а еще член Союза композиторов и к тому же главный редактор газеты "Глубь" Георгий Фелицианович Заветов - пугает женщин звучными словами, и что визит - по делу: надо проконсультироваться по поводу художественного оформления.
- Как же, знаем мы ваши оформления! - думают про себя опытные женщины, облаченные в темно-синие халаты, - ладно, проходите. Только недолго.
Кроме выпивания у Заветова действительно есть дело - насчет вечера в киноконцертном зале "Зимний".

В одном из спальных микрорайонов Эрзории, где высятся девятиэтажки, и который в простонародье называется "Качки без скотча" начинает действовать кинотеатр "Зимний".
Стекло, бетон, металл косо нависают над площадью.
Через 10 лет по телевизору покажут, смотрящего, как со своего балкона, Бруска - руководителя одной из бандитских группировок - это будет их место.
Позади "Зимнего" далеко видно: поле, река - русские просторы.

От Мотова я постоянно слышу: Выкингов, Выкингов.
Оказывается это  заведующий отделом агитации и пропаганды.
И вот мы встречаемся с Выкинговым: длинный, как гвоздь, и голова - шляпка; разговорчивая, ротовая щель - все в нее глядят.

Петр Петрович с налету говорит мне: 
- Хочешь, сейчас позвоню в Драм и будешь работать у них завлитом.
Я, работающий со словом и из-за этого работающий сторожем, не понимая, смотрю на выкинутого.
- Ладно, зови поэтов, читайте в "Зимнем" стихи.
Я приглашаю Пустоймяки - студента художественного училища, создающего необычные, словесные конструкции.
На открытии ККК (киноконцертного комплекса) "Зимний" мы поочередно кричим множеству людей, стоящим перед нами - делаем несуразные жесты верхними и нижними конечностями, трясем головой, закатываем глаза.
Для нас - так надо.
Мы исповедуем идеи двадцатых годов нашего государства, когда рождалось новое искусство: формы литературы - имажинизм, футуризм, эгофутуризм.
Заветов на этом, заполненном "пиджаками"(были в основном комсомольцы и девушки) вечере, ставил на проигрыватель свои фирменные диски и рассказывал - этакий рок-просвет.

Жора работал инженером в НИИГРП (сотрудников там звали нигры), а вечерами подрабатывал диск - жокеем в горпарке - на сцену, где играли когда-то ВИА, ставились "гробы" (большие колонки), и через них врубались хиты.
Девушки, смотрящие туда, откуда несся музон, говорили, переталкиваясь локтями: смотри, Огурец взял микрофон, сейчас будет - п*здеть.
Осанкой вкупе с головой Жора в самом деле был похож на продолговатый овощ.
Может быть, девы стеснялись назвать Заветова более точным словом - х*й?

В конце вечера, когда уже все расходились, ко мне подсел один лупоглазый комсомолец - из тех, что везде суются.
У него был фотоаппарат на плече - наверно, он собирался писать отчет с приложением фотографий.
- Надо было лучше продумать программу.
Я кивнул.
- Так нельзя.
Я  всверлился  в его глаза.

Что я читал? Бурлака.

Вот вам бурлак,
Что впрягся за пятак
В баржу -

Товарами груженую.
В Волге отраженную, 
Солнцем пораженную,
Я рву, и рву, и рву!
               
Лямка во всю грудь
Режет, не вздохнуть,
Ведет

Влево - вправо - влево,
Бросая на колено,
Сползает постепенно
На втянутый живот.

Хозяин пьет чаишко,
Кричит над блюдцем: слышь-ка,
Живей!

А мы ему: пошел ты,
Натужа все аорты,
И только среди прорвы
Борта трещат сильней.

Он выкатит нам бочку,
Чтоб пили по глоточку
Вино,

Пройдя все мели кряду,
И встретив с края хату
Где можно в сон, как в вату,
Пускай баржа- на дно.

Обманет он нас снова,
Не сдержит свое слово
В расчет.

Ничто ты не докажешь,
А лишь себя накажешь,
Когда свой нрав покажешь,
Не стасканный еще.

А утром на рассвете
Сырой от Волги ветер
В лицо.

Впрягаемся по темя,
Как будто в само время,
Что любит наше племя,
Движущее все!

Декабристов.

Кто навзничь, кто ничком
На полусбитом роге,
Снося - к чертям -  гуртом
Штакетник на дороге,

Мы будем кандалами,
Как музыкой звенеть!
«Соцсеть» идет за нами,
И упражненье «Смерть».

Живи в веках Россия,
Прогульная земля.
Мы, мать, твоя резина!
Нас износить - нельзя.

В титьядре вечно будет
Всегда одно и  то ж -
Орясины из будок
Глядеть: Кончай! Хорош!

Сегодня  на Сенатской
Расписывает свод
Созвездьем крови братской
Мастак французских нот.

Вот вышел гой на площадь,
А лучше б пил, да спал!
Охота вызнать почесть,
Сквозь слезы, кровь, и кал?

Под быстрою картечью
С немецкого крыльца.
Задерган семиречью,
Оставив поллица,

Уже без слов, без силы
Я встану на пороге,
- Господь,- скажу, - Спасите,
Усталых На Дороге.

Кто спутанный цепями,
Не может уж идти.
Цветы держать руками,
С поклонами нести.

Ты в нас один, как мама.
Прошу в последний раз.
Эх, сил было мало,
Эх, мало было нас.

Что нас тогда занимало?
Думаете, сэкс, рок-н-ролл, и наркотики?
Весна, любовь, и рок-музыка!
Вот что отковывало.
Чтоб потом округу инкрустировать.

3 апреля 1983 года в 16 часов 15 минут напротив памятника Ленину, указывающего на меня рукой, я залез на крышу торговых рядов рядом с остановкой такси - читать стихи.
Собралась толпа в 700 человек.
Меня снимали с крыши люди в штатском.
В милиции, куда доставили, завели уголовное дело.
Хотели посадить по 206 статье - за хулиганство.