69. Выскочки на всхолмлениях

Одни бежали на "бугорок" - другие уезжали за "бугор".
На "бугорке" стоял кожно-венерологический диспансер (ОКВД, О - областной), за "бугром" лежала Европа, и Америка.
В стране главные были "бугры" - воровские авторитеты.
Мы - выскочки - стояли на кочках в окружении болота, застоя, прилива.
Иногда совершали движение - перескакивали с пятое на десятое.
Оглядывались: всхолмления.
- У, скудоумная местность, - сказал поэт Владимир Нарбут на этот поэтизм - такую шнягу  вычитывали у Катаева в прозе "Алмазный мой венец".
         
ОКВД  четырехэтажно высится при въезде в горрощу.
Здесь же находится озеро - постепенно заболачивающееся с зелеными маленькими листиками, похожими на свастику, усеивающими сплошь поверхность воды ближе к берегу.
Если поднять взгляд от озера, то можно увидеть стадион, и на северной трибуне высокие опоры из сваренных крест-накрест металлических планок:     выкрашенные серой краской они держат наверху восьмиствольные прожекторы, ударяющие направленным светом в центр поля, когда вечером происходят состязания.
Я почему об этом так подробно пишу? - потому что в округе есть еще только одно по грандиозности сооружение - это ракетный колледж - остальное - пятиэтажки и низенькие домики сталинпоселка.
Советская власть, как и нынешняя, всегда заботилась только о футболе и ракетах.
    
Эра Аполлоновна Камская, бывшая завкафедрой инъяза этого колледжа, жила недалеко от горрощи.
Э.А. была уже на пенсии, когда меня познакомили с ней.
Что бросилось в глаза при первом знакомстве - это интерьер квартиры, обставленной минималистки.
В зале лежала вьетнамская желтая циновка, на кухне громоздилось множество банок из-под кофе. Мебель самая необходимая.
Пахло сигаретным дымом.
У Э.А. было три занятия: гулять с двумя собаками - Зевсом и Афиной - дворовыми происхождениями кобельком и сучкой, принимать немногочисленных гостей и писать роман в духе Яна Флеминга.
Э.А. почему-то полагала, что КГБ хочет проникнуть в ее квартиру и выкрасть рукопись - подозрение возникало может быть оттого, что самодеятельная писательница дружила с Шелестовской, первой женой Ружьелицына.
В те времена - да и сейчас - считалось, что упоминание в разговорах о всемогущей карательной организации добавляет соли к любому пресному разговору.
В то время я на каждом шагу встречал пустяшных интеллектуалов, у которых аббревиатура "КГБ" мелькала в беседе, как блеск шпаг на фехтовке у стареющих мушкетеров.
Моему кругу друзей - по х*ю был КГБ - потому что круг по горло сидел в водке, любви, и рок-музыке.
Мы были грубыми гуннами - нам хотелось напиться, нае*аться и наслушаться риффов  Блэк Саббат с левионным вокалом Оззи Осборна.
О чем певец пел - не понимали - She is gone -  она уходит - этим все сказано. 
Главное что: стол был донельзя сервирован - Пушкин, Толстой, Достоевский, Высоцкий, Вознесенский, Машина Времени, Трифонов, Бунин; в телевизоре Штирлиц и Светлана Моргунова, которая говорила так, как будто мы перед ней сумасшедшие; напирал Кобзон с Бендицкой. Лещенко (этот День Победы); в округе постоянно влек лесопарк с Окой, за ней Солотча с грибами; иногда происходили поездки в Москву за колбасами (заодно пройтись по Красной площади), летом все стремились в Крым и на другую сторону Оки, где был пляж с мелким желтым песком; зимой мы катались на лыжах, и ездили на турбазу рядом с дюнным поселком Давыдово.
Ото всего этого хотелось найти комсомолочку, и с нею наслаждаться. Да не одну.
Многоточием в конце абзаца шли тяжелые риффы пролетарской рок-музыки британцев.
Круг замыкался: политические события сюда не могли прорваться - к нам упакованным - да, мы и выдавливали их.
Пантелей в шутку кричал по любому поводу "Свободу Анджеле Дэвис"!
Пражская танковая весна 69  понималась нами плохо - Света Моргунова объясняла так, что мы все - умные, а за бугром- одни дураки.
Кстати, сейчас телеящик также работает.
Доносились строчки московского артиста - барда:
"Прага сердце не разорвала".
Но было ли это безвременьем для бескрайних просторов нашей Родины, для бескорыстных русских людей и для бездумного нашего отдыха после войн и революции?
Я помню - очень радовали нас праздники - 1 мая, 7 ноября, Новый год, 8 марта.
Было в них что-то человеческое.
Хотелось этим пользоваться.
Вот что скажу: жизнь была впору - нам.
Провинциальничать - вот на что настраивались люди - в провинциальной за Москвой и Ленинградом России - за 101 километром от Кремля- лежащей.

А Эре нужен был весь мир.
Эмигрантский гуру не давал ей покоя.
Международный лауреат (слова красивые), бывший зэк показывал новую эстетику - этику: ломовую правду о ломовых делах.
Раньше читали: кровь с молоком, теперь: молоко с кровью.
Все замерли и закусили губу.
Отткнулись от прежних блюд и замерли.
Читатели прильнули к словам, что дотоле составляли государственную тайну.
На людей обрушился холодный душ информации.
Многие простудились, лечиться стали"материальными благами западного мира"-хавать/потреблять их, как потребляла бананы рыбка-бананка, заплывшая на склад бананов, и там застрявшая из-за пухлоты навсегда (читай  писателя Сэлинджера).
Так нас вели.
Раскрывали глаза.
И посылали в них резкий непереносимый свет. 
В США не забивали голову, сколько индейских племен согнали с плодородных земель - чтоб туда поселились белые.
А жителям СССР - надо было забить ее  - сколько наворочали.
Да, это же работал друг Чичикова юрисконсульт- герой 2ого тома "Мертвых душ"- который вел дела, запутывая нити смысла так, чтоб было не разобрать! - специально так делал.
Давний прием - всех друг с другом столкнуть, связать, чтоб развязаться.
Эра все хотела переехать в Ленинград - разменять квартиру.
Дочери ее уже были там.
Задорные, похожие на гандболисток.
Обе работали в тресте зеленых насаждений - было такое место, куда принимали иногородних и давали комнату в коммунальной квартире.
Я, окончивший ВУЗ в 77 году (описываемое происходит в 82), имеющий военный, лейтенантский билет  запаса и диплом о высшем образовании, бросивший совсем свою прошлую жизнь и начинающий что-то писать, конечно, мечтал о Ленинграде.
"В Ленинграде - одни яди", - сказал как-то Володя Дубков, юноша с голубелизненным взором.
Но кроме них там ведь еще есть здатые писатели?
Я, ядь, тоже хотел в Ленинград.
Э.А. поощряла меня на переезд.
Она говорила так: езжай, поживешь пока у Зинки или Жанки, а потом найдешь что-нибудь - зацепишься.
Мы сидели с ней за ее круглым столом, она куталась в шаль, картинно курила и делала мужские жесты руками.
Она была в свитере крупной вязки - тяжелый обод свисал с шеи; передо мной сидел Хемингуэй, только без бороды.
Очень похожа была Эра на фото знаменитого писателя, висевшее тогда в домах продвинутых людей.
Она все ждала, когда я попрошу ее прочесть что-нибудь из ее прозы, но я не просил - мне это не приходило в голову, как не приходит в голову вот прямо сейчас поиграть на скрипке.
И она аккуратно мне это высказала в последнюю нашу встречу перед окончательным отъездом из Эрзы.
Поменялась она на Пенисвилс - городок на Фряжском море, где было много неба и моря, и больше ничего, как писала мне потом Жанна, ее младшая дочь.
Познакомила меня с Э.А. Клавдия Лежакова, которую я по тогдашней своей привычке "зачехлил" на улице - т.е. просто подошел и заговорил.
Я почти всегда так делал, если нравилась грудь, и в облике было что-то  разжигающее похоть, что-то мое.
На площади Ленина я познакомился с Клавдией Лажаковой - специально меняю одну букву, чтоб потом вы поняли другое.
Однажды я позвонил ей и попросил принести что-нибудь закусить водку, которую мы с Жорой Заветовым думали заколопуцать.
Сидели мы у меня на сторожевом дежурстве на швейной фабрике "Заря" (из которой один бизнесмен в 90-е годы хотел сделать бордель - коммунисты поднялись за швейников и первые атаки отразили).
Клава привезла баночку грибов и сама приехала - такое построение фразы, потому что мы сначала "возили" грибы, а потом я "ехал" их хозяйку.
Встречи наши только начинались.
Мы - широкие - втянули узкой водки, и Заветов залез двумя пальцами - на одном было никотинное пятно (где мозоль от авторучки ) в банку.
Мы еще треснули водчонки.
Моя коленка касалась девичьего бедра.
Сказать, что хорошо пить водку с другом и рядом сидящей женщиной, которая, знаешь, будет твоя - ничего не сказать.
Клавдия сидела за столом с заинтересованным видом - третьекурсница литфака была в компании парней - один из которых диск - жокей на горпарковской танцверанде, а второй слегка печатающийся писатель - оба окончили ВУЗ - каких было всего четыре в стране: В Таганроге, в Минске, в Харькове и Эрзоре.
Потом Жора Заветов ушел, втыкая ноги в темноту, а мы с Клавдией остались вдвоем.
Я потянул ее за руку в подсобку, где не было окон, и не работал свет.
Я прислонил ее к стене и прижался низом живота, поцеловал в губы.
Потом вынул заправленную в брюки рубашку и повел ладони по теплой спине вверх к замку лифчика - отнял крючки от петелек.
И вот ее белые, пятого размера, дойки у меня в руках - теплые и нежные; между нашими сомкнутыми животами мой задранный кверху член, я засунул руку, и перевел его - вставшего - как стрела на 12 часов.
Я начал имитировать половой акт, держа ее сиськи руками; я стал наезжать снизу вверх, косточку я чувствовал, а под ней был клитор - Клава задышала, трепеща; я ласкал ее движениями рук, губ, горячим дыханием в шею.
Потом когда первый порыв прошел - я отпустил девицу.
Она села на стул. Я встал рядом, и кротко погладил ладонью ее голову.
Лежакова ушла от меня, заведенная.
Окончательно освобождаться от страсти мы в подсобке не стали - только предались ласке.
Мы начали перезваниваться и встречаться.
Клавдия собиралась в Ленинград - продолжить учиться на вечернем отделении тамошнего педфакультета,  работать она хотела в тресте зеленых насаждений - убирать мусор и подрезать деревья - трест давал таким работникам "прописку" и комнату в центре города в старом жилом фонде.
В один из разговоров у нас возник план: я женюсь на Клаве фиктивно, пропишусь на ее жилплощадь…
Это был испытанный способ проникновения в два цивилизованных города СССР - Москву и Питер, людям - имеющим диплом о высшем образовании.
И вот я несу черный чемодан на вокзал II - с него отходил поезд в Северную Пальмиру.
Клавдия уехала и стала мне писать письма женским щелястым почерком.
За все время нашего знакомства она их написала десятка два - до сих пор все они хранятся в моем архиве - я на каждое ответил.
Она сообщала, что скоро получит комнату на Мойке - а пока "ты мог бы приехать к Жанке и пожить у нее - она тебя приютила бы".
Мог бы, подумал я - вот только досплюсь с Ланой Розвеевой на ЭАшных простынях.
Э.А. уехала на Фряжское море по делам обмена, а меня оставила с кобельком и сучкой: води их гулять - за это две недели живи в моей квартире.
Водил и жил.
Цыть, курья нога!
Помню, встретил Лану в 24:00 с электрички из Москвы, и мы сразу же пошли через осеннюю слякотную ночь на эту новую мою временную квартиру.
Наше общение с Ланой началось, когда в общагу к Игорю Гостинцу - студенту радиоинститута - приехали два его друга - студенты МФТИ - с последними четырнадцатью рублями - попить пива.
От Москвы до Эрзории - всего нет ничего - почему бы не сорваться - проветриться?
Игорь жил в общаге ФЭ - факультета электроники - про которую ходили слухи, что именно из нее блеванул пьяный студент и запрудил троллейбусный путь.
Жили там натуралы.
Почвенники.
Я одной комнате на всю играл с магнитофона альбом "Технический экстаз" все той же группы, в другой был боксерский ринг, в третьей дым коромыслом - размахивали руками и шлепали о стол засаленные карты.
Люди были полнокровные - мозговитые с мускулистыми спинами и ногами ухватом; предки их кочевали в ордах по огромной степи.
На столе в Гогиной комнате лежал топор,  рядом буханка черного черствого хлеба с надрубленным краем.
Ты хочешь знать - кто приехал?
Андрей Карпов - авангардный художник - организатор выставок и театральных выступлений, и Дмитрий Цветков - сынок Лауреатов, как и у Гостинца, Госпремии.
Они представляли золотую, столичную молодежь: Дмитрий все время кричал - цыть, курья нога.
Пьянство, девушки, учеба - вот три направления, которые поддерживали изо всех сил студенты МФТИ.
Я сунул в карман купюру в 10 рублей (этого было достаточно), и мы отправились на Борцовку, в бар, который был под землей - Гога называл его "Яма".
Когда мы туда добирались на общественном транспорте, Карпов сказал, глядя на дома по бокам дороги: в Москве не так, - он, делая рукой ступенчатый жест в воздухе, показал как в Москве - маленькое, большое здание, маленькое, большое…
Я задумался.
Да, действительно, Первомайский проспект - это желоб, стенки которого - здания одной высоты - примерно 5 этажей, стоящих впритык к друг другу.
Тогда в конце 70-х годов в городе многое было одного роста - сейчас, спустя годы, домов разных понастроили, но высота осталась та же.

В баре, в свете декоративно горящих факелов на бревенчатых стенах, под музыку маленького оркестра, состоящего из гитары, барабанов и басса, танцевали две недекоративные девушки.
Ближняя к нам выбрасывала руки и ловила в воздухе что-то самое важное - этими пассами, а еще крутящейся большой юбкой, она поймала меня.
- Как тебя зовут?
- Лана.
Я пошел провожать Лану.
Она жила на улице, что представляла из себя заборы, и окна, шедшие двумя сплошными, параллельными стенами.
Мы вошли в заборную калитку.
Лана что-то взяла дома и мы отправились, еще пройтись.
Она привела меня в какой-то ночной сад, где были качели, на которые села, и стала качаться и есть из пакета орехи в шоколаде - за ними она заходила.
Я смотрел на нее. Мы разговаривали, потом я подошел.
У нее были крупные мягкие губы.
Мы встали к деревянной стене.
Я поднял ее недавно крутившуюся юбку, приспустил тонкие, растягивающиеся трусики, извлек свой толстый, налитый конец, и вошел им в горячее влажное.
Лезвионная нежность пробрала меня и перелицевала.
Очень быстро я, держа конец, брызнул с него в сторону.
Лана снова села на качели.
Мы сделали что-то из ряда вон выходящее - по сегодняшнему  мы запустили компьютерный вирус в однообразную программу бытия нашего - сломать ее.
Потом мы целовались.
И я проверял на вес грудные выступления, подкладывая под них ладони, - я видел, девушка понимает мой язык разговора.
Какие у нее были тонкие светлые волосы, голубые глаза, легкозвонный голос!
Характер капризный и безвольный, она обижалась сама на себя из-за этого.

… Я собирался на работу к 5 часам вечера, звонок в дверь, на пороге Лана с сюрпризом - двумя бутылками сухого вина "Старый замок".
Я обрадовался ей, да и им.
Я только потом понял, что пришла она как-то по-особенному грустно, хорошо.
Мы пошли ко мне на дежурство.
Выпили вина, и я предложил экскурсию по строящемуся зданию, которое я охранял через две ночи на третью - как Алине Голицыной предлагал.
Я был праздничен и - вот такой - обнял ее среди неоштукатуренных стен, и цементного пола.
И потянул молнию на джинсах, мои ноги  сжались,  ее раздвинулись, стоя, мы все сделали.
Даже не заметили, как это произошло.
И я опять был праздничен.
Нечутко - хорош и внутренне доволен собой.
Она жила тогда уже в Москве, у дяди, работала по своей специальности художника.
Ей хотелось со мной чего-то определенного.
На простынях в квартире у Эры Аполлоновны ее розовые кружки на грудях сияли тихой незащищенностью - требовали материнства, верности.
А я в то время был поклонник титанной музыки - и вел себя по жизни - какие риффы у нее были - скачуще.
Я просто иногда имел чувство, как голос у Планта.
Сбила музыка мне мозги набекрень, как сейчас говорят "снесло башню".
      
Однажды Лана прислала мне открытку: гора Петрос, зимний пейзаж (зима, вот-вот переходящая в весну).
На обратной стороне слова:
"Вит, этот пейзаж - ты. В нем есть печаль, и светлая радость, и угрюмая тишина. Есть что-то недостижимо далекое, и близкое… А что скрывается под снегом?! Где ты? Что с тобой? Хочу пожелать тебе Красоты, и радости в эти праздничные дни! Будь всегда счастлив! Лана".
У меня защипало в глазах.
Она звала меня.
Отлуп в Питере.
А меня звал Питер - ждали мои события.
Итак, в очередной раз, прочтя письмо от Клавдии Лежаковой - я поехал.
Отпечатанные страницы моего литтворчества рядком лежали в желтом" дипломате".
Что их ждало?
Скорей всего отлуп - но надо было хоть его получить.
Я решил увидеть писателя А. Туржинского.
Пять его миниатюр я прочитал в сборнике "Молодой Ленинград" - проза в стиле Хармса и Феликса Кривина.
У меня было в том же духе - абсурд на абсурде.
Ленинград той поры представлял из себя одну большую коммунальную квартиру, в которой все бодрствовали, и переходили из комнаты в комнату - повидать друг друга.
Это был праздник, который никогда не кончался.
Клавиатура Лежакова в тот мой приезд оказалась с травмой ноги.
За два часа до моего появления - ей на работе упала на ногу бетонная чурка. Гипс.
Конечно, это ограничило нас - но кое-что мы поделали.
Клава встретила меня, сидя на раскладушке.
На ночь  разложили еще одну - и я лег рядом.
Левой рукой я притянул раскладушку с загипсованной Лежаковой в параллель с моим ложе.
Повернулся на бок и взялся за сиськи.
Клава в темноте жмурилась.
В головах у нас, поперек, на третьем спальном месте лежала, укрывшись одеялом с головой, набегавшаяся за день (она тоже была в тресте) и накурившаяся за вечер Жанка.
В комнате стоял свинячий запах табачного дыма, который уже в конце курения пускали Клава и Жанна (при мне-противнике курении)  уже отовсюду - из ушей, из зада, из подмышек!
Пепельница была полна окурков, как поле боя воинов.
Некоторые окурки голосили скрипучими, нечеловеческими голосами: хочу в рот!
Днем я атаковал журнал "Озеро".
В 2 часа дня открывалась его редакция, находившаяся на Литейном проспекте, недалеко от моста через Неву и особняка Союза Писателей.
Ко мне вышла женщина по имени Суламифь - посмотреть, что я писю.
На верхней губе у нее был шрам.
Я что-то начал говорить про короткую прозу и зачем-то про книжку Добрыднева "Мысли" - попалась перед отъездом красная небольшого формата.
- Ах, размышлизмы Добрыднева, - сказала сотрудница редакции, и добавила еще что-то саркастическое в адрес депутата Верховного Совета, секретаря СП, писателя-фронтовика.
Когда я спросил про Туржинского, мне ответили, что Туржинский на творческой даче в Кирбиково.
Я тотчас поехал туда.
Электричка принесла меня в абсолютно снежный край. Кругом стояли ели и сосны.
Я нашел Дом творчества.
Это было небольшое двухэтажное здание с одним входом.
Туржинский оказался открытым пожилым юношей.
Он только что издал в журнале "Комета" роман "Ступенька", где присутствовала такая вещь, как булгаковщина, т.е. чертовщина.
Альдебаран Никандрович Туржинский, 40-летий ленинградский писатель, только  начинал становиться рок-повествователем - рассказывать о стилях игры шпалонабивальщиков на страницах журнала "Озеро".
- Писать вы будете, - вот что я услышал от него зимним днем в Кирбиково.
Две моих миниатюры были напечатаны через год в Ленинградском журнале, издающимся на всю страну - напечатанию посодействовал Альдебаран.
Одну из них - "Прогресс"- представляю вашему вниманию.
"Лампочка, что светила в санузел, спрашивает у солнца:
- Ну, как дела?
- Все по старому.
- А у меня прогресс. Буду работать в люстре - подружка перегорела».

Полная ажажа и кураямба.
         
Через год Клавдия Лежакова приехала в отпуск .
Была солнечная осень.
И чтоб поддать еще солнечности, мы взяли бутылку (огнетушитель) 0,7 кагора и поехали ко мне - в мою комнату, в родительской квартире.
Я закрыл дверь - припер ее тяжелой напольной музыкальной колонкой, в которой было 2 басовых динамика и 4 вч, и которую я вынес с завода в Бичмайдане.
(Жизнь такая была, что ленился привернуть шпингалет, чтобы моя бабушка Елизавета Семеновна Калашникова, 80-летняя согнутая старушка, иногда употребляющая спиртные напитки и табачные изделия, не заглядывала - она всегда  интересовалась, кого я привел - на вешалке щупала верхнюю одежду: добротная ли, лукаво улыбалась проваленным ртом и грозила пальцем, - смотри, озорник!)
Мы с Клавой снова стали говорить о возможности моего переезда в Питер: "Можно работать в котельной, когда пропишешься у меня".
В это время в дверь позвонили.
Я пошел открывать.
На пороге стояла красивая девушка, гораздо красивее той, что была в комнате.
Про нее я сочинил стишок:
Моя девушка - медичка-
Не дается мне, отличница.
Я смутился. Я не знал, что делать.
- Ирина, - сказал я, - у меня есть интересная редкая книга про инопланетян.
Это был отксеренный доклад Ажажи о приземлении НЛО на земле, о теории абсолютного вакуума академика Вейника.
- Я хочу дать тебе- почитать.
Мы иногда обменивались книгами.
Я вынес скрепленные листы, и Ирина - моя будущая жена - ушла, прижав их к груди - я посмотрел , сволочь,  вслед на ее стройные ноги.
Мы продолжили с Клавой разговоры о Питере.
Я подсел к ней, она сидела, привалившись к ковру, висевшему на стене.
Когда вино ударило в голову - а это был черный религиозный напиток, сладкий, томящий, развязывающий светлотекучие страсти - я встал, расстегнул ширинку и приблизился к Клавдии Лежаковой.
Ее рот был как раз на уровне моего горизонтально вставшего члена.
Я начал бодаться.
Она открыла рот, и я вдвинулся в него.
Где-то под членом глубоко в моем естесстве, как ртуть, тяжелела сперма.
Она стала ускоряться, ускоряться, ускоряться - Клавдия работала ртом, как насосом.
Я двигал попой с приложенными сзади девичьими руками.
Потом мы опять пили вино.
Потом я Клавдию поставил к двери - это будет, думал я, дополнительный груз, чтоб уж точно никто не вошел в мою комнату, стащил с Лежаковой и с себя джинсы.
Я своим членом, как крючком нащупал петлю между ног у Клавы - закрыл воображаемые двери, и начал разбалтывать их по осям, как в случае с Чеснаковой.
Клавины торчащие здоровые сиськи упирались в мою мускулистую с редкими волосиками грудь.
Бюст был -  я тебе дам, и член от него вырастал неимоверно.
Я сношал и сношал недоучившуюся дуреху 20-ти лет, еврейку по бабушке - пока из нее на меня не вылезла огромная доисторическая птица Кураямба!
- Ты что тут делаешь?
Друзья! Я вам рассказываю, что было и чего не было.

Через три дня в полночь, весь горящий после выпитого уже не "Кагора" - а покрепче - я мчался на такси с одного конца города на другой к Диане.
Ах, какое у нее было крепкое и гладкое до светяшести тело, и как она лежала подо мной, согнув в коленях раздвинутые ноги, засасывая шишлик междуножьем своим царственным.
Познакомился я с ней на свадьбе у пианиста Ушака, где я был свидетелем.
Диана в красном платье, играя ключами, зашла по-соседски поздравить - она жила во второй половине дома, ее родители, живущие в деревне, купили полдома.
У нас сломалась музыка, и я пошел к Диане за инструментом - она пригласила.
На кушетке, перебирая отвертки, я вдруг, обнял ее, присевшую рядом, и впился в губы.
После поцелуя она спокойно сказала:
- Потом приходи, - прямо, как та воспитательница в детсаду.
Диана никогда не брала мой член в руки, никогда не позволяла ставить себя на колени, и сзади принимать ласки - может быть, боялась, что засуну не туда.
Мы только с ней лежали - я сверху, она подо мной, или на боку.
Считалось, по-другому - разврат, так я понимал.
Мы, обнявшись, засыпали.
У нее хорошо пахло изо рта - чистотой и свежестью.
Я много вложил в  нее - для чего только? - силы - злой и трагичной, глупой и безалаберной, желая разврата, расплета, раскрута, а еще размаха, раздрайва, раската и, наконец, развала с расколом.
Но она не меняла приемы наши.
Дорогая, не хочешь? - не надо. Давай, как всегда.
Еще запрещала на себя голую смотреть.
Вдруг запомню и изваяю?
Была стыдлива.
А вы знаете, мне это нравилось.
Я терзал своим ртом ее алый рот и красные соски на белых грудях.

Сейчас перечитал на предыдущей странице про силу и понял, что я всегда хотел разрушиться.
В детстве - пробовать на зуб уголь, вар, мел, сгибать для стрельбы шпонки из алюминиевой проволоки: что-нибудь должно поддаться - или я или материал - поддается, значит, жив.
Потом это перешло на музыку - музыкально-повторяющая фраза однообразная, никакой мелодии, звук погромче, исполнение побыстрей - вот что требовалось организму.
В сэксе это выражалось - но уже после овладения даосской йогой - судорожными поступательными движениями - безостановочными - энергично -расслабленными.
В слове "разрушиться" берем только слог "ра" - имя бога у древних египтян, и вспоминаем слова с этим слогом, а именно: раздать, раздарить.
Я - ядро. И хочу разделиться, раздаться, раздариться.
Во мне целый мир, и я его постигаю, когда разрываюсь - когда осознаю это мгновение.
"Жить быстро. Умереть молодым".
Но я бы сказал: постоянно умирать и умирать молодым (может быть, попробовать отказаться от желаний)?

Я опоздал на следующий день на свадьбу - как свидетель-тамада я должен был с утра явиться и запустить "брачную машину" на полную гремучую катушку.
Я пришел после обеда - весь просквоженный ночными ласками - лучистый до выделения радиации.
Потом я много раз к Диане наведывался - отовсюду заворачивал - у меня вот что есть!
Она  - ведь же ведь (как любил выражаться Суликов) жила одна.
Смотрела на меня насмешливо, кормила.
Рассказывала о работе - работала товароведом в комиссионке.
Девушки-продавщицы - мужчин, рассматривающих вещи, про себя называли "мужчинка".
Ну, конечно - там, на западе, делали вещи, которые ценили во всем мире - для себя!   
Эти вещи носили, потом скидывали с плеча - уже мужчинки примеряли их, брали за полцены...
Продавщицы презирали тех, кто покупал у них, вертелся перед зеркалом:
Ну, как?  Как я выгляжу? Отлично? Как настоящий мужчина?
 Диана была бы, хозяйкой в прошлом у какого нибудь волжского атамана - или завоевателя Сибири.
Не отдам!

Эрзорский кожно-венерологический диспансер стоит за мостом слева при въезде в район, называемый горроща - на берегу пруда, усеянного зеленым листом - фигурками свастики.
Когда стоишь перед Лизаеговым с приспущенными брюками - то входная дверь как раз напротив, и проходящие по коридору люди в белых халатах, да и посетители могут видеть твою голую задницу с красными точками от уколов бицилина.
Лизаегов чисто выбрит, но в нечистом халате.
Слева от него на медицинском лежаке сидят в собачьих шапках знакомые - два мужика, подхватившие трепак - гусарский насморк.
Они пришли по блату, без записи, сидят, посмеиваются.
Лизаегов острой, крошечной лопаточкой выскребывает из отверстия в члене - липкую, невидимую глазом, слизь.
Подцепит, и опрокидывает на прямоугольное стеклышко, сразу же накрывает точно таким же и отдает медсестре, которая тут же что-то пишет - матерные слова, наверно.
Один из уколов  делал Мякбуллер - одессит с сообразительной внешностью, с покореженными ушными хрящами - такие уши бывают обычно у борцов - трутся головами в партере - ломаются боковые планки.
Мякбуллер легким ударом кулака, в котором была зажата иголка, всаживал ее в ягодицу - отпускал (она покачивалась как в фильме "Кавказская пленница"), брал шприц и надевал его на иголку, давил на поршень.
- На кожзаводе можно выделать шкуры?
Пациент, работавший тогда инженером к/з предприятии, литературничал:
- На кож-вен-заводе можно.

Жанна Камская нагибалась к моим расстегнутым штанам.
В кухне было темно, только сквозь тонкую занавеску пробивался слабый свет от уличных фонарей.
Она приехала из Ленинграда и сразу же бросила открытку - предлагаю встретиться.
Жанна сосала мой член своим табачным ротиком - много зыбала Жанна, Зинаида (ее сестра), Клавдия Лежакова (вы догадались, почему я букву сменил?), и Эра Аполлоновна - предводительница этого дамского общества.
Разгоняли кровь, чтоб она полировала их изнутри быстрей, несла отражения по всем клеткам, чтоб прояснялось, и понималось, а то ерунда, слякоть, мертвечина.
Но был еще шишлик! - хлыстун, коротун, щекотун - зебб всех времен - он тоже мог полировать, дай боже!
Подруга Э.А., у которого остановилась Жанна, негласно разрешила нам посидеть на кухне, сама она - переводчица с немецкого, работающая в одном из Научно-исследовательских институтов - ушла в дальнюю комнату - спать.
Конечно, она подозревала, что на ее кухне сейчас начнут расплетать волокна.
Мне грустно было, что наши разговоры в Ленинграде, а потом искрящиеся письма - Жанна, как и Клавдия, мне писала - закончились так прозаично.
Но ведь Эра метила меня в женихи.
Но ведь Эра хотела, чтоб я был с ее дочерьми, т.е. дружил, говорил, вставлял член в рот.
Вот я и…
Жанна мне писала и из Пенисвилса - фряжского городка, стоящего на берегу моря - там были длинные песчаные холмы, и Афина и Зевс неистово бегали и лаяли на набегающие волны.
Жанна, как и Клавдия, подстригала огромными ножницами ветки на деревьях и кустарниках.
…Нежное пронизывающее все тело чувство, когда, вывернутый наизнанку, розовый уд берут в рот и сосут, сосут, глотая...
Чувство - будто тончайшими лезвиями, поставленными в ряд - массой всей этой - режут тебя по всему объему. И не разрезают.
Брахма.
 - Ну, что тут у нас, почему такой маленький? - крестная моей сестры  открыла глаза, подвинулась и привлекла меня к себе.
Я лег - я был ее вполовину.
Она начала сосать мой отросток долго и мучительно.
Какая-то дивная сила вдруг изменяет меня всего, словно отовсюду выбиваются пробки: я чувствую - я все могу.