Очередная сказка 1 том книга житие-откровение, исп

Алекс Тим










ОЧЕРЕДНАЯ СКАЗКА













2026


ББК…













Александр Тимшин
«ОЧЕРЕДНАЯ СКАЗКА» – 1 том
Книга житие-откровение, исповедь.




















ВСТУПЛЕНИЕ

    Сразу же, в первых строчках сей повести, хочу сказать, что у меня уже есть 12 книг «СКАЗОК» стихов-песен. От слова «казать» – ревизские сказки. Последний подсчёт остатка верующих во Христа.
Так что это «ОЧЕРЕДНАЯ СКАЗКА» в прозе, ничего более, хотя, многое и личное…
    Его я 50 лет хранил под покровом тайны, но пришло время рассказать, правда, без мистики, которой было достаточно, и секретной информации, многое до сих пор засекречено. Что я и попробую своим косноязычным языком, без разной изысканной литературной вязи. Да с плохими оборотами и сверхдлинными предложениями, в которых даже я путаюсь, пытаясь уловить главную нить…
    Этакий полубред сумасшедшего, да, наверное, так оно и есть, такое может сотворить и писать сошедший с рельсов обычного ума…
    А он с детства чем-то сильно отличался от окружающих детей. Очень точно замечал и даже обижался, что эти дворовые стаи не брали меня к себе. Всё время отталкивая: то ты не с той улицы, то не с того класса, то не того возраста. Ни к кому за всё детство так и не прибился,
Хотя, вроде, были дружки. Но всегда было и одиночество, но зато книги стали моими лучшими друзьями.
    Вот, в надежде, что и моя книга станет хотя бы
кому-нибудь другом, и творятся эти строки. Аминь.


МИР ВАМ

Часть разных начальных историй изложена в моей книге прозы «САМЫЕ, САМЫЕ ВДОХНОВЕННЫЕ В МИРЕ».
    А эти истории я не захотел включать в ту книгу, и вообще озвучивать. Часть из них личностные, связанные с переживаниями и ростом моей души. Часть даже не очень весёлые, без счастливого конца, а часть даже печальные…
    Но пришло время, да и память после геморрагического инсульта стала восстанавливаться. Воспоминания снова обрушились на меня своей чередой, непрерывным потоком. Супруга даже устала выслушивать всё новое и новое продолжение. У неё свой мир - телефильмов, да разных книг любовных романов. А дочки живут и работают далеко. Все старые друзья отошли в мир иной, или живут далеко и своей жизнью, и никого не осталось в мире, с кем бы поделиться.
    Но ведь истории возникали не просто так, и я всегда оказывался в самом эпицентре. Но вот в какой роли, вы узнаете в самом конце, если кто прочитает эти истории. Не старайтесь заглянуть сразу. Ничего не поймёте, без постепенного вхождения в события…
    Самое начало, наверное, лежит ещё в школьные годы. Когда я, в целом вроде неплохой ученик, вошёл в конфликт: с классной учительницей, а потом и с преподавателем английского языка. И вообще в конце года перестал ходить на занятия. И готовиться к экзаменам. Меня, естественно, оставили на второй год. А вот там я уже основательно взялся за ум. И достиг просто отличных результатов по математике. Примеры, задачи и уравнения просто щёлкал без ошибок. Оказался математический склад ума, как у тех шахматистов, - мог просчитать сразу несколько ходов, а потом и всю партию…
    Да и в других предметах были успехи. Русский знал в совершенстве, но сочинения всегда писал на свободную тему, классику терпеть не мог.
    Где-то ещё, когда учился первый год в 8 классе, у меня уже тогда очень ярко прорезался дар стихосложения. И уже на втором году я сильно подружился с учителем физики, тоже большим любителем поэзии. Так что были все условия оттачивать мастерство, общение, критика и прочее…
    После 8 класса поступил учиться на электрика. И здесь достиг успехов, был отличником, даже портрет висел в центре галереи, в фойе училища. Закончил с хорошей практикой и повышенным разрядом. Даже успел приобрести и рабочий опыт перед армией.
    А в армии учебка на радиста, и опять отличные результаты.
Принимал морзянку сразу на 1 класс. Хотя выпускной был 3 класс. А на базе отличного знания электротехники, достиг и больших результатов по изучению радиотехники. И по прибытию в боевое подразделение сразу попал в радиомеханики. И освоил уже на рабочем месте курс радиотехникума, кстати, все в институтах изучали радиотехнику по учебнику для сержантов войск связи.
    А через полгода после демобилизации оказался на Чёрном море. Выписался в Керчь, а оказался в Севастополе, и попал сразу именно в то место, где стал высококлассным специалистом и на судне.
    Там шла замена полностью военного экипажа на гражданский, но капитаном оставался военный, а также были 6 матросов-срочников (водолазов), и у них командир мичман. Нам выдали массу инструкций и всю судовую документацию. Ребята как-то не очень горели всё это изучать и читать, а я осилил всё полностью. Так что знал в совершенстве всё устройство дизель-электрохода. На котором только одних генераторов электростанций, малых и больших было 7 штук, да 2 у радистов, а всего 128 наименований оборудования, которое проверяли полностью еженедельно мегомметром на сопротивление изоляции.
    Изучил всё судно и вдруг встречаю человека, который подсказал мне, как попасть в радисты. И я легко туда попадаю, пройдя все поверки: и у радистов, и в КГБ. Хожу почти непрерывно в море, и меня, как самого молодого и не обременённого семьёй, посылают ещё и в командировки на другие суда - подменять радистов, уходящих в отпуск или по болезни.

Шёл уже третий месяц моей работы в радистах, когда начали происходить странные события. Жил я в каюте ком.состава, с третьим штурманом, и с третьим механиком.
    И со штурманом мы подружились. У меня вахты были 4 ч через 8 ч, заканчивались в 6 ч вечера, а он стоял 6 ч через 6 ч, у него в 8 вечера. Я заходил к нему после вахты в главную рубку, куда вход посторонним был строго запрещён, и он там показывал мне всё оборудование: и работу радиопеленгаторов, радара и прочее, давал и карты все смотреть.
    Однажды, в выходной воскресный день, он собрался погулять в город, а перед этим весь октябрь стояла отличная тёплая погода, и вдруг первый раз поднялся ветер, и повеяло холодом. На судне включили отопление, этакие форсунки, на которые подаётся солярка, и это пламя обогревает трубки с водой, а насос всё это гонит по трубам по всему судну.
    Натопили так, что в каютах ком.состава все сидели в одних трусах, да майках. Невозможно было надеть рубашку. А у меня их и было на выход всего две, одна уже поношенная, а другая белоснежная, не надёванная. Мама силком мне её упаковала перед отъездом, сказала, что пригодится…
    Я сперва надел поношенную, но пока ждал, когда штурман, а потом и его друг погладят брюки, да и сам заодно выгладил свои новенькие тёмные брюки, сильно вспотел, так, что рубашка даже промокла. Решил, что тоже надену белую, как и штурман со своим другом.
    Да, перед этим, когда я просился погулять с ними, штурман сказал, что пойдёт, спросит своего друга. С которым они ходили только вместе, и никогда не брали никого с собой, как бы кто ни просился. Так что на судне уже стали поговаривать, что они голубые, хотя, тогда такого слова и не знали, называли на букву «п».
    Вот я и напросился к ним, чтобы рассеять это подозрение, и помочь друзьям. А с этим его другом, который работал старшим мотористом, я знаком не был, и он естественно отказал, чтобы я пошёл с ними. Тогда я прямо сказал штурману, почему я хочу пойти. И если вы такие, то не буду вам мешать. Он убежал как ошпаренный, передал это своему другу, и тот, скрипя сердцем, дал добро на моё сопровождение.
    Вышли, подал мне только самые кончики пальцев, чтобы познакомится, и всё, больше ни единого слова не произносил. Прошли так немного, поняли, что так и будем ходить, весь день молча. И кому-то взбрела мысль подняться высоко в гору. Там на вершине горы было видно, что проходит какая-то обзорная тропа, виднелись только проходящие головы…

    Начали подниматься, всё равно же молчим, а тут и причина есть - задыхаемся от такого восхождения. С большим трудом и с остановками, но всё-таки осилили этот подъём, на котором они никогда и не бывали. Там оказалась довольно широкая дорога, примерно с километр.
    По одну сторону ничего, просто прекрасный обзор всего рейда Севастополя, вплоть до выходных бонов. А по другую разные мемориалы – памятники обороны города за царские годы и ВОВ.
    Забрались, и, понятно, остановились отдышаться. Перешли на другую сторону, и отошли с дороги, так как туристы с автобусов шли там непрерывным потоком.
    И вот на другой стороне, где сперва толпилось много народа, он как-то рассеялся, и осталась одна девушка. В её облике всё было сверхнеобычно. В этот же день резко похолодало, и все ходили в свитерах да кофтах, а мужчины все в костюмах. Только мы трое в белых рубашках, из-за чего и зашли за куст, чтобы скрыться от ледяного ветра.
    И вот из-за куста мы и наблюдали всю эту историю…
    Девушка стояла в белоснежном свитере, с высоким воротом. На ней юбка – такая, с множеством складок, почти до пола, а на голове платок, но подвязанный таким необычным способом, что создавал вид какого-то венка. А вот под этим платком смоляная чёрная толстая коса, доходящая до пояса.
    Всё просто говорило о её необычности, когда даже в холод, все остальные девушки ходили с открытыми вырезами на груди, чтобы демонстрировать свой товар. И в руках этой девушки был самый дорогой в то время фотоаппарат, и она фотографировала красавицу бухту.
Внизу были военные причалы, но их и не было видно, торчали только насколько форштевней военных кораблей.
    И вдруг видим: от проходящего мимо патруля, отделяется двухметровый верзила, старшина 2 статьи, подбегает к этой девушке и с грубостью вырывает у неё фотоаппарат. Достаёт из него кассету, начинает вскрывать, у него ничего не получается… Кто имел дело с такими кассетами знает, что новые, не разработанные, можно вскрыть только с помощью лезвия ножа, вот у него и не получилось засветить плёнку. А офицер, с другими двумя матросами прошли дальше, и офицер издали приказал по фамилии, условно – Иванов, следуйте за нами… Старшина последовал, крикнув на ходу, что кассету он конфискует…
    Мы последовали за ним, они как раз остановились для проверки документов, и расспросили двух других матросов об этом старшине. Они и ответили, что он выскочка и выслуживается перед офицером. Вот и лычки получил за то, что полгода назад у другой девушки так же отобрал плёнку. И вообще его уже все почитают за стукача, и держатся от него подальше.
    И он, ряженный матрос, море только издалека видевший, служит в охране политуправления флота. А офицер, капитан первого ранга, тоже оттуда, я даже подивился, что такие офицеры, такого ранга ходят в патруль. Оказалось, что в этот день все мичманы и младшие офицеры флота были на каком-то сборе, и он сам вызвался сходить. Так как домашние у него где-то были в разъезде, и всё равно нечего было делать. Очень хорошо о нём отзывались, а вот о старшине плохо.
    Девушка всё это время стояла на одном месте, молча, не проронив ни одного звука. Ну, всё, патруль ушёл под гору, а мы пошли в другую сторону. Правда через полкилометра обнаружилось, что там площадка и мемориал. А дальше даже тропинок никуда нет. Ни в одну сторону, полный тупик.
    Мы там походили, почитали надписи, посмотрели на разные экспонаты и пошли обратно. И видим, эта девушка отошла с дороги немного вниз по склону до кустов, стоит и просто рыдает навзрыд, и никак не может остановиться.
    А народ к тому времени как-то рассеялся, поубавился, и ещё проходили люди в разные стороны, но никто не подходил к этой девушке, чтобы спросить, о чём она так плачет…
    А так, как мы всё равно молчали, мне расхотелось, ходить с такими попутчиками. Я им сказал, идите без меня, а я пойду, спрошу, почему она плачет. Они и пошли, а я вернулся…
    Подошёл к ней и спросил, почему она так рыдает? Если тебе плёнку жалко, то рядом фотоателье, там и плёнки есть, и кассеты. А парень, что там работает, мой хороший знакомый, иногда даже денег не берёт за зарядку, если говорят, что нет. Хотя, в большинстве случаев, его обманывали. Я сам подслушал сговор двух девушек, одна подговаривала другую, чтобы она так сказала, а ей он уже зарядил без платы…
    Вот я и сказал рыдающей девушке, что если нет денег, то лишать парня мизерного заработка не будем, я дам, у меня есть с собой железный рубль.
    Она немного успокоилась и сказала, что денег не надо, а в фотоателье она зайдёт. А плачет она так горько потому, что там на плёнке у неё снимки очень дорогих ей новых друзей, с которыми она в  санатории познакомилась. А они уже уехали, живут в Сибири, и она их больше никогда не увидит, только и остались эти снимки, что на кассете, вот и вся память. Я ещё удивился, что это за такие друзья могут быть за такое короткое время. Вот она мне и рассказала, почему у неё такой необычный для того советского времени вид – это обычный вид верующей девушки. В храме она платок по-другому повязывала, а на воздухе она его в виде венка носит...
    А друзья эти ей дороги потому, что она с ними не только по воскресеньям в храм ходила, но несколько раз даже по просьбе священника прийти на совместную молитву о каком-то болящем. Вот и недавно она их пригласила помолиться за какого-то офицера, чьего-то зама, который был в очень тяжёлом состоянии. Они не отказали, поехали в тёплый, солнечный день, когда весь пансионат ушёл купаться на море, Но зато как хорошо было потом, как бы Господь наградил их за это. Мы ещё много о чём говорили. Я пощупал необычно связанный, с какими-то чудными узорами, её белоснежный свитер. Поинтересовался, наверное, за границей такой отхватила, да и юбку тоже? Да и фотоаппарат, наверное, богатый папа подарил? Или богатый ухажёр? А она сказала, что связала свитер сама, а фотоаппарат тоже купила на свои деньги.
    Я ещё подивился, где училась на швею, и где такие деньги можно заработать? Оказывается, на сборе фруктов. Сказала, что она сильная и выносливая. Делала больше всех, вот и заработала деньги на эту поездку. И нигде не училась. А только что закончила 10 классов. Всему научила мама.
    Потом начался разговор о нас самих. У неё оказалось необычное имя – Венера. Я определил её типаж – раз я её встретил утром, то она утренняя звезда. А вот со мной долго гадали и подбирали….  На хулигана и героя любовника я не подходил. Сказал ей, что я, наверное, умный кролик, даже достал из кармана свои очки –2, надел, она сказала: нет, не похож. Я даже слегка обиделся, никто меня не признаёт за умного кролика. А в попы, мол, ликом не вышел. Вот тут она и поставила диагноз, да, в городские попы я не гожусь.
Ты, сказала: деревенский батюшка. Они такие же невидные собой, но очень добрые, и ты такой же, даже не спорь.
    Ну, всё – девушку я успокоил, адрес фотоателье дал, предложил пойти дальше до него, она отказалась. Сказала, что останется здесь - на горе такой прекрасный вид, а до автобуса ещё долго. Попрощались, я пообещал, что, если встречу этот патруль, то попрошу кассету у старшины, и к автобусу может и принесу. И ушёл.
    Патруль нашёл легко, он ходил как раз внизу, около автовокзала. Рассказал старшине про девушку, кто она, и очень горько рыдает там, на горе, из-за дорогих снимков друзей-верующих. И с ним разговорился, спросил, почему он это сделал? Тот сказал, что сам не знает, как какое-то наваждение. Попросил у него кассету, сказал, что отнесу её ей. И если её там нет, то принесу к автобусу.  А он упёрся – не дал. Тогда я уже начал орать на него, что, мол, ещё одну лычку захотел заслужить…. Тебя, мол, твои сослуживцы за стукача держат. Он даже был очень шокирован такой вестью. Сказал, что он заметил это, все его сторонятся, и не знал почему. А плёнку он сам отдаст девушке, если они пойдут в ту сторону.
    Я ещё поинтересовался, что он, наверное, весь зацелован девушками. Раз их так обижает. Он признался, что никого ещё не целовал. И у них посёлок вообще странный, ни одного танцевального вечера в школе не было. Так как на 20 парней – 5 некрасивых девушек. И в других классах так же, а раз одни парни, то и одни драки. То все танцевальные вечера были запрещены, а в клуб он не ходил, там тоже одни драки были. Оказался до такой степени наивным, что воспринимал все эти советские лозунги и речи замполитов за чистую монету.
    Раз говорили, что надо пресекать фотографирование нашего флота вражескими лазутчиками, вот и посчитал эту девушку за иностранку, так как впервые видел такой наряд.
    Обидно стало, что вражеские лазутчики фотографируют, вот и вырвал фотоаппарат, и изъял плёнку. А я сказал другое: наверное, ты хотел с нею познакомится, но не знал как. Думал, что она, как и другие станет умолять, клянчить. Вот так и познакомится. Он честно сказал, что примерно так оно и есть, а плёнку не отдаст, - мечтает сам ей отдать.
Они тут ещё долго будут. И он перехватит её у автобуса, на том и разошлись.
    Делать мне было абсолютно нечего, я пошёл обратно на гору. Девушка находилась на том же месте. И сразу сказала, что не сойдёт с него до вечера. И даже не пойдёт к автобусу. И будет тут до темноты, она приняла такое решение, и не уйдёт…
    А я ей рассказал про этого старшину, что он очень сожалеет, и что очень хотел познакомиться с ней, а она не проронила ни слова, и его торопили. Рассказал, какой он наивный и честный.
    И чтоб она при встрече, если она у них состоится, вошла в его положение и неопытность, он же не целованный. Тогда она тоже призналась, что тоже не целованная.  Я возьми, да и ляпни, что мне так и хочется расцеловать её за её чистоту и таланты.
    А она и говорит: давай, целуй.
Я сразу на попятный: да я пошутил…
А она с таким железом в голосе говорит: сказал, что расцелуешь, целуй…
    Я понял, что спорить с ней беЗполезно, это действительно необычная девушка. Тогда нашёл компромиссное решение, а давай я тебя поцелую, как брат, в щёчку. Так и обменялись братскими поцелуями. Я ей сказал, что, когда прикоснулся губами, ощутил какое-то биополе. Как электрик, назову это магнитной индукцией, но её мы не ощущаем, а здесь она ощутилась, как нечто тёплое и светлое, что не передать словами. Как бы прослойка из света. Она ответила, что тоже ощутила моё биополе. Это был какой-то контакт не плоти, а наших душ. Вот я и попросил у неё помощи: раздуть эту искорку молитвой. Всё же правильно, я был тогда полностью слепой духовно, как тот слепой котёнок, полз на тепло от людей, а натыкался на холод и преграды. И я даже очень уверен, что она там стояла и молилась за меня, раздувая эту искру, - откуда ещё взялись силы?
    Я ещё пошутил, что значит, не зря я всё утро выбривался, наглаживался, видимо меня готовили к этому контакту. Поставил зачёт, но надо закрепить успех, найти этого негодяя-старшину, и как-то забрать у него кассету, и вручить ей. А это и придало потом какое-то титаническое упорство в достижении цели. В обычных условиях уже быстро бы успокоился и выдохся. Пожалел бы себя бедного, я же замерзал, да и живот подсасывало. Утром на той жаре принял чуть-чуть пищи, чай же невозможно было пить, и так все были взмокшие. Практически насухо сжевал кусок хлеба с маслом и всё. Получилось, как бы причастие к пище, не более. 
    А потом на меня что-то нашло, я её и попросил, раз она такая верующая, наверное, и молиться умеет: Помолись обо мне своему Богу, я ещё сам ничего не знаю в религии…
    Пусть твой Бог откроет мне, в чём моё призвание, предназначение, в чём мой крест? Так как я вижу всё какие-то крестики, а главного не вижу.
    И она твёрдо, железно клялась, попросить и для меня креста. После этого мы опять расстались. И я пошёл вниз, в сторону автовокзала, захотелось опять увидеть этого старшину. Начал искать патруль, никто не мог толком сказать, куда они пошли. Потом один направил меня на Приморский бульвар, а он же просматривается на всю длину, но там их не было.  Пошёл опять к девушке, но не дошёл, она опять стояла и горько рыдала, надо было идти искать патруль…
    Понял, что меня обманули, эти рыночные торговцы у автовокзала, но тут набрёл на штурмана с другом, они и сказали, что патруль пошёл по Большой Морской.  Я понял, что этот старшина больше никогда не увидит этой девушки, и не отдаст ей кассету.
    Я рванул изо всех сил бегом по улице. Я же к тому времени уже сильно замерзал в своей белой рубашонке. Улица просматривалась очень далеко, всё же на подъём, на несколько километров, но я решил бежать, хотя, силы начали быстро таять. Запас энергии от этого кусочка хлеба закончился, но я упорно бежал. И вдруг возникло ощущение, что они материализовались впереди. Я потом оглядывался назад. Вычислял, почему я их не видел, а там участок метров 700 горизонтальный, вот они в нём и были, и от автостанции не просматривались. Дальше я уже бежал с остановками, отдыхивался.  Всё-таки их догнал, старшина плёлся сзади, низко наклонив голову. Я немного отдышался и окончательно их догнал.
    Спросил, что произошло, почему они изменили маршрут?
    Оказалось, офицер пошёл к военному госпиталю, узнать, как здоровье у его знакомого, а это было далеко, они бы никак не вернулись к вечеру. Сам старшина отойти не мог, а офицер не разрешил сбегать, отдать плёнку.
    Тогда я пошёл сам договариваться с офицером. Но он наотрез отказался возвращаться. И вот тогда меня понесло, если что-то заводит, то могу любыми словами обзываться.
Я, мол, думал, что офицеры люди чести, а здесь какой-то беЗчувственный солдафон, не видит всей этой ситуации, что девушка наверху рыдает и не сойдёт с места, пока ей не вернут её кассету.
    А девушка, мол, такая чистая душа, ходила молиться в храм за такого же, как он, офицера. Которого даже не знает, за какого-то зама…
    Он даже остолбенел, что, мол, это правда? Я даже начал грубить, что я похож на фантазёра, вернитесь и сами спросите. А он и говорит: вернёмся и спросим.
    И развернул весь патруль назад. Мы пошли, матросы в шоке, что ты ему такое сказал. Этот же офицер непреклонный никому. Я ответил, что одну только правду.
    Потом переключился на этого старшину, начал рассказывать ему всё про девушку, что узнал, и учить, что делать дальше. Расписал ему всё, как по нотам. А подойти, и не совать ей кассету, а сразу встать на колени, и просить много раз прощения. И говорить только правду, что она ему просто необычайно понравилась, и он очень хотел с нею познакомиться, но не знал как.
    Если бы она промолвила бы что-то, то отдал бы ей кассету, а она молчала, и ему пришлось уходить, ничего не успел. И чтоб он обязательно попросил у неё адрес. Так как больше им не встретится, она уже уезжает через три дня, а ему никак с такой службы не вырваться. В общем, пока мы возвращались эти три километра, я ему провёл полнейший инструктаж.
    Он оказался по фамилии Петров. Я сперва пошутил, что лучше бы была Степанов, раз он Степан. Но потом сказал, что это был бы перебор. А вот имя бы подошло Пётр – это камень. Есть в его облике что-то каменное, не просто рост, а ещё и ширина плеч, да и всей головы. А росту ещё добавляла и его беЗкозырка, и какая-то чистейшая белая форменка. Тоже, видимо, сильно готовился к патрулю, чем-то отбелил. Я ещё интересовался: чем и какой срок носки? Он сказал, что уже скоро два, и стирал простым мылом. Я сказал, что тогда, значит, сильно тёр? Он признался, что сильнее обычного, да утюг был паровой, дополнительно выгнал всё нечистое.
    Когда пересекали площадь, перед подъёмом на эту обзорную дорогу, к нам присоединился штурман с другом. Все вместе и поднялись.
    И вот перед самой их встречей я подошёл к капитану первого ранга, и обратил его внимание на их внешний вид…
    Старшина подходил весь поникший, сгорбленный, ну, точно виноватый, побитый щенок, а она стояла, чисто мокрая курица, до такой степени уже замёрзла. Стояла, уже не смотря на эту бухту, спиною к ней и к нам. Обхватила себя обоими руками, чтоб чуть-чуть греться…
    Старшина подошёл и сразу рухнул на колено, хотел и на другое становиться, но она кинулась к нему и не дала. Было видно через кусты, что они разговаривают, и на наших глазах произошло волшебное преображение. Старшина стал опять лихим орлом, а она просто раскрасавицей.
    Я говорю кап.рангу: видите преображение?
– Ещё как вижу…
    А сейчас, говорю, он попросит у неё адрес, а ни ручки, ни бумаги у них нет, пришёл ваш звёздный час, выручайте!
    А он весь день таскал под мышкой папку, я даже предлагал, когда мы шли обратно, отдать её матросам. Он отказался, сказал, что там секретные документы, никому не отдаст.  Но тут вошёл в азарт, раскрыл и положил на асфальт, и начал рыться. Нашёл в какой-то бумаге чистых пол-листа, и оторвал. А тут и старшина бежит к нам, за ручкой и бумагой. Пока кап.ранг отдавал их ему, дунул ветер, и часть бумаг разнесло по округе. Мы все кинулись собирать их, а кап.ранг сказал старшине, чтобы тот не собирал, а шёл к девушке, что тот и сделал.
    Бумаги мы все собрали, немного испачканные, но кап.ранг махнул рукой. Сказал, что не такие они и секретные, и никому кроме него не нужны. Мы однозначно пришли к выводу, что свадьба будет.
    Мы очень хорошо с ним пообщались. Я спросил его о последнем рейсе, не в курсе ли он, почему мне не дали связи пограничники, и мы не могли выйти в нейтральные воды, а шли вдоль берега. Наверное, это было устроено специально, он и подтвердил, что раз в году они проделывают такую операцию с пограничниками, чтобы мы шли от Керчи до Севастополя в территориальных водах. У нас с ним нашлась очень большая и интересная тема про этот рейс, опишу её в отдельном рассказе. Он же был главный штурман нашего вспомогательного флота, а я в том рейсе оказался крайним, ничего не знающим. Без конца вызывал пограничников, да береговые посты. Но всё сделал правильно, и по ведению вахтенного журнала замечаний не было.
    Он расспросил обо мне, кто я и откуда, очень хорошо с ним пообщались, знал кое-что про моего отца – старшего матроса Тихоокеанского флота Гирю, там последний мемориал был посвящён добровольцам-матросам с Тихого океана. Он был закрыт в то время на ремонт, а потом его закроют, и информацию о нём тоже засекретят. Там был предатель замполит, а партия тогда была в силе…
     Девушка была занята этим старшиной, да и мы находились за ветками, нас она не видела.
    Я пошёл со штурманом и его другом вниз, и там уже внизу, его друг впервые за весь день спросил меня, зачем я это сделал, с какой выгодой?
    Я ответил: выгода есть, я попросил у неё плату - молитвы, чтоб дали мне крест…
    Он, видимо, не дослышал про крест или не дошло. Заорал, что, мол, никогда руки мне не подаст, раз я потребовал с неё плату деньгами…
    Я просто сказал: Мудак ты.
    И резко ушёл от них. А кто бывал в Севастополе, знает, что там за этой обширной площадью, есть проход вдоль горы к Хрустальному пляжу, хотя, он так только называется. На самом деле это длинная асфальтированная площадка, с двухметровым бетонным обрывом к морю, а ближе к горе трибуны, на несколько сот человек, - собираются только школьники, чтобы смотреть парад флота. И вот вся эта местность так просматривается. Что на ней не спрячется даже маленький ребёнок. Укрыться там негде, низенькие лавочки для детей…
    Только в самом начале есть маленький столик из пластика, на который устанавливали динамики и магнитофон, чтобы крутить патриотические песни перед и после парада флота. Вот я и сел под этот столик, так как дошёл уже от холода до посинения, а туда попадало солнце, и не было абсолютно ветра. Людей я после всех этих событий видеть не хотел, - надо было обдумать всё, я же на полном серьёзе хотел найти смысл жизни.
    Просидел я там целых два часа, а когда вышел, подошёл к первому же киоску, на входе, где было горячее кофе, а денег у меня был этот рубль, но мне налили, а расчёт не взяли. Сказали: пей, давай, а я и пью, отогреваюсь окончательно, а мне ещё предлагают налить. Подошла ещё женщина напротив киоска, что торгует пирожками, принесла пару, а денег тоже не берёт, - что за чудеса?
    Я, видимо, и второй стакан кофе взял, чтобы пирожки поесть, сильно же проголодался, без обеда. А мне ещё и конфет дали, но я всё же настоял, чтобы с меня за добавку деньги взяли, и начал расспрашивать, что происходит?
    Оказывается, все эти два часа меня разыскивают двое в белых рубашках, спрашивают про такого же в белой. Ведь мы выделялись в этот день на весь город. И им сперва никто не говорил, думали, что избивать ищут, а когда те рассказали, что мы с одного судна, все эти торговцы начали рассказывать, что я прошёл на этот пляж, а обратно не выходил. Они тоже несколько раз заходили и нигде не обнаруживали, а то, что я сижу почти рядом с ними, под столиком, не догадались. Там же, сбоку, стоял ещё вертикально кусок пластика. А этот моторист, до которого наконец дошло, какой платы я запросил, дал себе слово, что не уйдёт никуда, пока не найдёт меня, чтобы попросить прощения.
    И вот всем этим торговцам они и рассказали эту историю, как я весь день бился, там же реально несколько часов ушло, чтобы соединить эту пару, и мне это в конце удалось, а он недопонял и обидел меня. Вот и ищет, чтобы попросить прощения.
    Ну, поблагодарил всех и пошёл через площадь, тут они меня и увидели, и вышли наперерез. Этот моторист тоже пытался стать на колени, тоже успел его перехватить. Понял, что до него дошло, а тут и девушка бежит от автобуса. Она же не в курсе, что я всё видел через кусты. Бежит поделиться радостью, что всё, как я сказал, что он явится, что она ему нравится, и попросил адрес. А я же вижу по времени, что уже завершается посадка на её автобус, да и подруги там стоят и машут руками, видимо, объявили отправление.  А я ей там наверху, видимо, сказал о том, что мы не разговариваем с этим попутчиком. Я вышел ей навстречу, чтобы побыстрее ей вернуться, и успеть на посадку. А она поделилась своей радостью, и начала расспрашивать меня, помирился ли тот парень со мной, там уже многие вокруг той площади наблюдали за нами, и были в курсе происходящего. Ответил, что парень недопонял. Думал, что я за плату. Она сказала, я сейчас с ним разберусь, и пошла к ним. А там уже и автобус сигналит, и подруги машут руками. Видимо, она им выдала речь и только тогда побежала к автобусу. Ещё раз попрощались, и всё, уехала…
    А парень этот, уже плача, начал становится на колени и просить прощения. Я говорю: давно простил, ещё, когда сидел за столиком понял, что был не прав, и сам хотел просить у тебя прощения, что так обозвал. А он говорит: зачем пожаловался девушке? Да не жаловался, она же в курсе, что мы не разговариваем, вот и спросила: помирились ли мы? Я ответил, что помирились, он просто недослышал, думал, что я за плату помогаю, но уже разобрались, и всё нормально. Но с ней спорить беЗполезно, железно сказала: я ему сама скажу, что не за плату и пошла к тебе. И вот пока мы тут, в центре площади, делали такие разборки, к нам подбежала та женщина торговка пирожками, спросила: эта та самая девушка? Я ответил, что да. И она сказала, что да, за такую стоило биться. Она же за версту отличалась от всего окружающего мира какой-то своей красотой, да и нарядом. Потом гляжу, и продавщица из киоска ковыляет, а она женщина-инвалид, ей каждый шаг даётся с огромным трудом. Я посылаю эту торговку к ней, а ей машу, чтоб не ходила, показываю на эту, мол, расскажет. А у той уже и сил нет, еле попятилась назад, чтобы сесть на бордюр.
    Видимо их всех тоже до глубины души тронула эта история. Это же не выдуманный сериал, на их глазах происходило зарождение самой любви. И жизнь во всех красках. Мы же, живём обыденной жизнью, и не думаем, что такое может происходить в реальной жизни. Сопереживаем только этим выдуманным из пальца персонажам.
    А парень, этот старший моторист, видимо, был в стрессовой ситуации. Его же с 4 курса мореходки отчислили, так как чуть-чуть испортилось зрение, всего-то –1,5, а на штурмана уже нельзя учиться. А мне наш штурман рассказал потом, что он был самый способный, круглый отличник, а тут такой облом.
    Вот он и прибился к нему на судно мотористом, а с людьми не хотел общаться, поэтому и не брал никого с собой в город. После этой истории он отошёл от стресса, и стал отличным компанейским парнем. Наверное, ни одного раза не ушёл в город, чтобы не пригласить меня персонально. А у меня всегда находились какие-то дела, я уже не ходил с ними, хотя мы проработали почти год. Правда, меня частенько отправляли в командировки на другие суда.
    Всё, что произошло в этот день, имело очень и очень длительное продолжение, и последствия. И, хотя, вроде бы, происходили с разными людьми и в разных событиях, в конце завяжутся в один прочный, неразрубаемый узел.
    Заканчивался уже почти год моей непрерывной работы в качестве радиста. В один, не очень прекрасный день, когда мы стояли неделю на станции размагничивания, сообщение с берегом было на шлюпке. А тут подошло 23 февраля, и мы подтянулись к берегу. Так как было понятно, что команда загуляет. Было же полное расслабление и отсыпание. И команда загуляла, а мы же вплотную к берегу.
   И ночью нагрянула проверка, а наутро ещё раз. И вся вахта во главе со вторым механиком залетела, да и другие «залётчики» были. Капитан получил мощнейший нагоняй. Так разозлился, что собрал всю команду, и 9 человекам предложил немедленно написать заявления на расчёт, по собственному желанию. И я попал под раздачу.
    У меня на связке ключей была маленькая печать, которую я наносил на кусок пластилина, как бы опечатывая радиорубку. А тут что-то отвело, и я её не поставил, сильно торопился. Попал под ночную проверку. А ночью, когда пришёл, вспомнил, что что-то видел боковым зрением, какой-то огонёк. Хотел же, как лучше, а получилось не очень. Горела лампочка на датчике клавиатуры, ей бы ничего не сделалось, но всё равно непорядок, раз горит. И опять не опечатал радиорубку. Попал под утреннюю проверку. Кэп на меня и разозлился. И предложил тоже написать заявление на расчёт. То есть с судна я всё равно уходил, вместе с залётчиками за пьянку. Но в отделе кадров увидели, что я работал уже и электриком на спасателе. И просто перевели меня на соседний буксир электриком 1 класса.
    Вот там я и продолжил свою морскую романтическую эпопею. Попадал в разные передряги и экстремальные, аварийные ситуации, везде, правда, выходил с успехом, победителем. Приобрёл и новых друзей, и даже врагов, - без них у меня жизнь тоже не получалась. Все, кто любили лгать, ловчить, делать неправду, всегда обижались на меня, и становились неукротимыми врагами.
    Возникали и какие-то странные ситуации, которые становились известны даже самому высшему морскому начальству. Например, я спас одного матроса от неминуемой смерти. Не позволил ему работать на бочке без страховки, она его и спасла, снял свою штатную верёвку с погружного насоса, лично его обвязал и поставил страховать других матросов, боцман оказался олухом.  Или внедрил такие защищённые эл.переноски, сперва из утиля, потом в массовом количестве уже из деталей из магазина. И в нашем дивизионе, и в дивизионе спасателей. А потом начали, приходит делегации и с других кораблей, чтобы посмотреть и перенять опыт.
    Производил непростые ремонты сложного эл. оборудования прямо во время ходовой вахты, и тоже успешно. Или устранял во время жестокого шторма пробоину, когда вода заливала эл. щит. Потом предотвратил самый настоящий теракт.
    А в последнем месяце моей уже отработки перед увольнением, все эти события сойдутся в клубок и получат разрешение, для чего они и готовились. И вот на этом, моём последнем судне, у меня был сменщик, который заступал после меня. Я его в некотором роде обучал и постоянно прикрывал, и исправлял его косяки, а они у него шли постоянно.
    Он, правда, был очень хитрый и как-то приспособился. Вот и тут постоянно приходил из дома, и приносил мне гостинец. Говорил, что это его мама мне послала, так как он рассказывал ей про меня. То кулёк конфет, то печенья, то вафли. А кроме того, что у него руки росли не из того места, был и слаб на сон. Его невозможно было приучить приходить вовремя на вахту, - всё время с большим опозданием.
    Я что только ни делал. Поставлю ему будильник, - он его несколько раз уронит с высоты, и всё, он на месяц уходит в ремонт. После того как разбил два будильника, я стал привязывать его на верёвку, около его подушки. Так он начал бить его об стенку, — это сразу обнаружилось и по вмятинам, и по ободранному боку. Стал привязывать этот будильник уже на две верёвки-растяжки. А верёвки-шпагаты покупал в магазине, так как приходилось потом их просто срезать, но и это не помогало. Начал плескать ему на голову остатком воды из графина, и это мало помогало. Вытрет голову полотенцем и дальше спит. Тогда начал приносить в ковшике из умывальника воду и выливать ему в кровать. Вроде помогло, но больно было трудно и муторно, носить этот ковшик далеко в носовой трюм, где были каюты не ком.состава, да ещё во время качки. Начал ставить на стол трёхлитровую банку с водой, так она всегда оказывалась пустой. Говорил, что хотел пить и выпил. Хотя, пил её не только он один, а ещё и другой электрик, что жил с нами. Да и все гости, что заходили к нам, сразу хватались за эту банку и пили, так как графины, что наливали утром, к обеду уже выпивали.
    В конце концов, уже подписал эту банку, что морская вода, и стал наливать только её, и ставить далёко, на короб с кабелями для размагничивания. Но, наверное, все из команды не веря, пригубили. В конце концов уже все из команды знали об нашем противостоянии. Он ещё приспособился досыпать уже не в койке, а уйдёт в умывальник, и сразу закрывается в кабинке. И там спит уже на унитазе. Пришлось и оттуда выкуривать его водой. Сперва плескал на переборку, через проём вверху, чтобы его тёплыми брызгами согнать. Не особо помогало, тогда уже стал наливать забортной ледяной воды и выливать через переборку на него, вот это помогло, он уже перестал закрываться, и только услышит мои шаги, выскакивать, как ошпаренный. И ведь вышколил я его, стал он легко вставать по звонку, что слышался даже у соседей, и в умывальнике уже управлялся не за полчаса, а за пять минут, стал даже раньше приходить на вахту. Правда, вахты нёс отвратительно плохо. Однажды, после снегопада, вообще по следам обнаружил, что он за все 6 часов вахты даже ни разу не проверил кормовой отсек. А его надо было проверять каждый час - нет ли там воды, так как в нём находилась группа из двигатель-генератор-двигатель для управления рулевой насадкой в виде огромного, в рост человека, цилиндра-трубы, в котором и вращался винт. А у нас уже был перед этим случай. Когда этот отсек залило водой полностью по ватерлинию.
    И была в нём какая-то патологическая грязность, все ручки управления нашей кормовой эл.станции-преобразователя, всегда были испачканы дизельным маслом. И ручка линейки масломера тоже, поймал его на месте преступления, он эту линейку никогда не погружал для измерения, а нужно было каждые два часа. Он просто выкручивал и клал на палубу, и она так каталась по растёкшемуся с неё маслу все шесть часов. Потом вообще сжёг довольно серьёзный механизм – балластный реостат для запуска мотора охлаждения гребного двигателя забортной водой.
    И мне пришлось прямо во время вахты снимать из центрального отсека такой реостат и устанавливать у себя в кормовом. А там же много проводов подходит, ошибиться нельзя, да и гаек много крутить надо.
    А этот мой сменщик ещё умудрялся и во время отдыха совершать «косяки». Например: выпросил у меня спиннинг для ловли ставриды, с шестью крючками, и сразу махнул со всей силой, но ведь и утопил…
    Но у меня точнейший математический глазомер, я точно указал ребятам место, и они с плотика ныряли на глубину 9 метров, даже кто-то коснулся его ногой, но взять не сумел.
    Потом во время другой рыбалки, когда я вставал около леерной стойки, а вверху шли леера из тонкой трубки, и так рыбачил. А вся публика ходила вокруг, собирала и снимала с этих шести крючков рыбу. Кто-то обязательно падал и скользил за борт, но все как-то хватались за что-нибудь. А этот кадр упал и ухватился только кончиками пальцев. Так и висел, мы пытались его вытащить вчетвером, не смогли, пришлось звать ещё двух, вот вшестером мы его кое-как вытащили…
    После этого случая я пошёл к боцману, чтобы разрешил пользоваться спасательным кругом с верёвкой, который находился далеко на корме, да еще в нашей лебёдочной, в которой мы заблокировали все двери. Чтобы праздно шатающие не таскали наши штатные вещи: верёвки, вёдра и даже этот круг.
    Боцман сказал, что это компетенция капитана. Я пошёл к нему, а вся наша рыбалка происходила пред несколькими окнами его двух кают: спальня и гостевая.
    Капитан разрешил, но чтобы обязательно привязывал эту веревку к леерам. Я пообещал, и всегда приходил с этим кругом и привязывал на три узла, но не особо помогало.
    Только чуть отвлёкся, и круг улетал в воду, и верёвка уже в руках у моряка. Стал уже привязывать на семь узлов, но всё равно приходили и выпрашивали покидать.
    Пришлось разрешить. Поставил их в такое место, которое знал, что не просматривается из каюты капитана. И забава началась, метали этот круг, кто дальше…
    А вот моему сменщику не давали ни разу. Его же чморили немного, даже имени никто не знал. Все обзывали: жир трест, мясокомбинат, самое безобидное – толстяк. Он был весьма упитанный. И обязательно подъедал все остатки на камбузе. И вот он учудил: не остался до конца в столовой, а выскочил самый первый из-за стола, и босиком, а до этого он ходил везде в тапочках без задников, шаркая как старичок. Тут же с невиданной прытью, ещё издалека вычислил, что круг лежит на люке, около капитанской каюты. И вот так, почти без шума, добежал до этого круга, и метнул его со всей дурной силы…
    И, конечно, верёвка вырвалась из его рук, и круг на глазах стал уплывать от нас.  Оказалось, мы стояли на течении. Хорошо, что спиннинг был уже весь готов к забросам. И с огромным трудом. Уже с третьего заброса, я всё-таки поймал его последним крючком эту верёвку, и круг спасли…
    Спрашиваю: зачем ты это сделал, говорит, хотел потренироваться. Чтобы к тому времени, как подойдут остальные, быть готовым и поставить рекорд.
   Ну, вот как ругаться на такого? И я всё прощал. Правда, лавочку прикрыл. Стал привязывать эту верёвку на 10 узлов, и всех отгонял, да и все же видели, что я чудом спас круг, решили больше не рисковать. Так как падение в воду всё-таки было, и того моряка чудом вытащили из воды, он и плавать не умел, барахтался. Ему прямо в руки отпустили круг, потом вдоль борта подвели к корме, и уже там вытащили. Капитан тоже увидел этот случай, когда толпа вела круг вдоль борта к корме, там высота была всего 2 метра, а на носу 4 метра, и поинтересовался, что происходило. Пришлось соврать, что один морячок уж очень хотел охладиться, упросил народ отпустить его на круге в воду, что и сделали, а поднять на такую высоту не смогли. Капитан сказал, чтобы больше так не делали. А если кому жарко, то душ с забортной водой, в любое время года можно включить. Находился в предбаннике в своём углу, и когда заканчивалась пресная вода, ею и мыли руки. А пресную включали только для умывания утром, и чтобы наполнить графины. Пришлось и здесь пообещать, что буду следить, чтоб не лезли купаться, хотя и с кругом.
    В общем, косяков, у этого упитанного электрика, которого и электриком и назвать было нельзя – полный отстой. Накопилось столько, что их стал замечать и электромеханик, не всё же я мог скрыть, да однажды он и нарвался. Я шёл в увольнение, в выходной, чистый, нарядный, и перед самым выходом увидел, что свет на судне моргает. А у меня же самый богатый опыт электрика на судне, молнией в кормовой отсек к электростанции. Понял, что преобразователь пошёл в разнос, еле его успокоил. А вахтенный и был этот толстяк, он и ухом не повёл на эти моргания, а если бы его и пригнали, в конце концов, не смог бы его успокоить. Там надо было сперва убавить всё напряжение до минимума, а потом тихонечко опять подавать возбуждение, да ещё это всё враз с ручкой частоты. Но у меня был опыт со спасателя, когда учились друг у друга по несколько раз на дню, запуская, то в одну, то в другую сторону. Вырабатывая то постоянное, то переменное напряжение, это уже с частотой 50 гц, а если частоты становилось меньше 47 гц, то, начинались заметны еле заметные моргания.
   Когда я выходил из отсека, нарвался на капитана, который вроде никогда и не выходил из своей каюты, а тут не выдержал и пришёл посмотреть, что происходит.
    В общем, покрыл меня руганью, я ответил: Виноват…
    И пошёл мыть руки в умывальник, я же их все испачкал, они были вымазанные маслом. Мою, а капитан спустился к этому генератору-преобразователю, и тоже покрутил ручки. И тоже испачкал руки, и пришёл их мыть в умывальную.
    Я ему и сказал, что я не при делах, просто прохожий, шёл в увольнение, в город, увидел аварийную ситуацию и исправил. А где вахтенный? – так лежит на койке, прямо в обуви, всегда же ползал в тапочках, а тут был в рабочих ботинках, со шнурками, сразу и не снимешь. Кэп, конечно, извинился, я ушёл в город. А через несколько дней нас собрал эл.механник и сказал, давайте вместе решать, что делать с этим электриком, терпеть его невозможно, что вы решите, то и будет. А он же хитрый, он и старшим электрикам делал взятку. Мы раз в неделю заходили в главную щитовую, и протирали там все пылинки, у каждого был свой сектор. Это практически герметичное помещение, идущее поперёк судна, дверь, с резиновыми уплотнителями, запирается всегда ключом. А все ручки управления выведены в коридор главного поста, где постоянно находилось четыре человека: старший электрик, старший моторист, моторист 1 класса, и механик. Вход внутрь главной щитовой поодиночке строго запрещён. У меня был самый опасный участок, всегда под напряжением, да я и сам никого туда не подпускал, понимал, что только я со своим опытом произведу всю чистку, повытираю все пылинки, ничего не касаясь.
    А вот у старших электриков в чистке был только входной главный, комбинированный рубильник. Там одним здоровенным рычагом замыкалось сразу несколько разных трёхфазных линий. Его всегда обязательно полностью обеЗточивали другим рубильником, уже стоящим на входе запитки судна с берега.
    Так вот этот хитрый всегда вызывался сделать эту работу за старших электриков, правда, всегда требовал, чтоб они прикоснулись ладонью к ножам рубильника. Показали, что без напряжения, те показывали, а потом стояли ухмыляясь, наблюдая за его работой.
    Все трое ст. электриков сказали, что воздерживаются от голосования. Правда один ст. электрик сказал, что этот гад достал его больше всех, так как всегда делал доклады с огромными задержками. Приходилось стоять и ждать по полчаса, пока он обойдёт всё, да и вряд ли он обходил, постоянно же врал. Но всё равно воздержался.
    Мы с другим кормовым электриком были в курсе всех его художеств. Мы были однозначно – «за». Итак двое нас, да эл.механник, и трое воздержались, значит, пусть увольняется…
    А я сразу сказал, чтоб немедленно и без отработки, и пока он будет собирать сумку домой, ни на одну секунду не оставлять его одного. Так и решили, кто будет сопровождать его даже в туалет, кто в нос судна, кто в центр, кто в корму.
    Мы видели потом, что он постоянно порывается выйти из каюты, но всё время выходить в туалет будет заметно. То в один коридор пойдёт, за ним следящий в центре, если в другой, то здесь я. В нос он не ходил, да и там смотрящими назначили этих ст. электриков, - было понятно, что он и их обведёт вокруг пальцев.
    Тянуть было больше невозможно. Да и он понял, что мы его не оставим одного, пошёл на выход, я приотстал, как бы не иду, а сам тихонько наблюдаю. Там дверь на углу была покрытая пластиком, и в ней было видно отражение…. Вижу, он ныряет в дверь лебёдочной. Тут я вышел, и затопал по коридору, он выскочил оттуда, ошибся, мол, выходом по привычке зашёл на рабочее место.
    Пришлось дать ему подзатыльник и вытолкать окончательно. Да ещё и проводил до самого выходного трапа на берег. И вот тогда, когда он поднялся на этот трап, не выдержал, злоба переполняла его. И сказал, что наше счастье, что он не успел сделать задуманное. И достал из кармана пузырёк, примерно на 200 граммов, но с очень широким горлышком. И сказал, что хотел вылить это в двигатель главной лебёдки, хватило бы секунд 30. Но мы ему их не дали, и выбросил этот пузырёк в воду.
    А я сказал, что его большое счастье, что я отговорил всех проводить тебя кулаками, но сейчас исправлю эту ошибку, вон уже все электрики идут к нам.
    Как он рванул, все спрашивают, что происходит? Я говорю: диверсия, хотел уничтожить нашу лебёдку, вон туда пузырёк выкинул, двое из наших сразу рванули, чтобы его догнать, но я бешено заорал: «Стой, стоять!». Они тормознули, что такое? Этого гада не догнать, а если догоните и хоть раз его ударите, будет вам неминуемая тюрьма. У него же мамочка шишка в гор. совете. За таких сразу сажают, я уже на севере встречал таких заключённых. Хорошие парни за правду посаженные, такую гниду ударят, а им сразу 3 года, так как был звонок из обкома, вот и тут будет обязательно.
    А эту гниду найдёт своя награда и без вас. Они, правда, всё равно рванули за ним, хоть попугать, поднялись наверх. И точно бы не догнали, он же хитрый, увидел отходящий троллейбус и бросился чуть ли не под него. Пришлось тому тормознуть и впустить его, и троллейбус отъехал.
    А если не было бы троллейбуса, он неминуемо бы заскочил в следующий двор, а там буквой «п» стояли 3 пятиэтажки. Двор был полон мамочками с детьми. Они были бы свидетельницами. А за пятиэтажкой главный штаб флота и много офицеров перед ним, а главное и помещение участкового с помощниками. Так что масса народа для задержания, а он бы начал верещать поросячьим визгом, обязательно бы кто-нибудь вызвал охрану.
    Видимо, эти старшие электрики рассказали всё эл. механику, тот капитану, а кэп сходил в штаб и доложил, а те всё особисту. Этого типа допросили, когда он пришёл увольняться в штаб, находящийся на втором этаже трёхэтажного здания. Он ясное дело всё отрицал, тогда были вызваны водолазы-аквалангисты, пузырёк достали, а в нём морская вода. На пузырьке, конечно, никаких отпечатков пальцев, да и мамочка сразу вмешалась, дело замяли, но оно получило достаточную огласку. А он говорил, что на него клевещут, у него всегда были с собой такие пузырьки с раствором соляной кислоты. Принимал её, чтобы улучшить здоровье, хотя, ничем не болел…
    А через некоторое время дошёл слух, что этого негодяя всё-таки избили, но всех задержали и будут судить. А это, видимо, и был мой крест: приходить на помощь туда, где я именно и был нужен. Я пошёл к капитану, объяснил ему всю ситуацию, попросил, чтобы он сходил в штаб, рассказал кому надо, чтобы спаси этих неведомых ребят. Кэп со мной полностью согласился и сказал, что сделает всё возможное.

    Все-таки не напрасно меня тогда убрали из радистов. Я же из-за этого духовного, да и просто душевного одиночества, начинал идти вразнос и совершать разные поступки, за которые до сих пор стыдно. Понятно, всё было связано с выпивкой. И вот в очередной раз мы бухнули, как всегда, показалось мало, взяли ещё портвейна, и пошли на этот Хрустальный пляж выпить. Там можно было дойти до конца, и немного спустится по камням к морю, а там и пить из горла, - никто не увидит.
    Только мы завернули на этот пляж, я увидел, что у столика на входе, под которым я тогда отсиживался, парня, который протягивал проводку тонким кабелем от киоска. Мне что-то захотелось подойти, поговорить. Разговорились, оказалось. Что это подготовка к параду ВМФ, будут стоять динамики и магнитофон.
    Столик парень и построил, а отрезок пластика, что стоял вертикально, боковой стенкой и закрывал вид от входа, куда-то исчез. Я ещё подивился, и сказал, когда-то он меня сильно выручил, я за ним два часа скрывался. Парень сказал, что, наверное, пьяный в стельку, ещё и наблевал поди. Да нет, трезвый был, как стёклышко, я тогда в белоснежной рубашке был. И даже чтоб сидеть подстилал вон те обрезки.
    Плохо тогда мне было, сидел, думал о жизни, после истории с одной девушкой. Тогда парень и говорит, а я знаю, кто ты, я знаю всю эту историю от продавщиц. Дай я пожму твою руку, об этой истории уже многие в городе знают. Там же на автостанции тебя многие запомнили, и здесь все продавщицы киосков, и с выносных столиков тоже. И слово взял с меня, что я точно не буду бухать. А на другой день парад, а как там с дружками с судна без бухла смотреть, я и приложился ради праздника. Так горько стало, что нарушил своё слово, хоть и ради праздника. Это была ещё не точка, а подготовка окончательно порвать с такими друзьями.
    Я спросил: как эти двое продавцов, что меня угощали? Он сказал, что больная ногами умерла, а торговка пирожками на месте, просто в этот день заболела. И начал расспрашивать, есть ли продолжение? Нет, ничего не известно, может, скоро год пройдёт, и старшина перед дембелем вспомнит, и придёт.
    Так мне стало грустно и плохо после такой вести о продавщице из киоска, что угостила меня тогда кофе, и конфетами, а денег не взяла, как я её ни уговаривал. «Передайте торговке пирожками мой привет. Если будут какие вести, я приду, найду её». И побрёл к своим, стоят, бухают, а мне полностью перехотелось. Пейте, сказал, мою бутылку, мне, похоже, пора завязывать. И опять пошёл к парню, сказал, что всё, завязываю. Он не верит, пойди к тем парням, и спроси. Выпил ли я свою бутылку, они тебя не знают, и я не успел подговорить их. Он и пошёл, и спросил, и когда вернулся, сказал, что окончательно верит, что я тот парень в белой рубашке, снова пожал руку.  И, видимо, действительно пришла пора протрезветь, так что все дальнейшие события в моей жизни происходили на трезвую голову. Я потом в конце приходил, и рассказывал другим продавцам, что старшина объявился, приходил, рассказал, что встреча у них будет. Чтобы как-то передали той, сильно болящей торговке пирожками, которая уже не работала и сидела дома по болезни, без больничного и группы. Очередная трагедия и боль…
     А тому парню передайте, если он придёт подключаться, что слово я держу. Пока без выпивки, и придёт время, завяжу окончательно». Что и происходит доныне, - за последние 10 лет ни одного грамма спиртного…
     Окончательно очистился от иллюзий, и не нуждаюсь в псевдо радости. Так как обрёл истинную радость веры в Господа нашего – Христа.
    На новом буксире дизель-электроходе у меня появился новый друг, Юрий, старший электрик. У нас была в одно время вахта. С 2х ночи до 6 утра, и когда она заканчивалась не шли сразу спать, а потом надо было вставать идти на завтрак. Мы просто выходили на палубу, он приносил свой транзисторный приемник «Океан», и мы слушали музыку, и глядели на звёзды. Сошлись довольно хорошо по работе, но всё равно он меня близко к себе, и своей семье не подпускал. Поехали как-то к нему домой в гости, в Бахчисарай, он сказал: стой на улице. А потом вышел и сказал, чтоб я ехал обратно, дома отец пьяный. Или как-то идём по городу, навстречу две девушки, 10-классницы, и одна его сестра. Я возьми, да и скажи: познакомь меня с ней, он шарахнулся от меня, как от прокажённого. Это тоже добавило одну каплю, чтобы не бухать. И буквально через три месяца он сам стал настойчиво звать меня, чтобы познакомить с сестрой. Сказал, что в этом мире ей лучше меня не найти. Но у меня уже был принят план дальнейшей жизни, и море туда не входило. Поблагодарил его за доверие и такие слова, сказал, что моя Родина Вятка, там и буду искать спутницу жизни. Да и, опять же, легко представилась судьба и этой девушки: и муж пьяница, и безденежье, а потом болячки. Она же даже экзамен за 10-й класс не смогла сдать, а отец запился, мать без денег, учиться дальше не на что.
    И потом, когда происходили эти события с контр-адмиралом, его не было на судне. А когда приехал, и я начал ему, как другу, рассказывать эту историю, принял всё в штыки. Пришлось опять математически разложить всё по полочкам. Ты же знаешь свою сестру и её плохое знание математики, тянула еле на тройку с минусом и экзамены не сдала. И знаешь мой склад ума математика. Скажи, смогли бы мы с ней ужиться? Он честно сказал: нет! Так стоило ли начинать и ей, и мне добавлять синяков и ран по жизни. Тут он полностью согласился, что опять я прав, но сестру-то жалко, совсем одна скоро останется. Да не останется, ей же целая половина дома достаётся, будет сдавать одну или две комнаты, самой и третьей хватит. И работ простых в то время было много. И здесь согласился, и, наконец, успокоился. Стал опять лучшим другом, мы уже стали друзьями даже и не по вахте. Нас развели, но вот поговорить по душам он шёл только ко мне.
    Потом послал ему множество фотографий, особенно нашего пребывания в Болгарии, в Бургасе. И в городе, и в центре порта, где все 9 дней стоял наш буксир. А обратно тащили двухэтажную плав. мастерскую на большом понтоне. И попали в довольно сильный шторм, ровно на середине перехода, есть что вспомнить…
    Переписывались с ним одно время. Потом он поступил учиться на моториста, чтобы ходить на торговых судах. Он же был электрик без корочек, просто служил электриком на подводной лодке и, хотя и учился ровно год, но документа им не дали, как, например, мне корочки радиста.
    Тоже, наверное, будет сложная судьба, он ведь тоже всё не мог встретить свою девушку. А если будет ходить в море, то и подавно уже будет не семейная жизнь. Потом учёба у него закончилась, и весточки перестали приходить. Сколько в жизни встречалось таких сюжетов и линий - не счесть…
    И тут надо рассказать, какое у меня было подавленное состояние в то время. После очередных событий, связанных с деланьем добра. Я ещё, когда только приехал в Севастополь и проходил медкомиссию, несколько дней жил на вокзале. Очень не высыпался на этом жёстком диванчике. Ушёл поспать в кусты около Диорамы, и там познакомился с местным парнем. У него даже выпивка была с собой. Он дал мне свой адрес.
    И как-то через пару месяцев я обнаружил у себя эту бумажку.  Делать всё равно было нечего, судно ещё стояло в отстое, - набирали полностью новую гражданскую команду и обучали от и до, вплоть до затопления отсеков и тушения пожара. Надо было как-то развеяться, я и решил сходить по адресочку. 
    Обнаружил там, на Корабельной стороне, странное поселение. Стоит обычный деревянный дом с большим дворовым участком, и вот на этом участке ещё несколько хижин. Где 3х3, где 4х4, а в той, куда меня направили было всего 2,5х2,5. Ничего нет, ни воды, ни электричества, только кровать, да столик, больше мебели нет, а на улице горит костерок. И женщина стирает в корыте, прямо на земле, видимо, детские вещи. Ребёнок тут же, 3 года, мальчик. Она сказала, что муж на работе, и не скоро придёт…
    А приблизительно через год с лишним, случайно оказался в том районе, ну и зашёл ради интереса. Соседи по двору рассказали, что муж этой женщины ушёл в очередной загул, и к очередной любовнице. А женщина уже несколько дней из дома не выходит, всё плачет. Они уж из жалости носят ей кто хлеба, кто остатки супа, тем и питаются они с ребёнком.
    Я пошёл, заглянул в эту хижину, полный мрак и грязь, дышать невозможно. Позвал эту женщину на улицу, и начал расспрашивать обо всём.
    Оказалось, у них идёт непрерывная ругань, денег он почти не даёт, всё пропивает, да ещё и по бабам чужим бегает. Я и написал ей на бумаге, что надо сделать, когда он появиться: не ругать, не упрекать, накормить, помыть в хозяйской бане, уложить спать. В общем, вывернуть себя наизнанку, стать другой, весь лист исписал. Имя моё она узнала – Саша. Я махнул ей рукой через бухту, сказал, что моё судно вон у того трёхэтажного здания и всё.
    Да, и главное посоветовал ей ходить в храм, просить помощи не у людей, а у Бога. Чем я ей больше мог помочь? Выгреб из кармана несколько рублей, да горсть мелочи и ушёл.
     И прошло ещё довольно много времени, вдруг меня вызывают, говорят, что ходит какая-то женщина по судам, и ищет какого-то Сашу-радиста. А я же был на новом судне, уже снова электриком. Но другого Саши не оказалось. Кто-то вспомнил, что вроде видел меня на соседнем судне, сходи туда, мол, вот меня и вызвали…
    Оказалось, пришла эта женщина, пешком вокруг всей бухты, и ребёнок (уже 4 года), дошёл и он. Сразу стала меня благодарить, говорить, что муж коренным образом изменился, стал совсем другой. И воду в домик провёл, и электричество, и работает. И где-то квартиру обещают, ну, просто сказка. Ещё раз поблагодарила и пошла. Я ей предложил не идти опять вокруг бухты, а доехать до вокзала на троллейбусе, а там уже и дом недалёко. Если, мол, денег на билет нет, то я дам. Она «нет ничего не надо, деньги есть, хочется прогуляться ещё», и пошла. Отошла где-то уже за территорию Телефонного причала метров за 300, и вижу, что ребёнок упёрся, больше идти не может.
    Решил помочь подняться на гору, подошёл, взял ребёнка на шею и полез. А когда поднялись немного, остановился отдышаться и сказал, ты ведь меня обманула во всём. И у тебя просто нет денег ни копейки. А я же перед уходом крикнул ребятам: помогите, дайте несколько копеек, она меня обманула, у неё ничего нет. А стояло на корме судна человек 6, вот все хором и высыпали из карманов всё, что было: кто пятак, кто двадцать, но были и рубли, один только не дал, сказал, что нет с собой.
    И дальше сказал женщине, давай, рассказывай правду, зачем приходила? Она и говорит, что шла поделиться горем, муж опять ушёл, и уже месяц не появляется, и вряд ли придёт, так как жизнь стала просто невыносимой. Ни у него, ни у неё работы нет, живут на подачки соседей.
    Спросил, ходила ли в храм по-настоящему, а то в прошлый раз она мне рассказала, что ходит, там такие добрые люди, ей там очень понравилось и ребёнка с собой водит…
    А в реальности приходила, постояла немного и всё, никакой исповеди, причастия, целования креста, ничего этого она и не знает. Ну, чем я ей мог помочь, я и сам находился между морем и землёй. Ни кола, ни двора, ни денег. Отдал всю эту горсть мелочи с рублями, да и отправил к троллейбусу. Не стал уже дальше провожать, так тяжко стало, хоть плачь. Такое горе у неё, а я уже ничем не смогу ей помочь, я уже подал заявление на увольнение.
    Вот в таком состоянии и вернулся на судно, а один хмырь, который не дал денег, ещё и съехидничал. Отдал ли, мол, деньги, а ну-ка покажи карманы, и даже хлопать по ним начал. Ну, показал ему, вывернул карманы брюк, а в рубашке ничего нет. А он говорит, что, наверное, спрятал за забором, чтоб потом забрать…
    А тут ребята закричали, увидели, что-то белеет на том месте, где я подобрал мальчика. Я пошёл туда, лежит детская панамка, подобрал её и понёс на судно. Подошёл к этому хмырю, показал ему снова карманы, мол, деньги за забором не забрал. Вручил ему эту панамку и сказал. Чтоб хранил её пока эта женщина не придёт вновь за ней…
    Он, вроде, сделал попытку выбросить её за борт, я предостерёг, сказал, что он полетит вслед за ней. И даже если я выпаду с ним, то постараюсь утянуть его на дно, пускай и сам не выплыву. Но такая гнида не должна жить. И всем ребятам сказал, чтобы проверяли наличие панамки каждый день…
    И пошёл к себе в каюту, больше никого в мире видеть не хотелось. Видел только, уходя, что все окружили гниду и начали трясти за грудки. Что там было – не видел, но он подходил ко мне каждый день и показывал панамку, что цела и всё. Просил, когда можно будет выбросить. Через несколько дней я разрешил, а ещё через несколько он пришёл и сказал, что увольняется из-за меня. Так как с ним никто больше на судне не разговаривал.
    Но я обрадовал его, сказал. Что это великое счастье тебе. Что ты не пойдёшь с ними в море. Тебя бы в первый же шторм случайно смыло за борт. Так как ребята тоже сказали, что такая гнида жить не должна, так что уходил он с судна полностью радостный, что остался жить.
    Всё-таки я ещё был чрезмерно жесток тогда к таким людям, пожелал ему: скатертью дорожка. Он сбежал радостный с трапа, не поняв добавки – в ад. Хотя, через несколько шагов до него дошло, он остановился и переспросил. Я уже на весь причал заорал: «скатертью дорожка в ад, беги скорей, а то передумаю, что не надо топить тебя сейчас», и начал подниматься по трапу на переходную площадку. Он быстро подхватил свои вещи и, не сбавляя темпа, поспешил в сторону вокзала. Мы ещё посмеялись, что экономит пять копеек на троллейбус, жлоб же патологический. Хотя, потом до него дошло, что путь будет долго идти вдоль бухты, а вдруг да догонят в том месте, где нет кораблей, без свидетелей. Полез прямо в гору, без тропы, но, видимо, страх подгонял. Мы бы все точно не осилили крутизну, поднимались всегда тихонечко, по диагонали склона, по натоптанным тропкам.
    А у меня после всех этих событий настроение было вообще на нуле, ни с кем не хотел разговаривать.
    Но Господь, когда посылает огорчение, и, если пройдёшь его правильно, посылает и некое утешение.
    Вдруг доходит весточка, что меня разыскивают какие-то двое старшин, приходили сперва на тот буксир, где я был радистом. И там их встретил вахтенный начальник, сказал, что я переведён на другое судно, а когда придёт не знает. Через пару недель они заявились снова, и снова меня не нашли, был в увольнении, в городе. Но через неделю нашли. А я уже по описанию внешнего вида понял кто это.
    Это дядя Стёпа-великан разыскивал меня почти через год после тех событий с девушкой Венерой. Пришел сообщить, что скоро демобилизуется, и сразу едет к ней. Понятно, что жениться, благодарит за помощь, сказал, что будут помнить меня всегда.
    Вот это радость так радость, что эти двое сердец будут вместе. Оба светлые и чистые, да всё в них в гармонии: тело, ум и душа. Даже легко представилось, что она его приведёт в храм, а там такого сразу приметят. И попробуют как-то приобщить, может даже священником сделать. Обнялись на дорогу, как братья и, судя по тем событиям, что случились со мной потом в жизни, эта девушка сильно за меня молилась.
    А женщине той я всё-таки успел помочь. Пошёл к одному из тех капитанов первого ранга, что были со мной на приёме у контр.адмирала. Рассказал про женщину с ребёнком, в каком они положении. Её устроили дворником, с предоставлением жилья. А ребёнок окажется с уникальными способностями, его усыновит очень большой чин. Это я уже после узнаю, будет и такая весточка…
    А потом доходит другая весточка. Что был звонок большого начальника из политуправления, интересовались Тимшиным.
    Когда ему сказали, что Тимшин уволен за пьянку, он сказал, что этого не может быть никогда. И приказал разобраться самым тщательным образом. И, судя по рассказам, занимались опросом всех, кто мало-мальски был знаком со мной, сразу несколько офицеров. Капитан-лейтенант, капитан 3 ранга и ещё кто-то из мичманов. Опросили всех капитанов на всех судах, всех радистов. И дивизионного связиста.
    Получили полную картину событий, что везде только отличные отзывы. И даже две благодарности за командировки, про которые мне кэп даже ничего не сказал, думал что мне в штабе объявили…
Вызвали и этого кэпа, к этому заму, что он ему там сказал, не знаю.
    Но однажды я возвращаюсь из города на судно, у трапа стоят два капитана, что-то горячо обсуждают. Ничего не видят, даже трап заслонили собой, ну, никак не проскочишь. Пришлось попросить, можете тов.капитаны пропустит меня, а один из них говорит, чтоб я не уходил, надо поговорить. Ну, надо так надо, подождал, когда они распрощаются, и подошёл к этому своему старому капитану.
    Начал он так ласково расспрашивать меня, как мне здесь работается, не обижают ли меня. Слышал от моего нового кэпа много хороших отзывов. А потом начал просить прощения, что поступил со мной несправедливо и слишком жестоко. Что я могу снова восстановиться радистом, он поможет.  А я уже принял решение ехать, помогать брату. Понял, что море — это не мой крест, он где-то в другом месте.
    Как-то сильно разговорились с кэпом, я его успокоил, сказал, что я будущий поэт и писатель, и он у меня не будет совсем отрицательным героем, раз подошёл попросить прощения. К тому же он тоже творил стихи, правда, как я сразу понял, довольно примитивные. Море-горе, волны-полны и т.д. Он в этом сразу и признался, сказал, что пишет для семьи и близких друзей. Им нравится, ну, раз нравится, нужно продолжать…
    А потом спрашивает про эту девушку и дядю Стёпу. Нашёл ли он меня? Оказывается, тот штурман, который был тогда там, уже несколько раз рассказывал всю эту историю в кают-компании. Он же первый и узнал, что Степан едет к ней жениться. На прощанье кэп ещё сгрёб меня в охапку, он же здоровенный дядя был, и давай целовать меня в щёки…
    Тут надо сказать, почему этот начальник принял такое участие в моём деле. Мы же тогда спустились с горы, и напротив автовокзала, по подножию, была такая пешеходная тропа с лавочками на 3х человек. Она как бы нависала над автостанцией на несколько метров, шла такой дугой, а лавочки нестандартные, распиленные пополам на 6 человек, с изогнутыми спинками. Вот на одну отправили этого старшину с девушкой, на другой два матроса, а мы с капитаном первого ранга по центру. Там и общались. Он же оказался главным штурманом нашего Вспомогательного флота и это он положил такой маршрут, как тропа вдоль берега. А я же ничего не знал, вот и делал всё по инструкции, непрерывно вызывал пограничников, да делал записи после каждого вызова в вахтенный журнал. Да докладывал вахтенному начальнику, чтобы он связался с каким-нибудь, им известным постом, вроде маяка. Так такой красавец маяк и нашёлся, стоял ровно посередине горы. И между двумя, как бы, постройками, — с одной стороны склады, с другой жилые домики. Но там никто не отвечал, вахтенный штурман начал пускать красные ракеты. А я поднялся на верхний ходовой мостик и начал семафорить прожектором три буквы – УКВ. Кто-то из посёлка пришёл, и нормально ответили, а то сперва был невразумительный пьяный лепет. Я передал телефонограмму для нашего штаба Вспомогательных сил. Своеобразное извещение с нашего места, что всё в порядке, движемся в своих территориальных водах. В общем пришлось попотеть и понервничать.
    После этого маяка я целый час отходил, успокаивал нервы. И только, вроде, успокоился, как будто бы кто-то находился в радиорубке, начал спрашивать о чём-то? Я ещё подивился мощностью их передатчика, — наши вечно трещали, и приходилось орать, переспрашивать не по разу.
    А тут что-то говорит, но вроде не нас вызывает, не по позывному, а потом понял, что нас…
    Чёрное судно с какой-то каракатицей, ответьте?
    Отвечаю: Чёрное судно, с какой-то каракатицей, на связи.
    Ваш позывной?
    Отвечаю: смий4 – они посмотрели у себя в каталоге, потом в бинокль на нас, — есть такой позывной и номер на борту МБ – 173
    Говорят: Чёрное судно с какой-то каракатицей может следовать дальше.
    Ну, раз такое дело, ответил: Чёрное судно, с какой-то каракатицей продолжает следовать дальше…
    А дальше пошёл уже просто живой разговор.
    А что за каракатица?
    Да это, говорю, почти что утопленник. Мы его верёвками привязали к борту. Чтоб не ушёл на дно, и тащим в док.
    Там хорошо оценили мой ответ, и дали команду: Черное судно, с почти что утопленником, продолжайте движение, не делайте разворот.
    Понял, надо бежать на верхний мостик. Точно, судно уже делало полукруг в сторону берега.
    Были, оказывается, две ракеты, запрещающие движение. Потом световой семафор, который они все не умели читать, а я тоже сказал, чтобы меня больше не звали, после маяка. Что я этому не обучен, и эту абракадабру не понимаю.
    Доложил: Судно вернулось на курс.
    В эфире прозвучало: Доброго плавания!
    Я им ответил: Доброй службы.
    Потом уже просто разговаривали о разном. Я им рассказал, что тащим тральщик с пробоинами, получили по пьяни, стояли на якоре, рядом с Керчью, а их выбросило на берег во время шторма. А они мне рассказали о соседях-сторожах, да о своей службе.
    Понял, что это были пограничники, что и подтвердил этот главный штурман Вспомогательного флота. Это, говорит, моя промашка, хотел же им позвонить на пост, чтобы не трогали, да закрутился, забыл. Курс же прокладывал за 3 дня до этого, а звонить надо было во время прохода.
    Ну, ничего, лишний раз проверили, что все на своих местах, и службу несут чётко.
    Надо будет позвонить, и сказать, чтобы объявили благодарность. А то год назад прошло судно, правда маленькое и одно, так вообще не заметили.
    А этот наш буксир был самый первый на всём Черноморском флоте, с корпусом, выкрашенным в чёрный цвет. Только что вернулся с боевого дежурства в Средиземном море. А все надстройки были выкрашены в шаровый цвет. А тральщик был пришвартован к противоположному борту от берега. Тоже шаровый, да ещё длиннее нас, да ещё кормой вперёд, вот и выглядел каракатицей. Но мы шли в 2-х милях от берега и в ясную солнечную погоду. А те в пасмурную, да далеко от берега. А шаровый – маскировочный, да подальше от берега, да поменьше, хоть кто не заметит. Там же они проходят пару раз за год, никто же и не следит, привыкают к тишине…
    А радиостанция у них оказалась, не как у нас на 30 миль, а на все 300. Они стоят на всех боевых кораблях, что ходят на боевое дежурство в Средиземное море.
    На наших судах для них просто нет места, даже каюту начальника радиостанции занимают, для установки дополнительного передатчика с засекреченной связью. Это когда судно несёт дежурство вместе с боевыми кораблями. Что и было как раз на этом судне, вернувшемся из Средиземного моря, с чёрным корпусом – на него меня посылали в командировку на подмену отпускников.
    Но я не стал говорить штурману о всем разговоре, мы же там славно поболтали. Я их спросил, что это за пьяная контора на соседнем маяке. Мы их, наверное, с бабы подняли, хотя, вряд ли, судя по голосу, лежали вдрызг пьяные.
    Да они такие и есть, мы к ним никогда не ездим, они всё время поддатые, они же просто сторожа этого маяка, гражданские. Маяк на автоматике работает, а радиостанция у них так, вроде ненужной мебели. Даже удивительно, что они смогли её включить, а семафор они тоже не понимают, зря и сигналили. Там несколько отставных офицеров в посёлке живёт, вот они и пришли, и ответили…
     Да я так и понял, что пришёл кто-то трезвый, и принял телефонограмму.
    Оказалось, что сторожа сторожили не маяк (они там жили на первом этаже), а два склада. Один с картошкой, другой с сапогами. Я ещё подивился, зачем флоту сапоги? Оказалось, что вся морская пехота в сапогах, вот для неё и хранят на всякий случай.
    А в разговоре с капитаном 1 ранга, раз уж зашёл разговор о разных, как бы тайнах. Спросил: знает ли он, где затонул БПК «Отважный»?
    Ответил: нет, мы же ВС, а это боевой корабль.
    Но быстро понял, что сказал ерунду, чтобы главный штурман, да не знал. Когда каждый 3-й штурман знает наизусть.
    Спросил, откуда я об этом знаю, это же секретная информация?
    А этот секрет каждая собака в городе знает.
    А уж в США и подавно. Да у нас и узнали, что БПК затонул, из вражеского радиоголоса. Есть люди, кто постоянно их слушает, вот они и позвонили, а правда ли это?
    После этого только и стали искать, и направили ближайшее судно, которое обнаружило моряков на плотах, а корабль давно лежал на дне.
    У них там сработал запасной зенитно-ракетный барабан в кормовом трюме, разнесло всю корму, корабль быстро погрузился в воды.
    Но откуда я знаю? – штурман проболтался, он узнает, кто был на вахте и накажет.
    Да нет, штурман не знал, что ищет БПК, он искал СБ – ОРИОН, на котором ходит его младший брат, и с которым он давно не виделся.
    И потом, пеленгатор секретный прибор?
    Нет…
    Может ли радист пользоваться им?
    Может, по личному распоряжению капитана.
    Так вот, такое распоряжение было отдано прямо в кают-компании, после обеда, в присутствии всех. Чтобы знали и 2-й и 3-й помощники капитана.
    Я же постоянно, по его просьбе, искал, где находятся все суда нашего дивизиона. Чтобы он знал заранее, что его ждёт: работа по базе, дальний рейс, или стрельбы и другое…
    Услышал работу радиостанции СБ – Орион, крикнул штурману, возьми пеленг на такой-то частоте.
    После вахты зашёл, посмотрели по карте, где это, я попросил измерить, оказалось 30 миль. Слово БПК «Отважный» не звучало, но и он, и я поняли, что это и есть место гибели.
    Мы же туда постоянно ходим, чтобы переставлять СС – 20 на бочках, для работы водолазов, они засыпали весь БПК взрывчаткой по таким гофрированным трубам, чтобы разом уничтожить весь боезапас.
    Да, махнул он рукой, этот секрет известен всем.
    Вот почему он так и возмутился потом, когда узнал, что меня перевели из радистов за такой же псевдосекрет полишинеля… За эту псевдопечать никому не нужной радиорубки.
    Видимо, вся ситуация и создавалась, чтобы прозвучал такой разговор, а потом получился такой результат, какой получился. Там же несколько офицеров производили расследование, почему меня перевели за такой сверхпустяк, о котором даже никому и не докладывали, те проверяющие. И капитан, видимо, получил по полной, раз он потом целый час разговаривал со мной на причале, и всё извинялся.
    Но и этот разговор был на пользу, а потом перешёл на другие темы. А в конце я даже сказал, что я благодарен ему. Здесь я больше нашёл себя в электрике и с друзьями, чем там, где у меня, кроме этого, 3-го штурмана, да одного старшего матроса и не было никого в близких знакомых.
    Я, например, даже имени 3-го механика, что жил с нами в каюте, никак не мог запомнить. Так как нигде больше с ним не пересекался по работе, а в каюту забегал только поспать.
Остальное время, даже на берегу, проводил в радиорубке…
    У меня же был судовой магнитофон с набором катушек, да ещё пара приёмников, из которых постоянно звучала музыка.
    Да там же была, в радиорубке, обитая мягким поролоном, а сверху кожзаменителем, плацкартная полка со специальной откидной подставкой для головы. А одеяло и подушку я всегда прихватывал. И мог с кайфом лежать и читать книжки, попутно крутя музыку для команды, по каютам или на палубу.
    Да и у меня было в обязанностях два раза в сутки принимать ПриПы – Прибрежные предупреждения, об изменениях навигационной обстановки на Чёрном море, да после обеда – сводку о погоде.
    Но сам-то я был одинок, и никакой духовной пользы для людей тогда не производил, как в том армейском вареве. Про такое время говорят: БеЗцельно прожитые годы.
    Сладко ел, сладко спал, сладко просквозил по жизни, не зная куда…
    А все наши параметры души проверяются и закаляются не в таких ситуациях, а в крутых зацепах шестерён всеми фибрами души, пусть даже и с кровью и мясом.
    И только один Господь знает цель, к которой тебя ведут. А нам приходится идти, спотыкаясь и падая, но, чувствуя поддержку Свыше, подниматься вновь и вновь…
   Складывая всю эту мозаику, увидеть картинку, и даже больше – УСЛЫШАТЬ, зачем всё это – это уже дар Божий.
    А этот дар у меня, безусловно, был, просто тогда это происходило всё между делом. Для меня так естественно, что вообще не придавал ему особого значения. Всё больше и больше увлекаясь сиюминутным и текущим, а о вечном даже и не помышляя.
    Всё это казалось где-то там, за дальним горизонтом, да и жить только начинал, чисто малец неопытный, постоянно набивал себе шишки, на ровном месте.
    Но, как говорят, за битого двух небитых дают; думаю, что всё учение не прошло напрасно.
    И песенный дар, полученный ещё в ранней юности, расцвёл всё-таки своим чистым белоснежным цветом – истинной верой в нашего Господа Христа, распятого. Аминь.   
    А ещё через несколько дней, после прихода Степана, приходит к судну большой начальник, капитан 1 ранга, и говорит, чтоб завтра, ровно в 10-00, быть в штабе в таком-то кабинете. Не вздумал, чтоб увильнуть и смыться, а если не приду, пошлёт автоматчиков.
    Я ещё подивился такому приказу, думаю, откуда они возьмут автоматчиков? Там же весь штаб, как проходная контора, никакой охраны. Нет даже элементарного дневального, – заходи любой проходимец, вот и весь штаб. Ну, на первом этаже сидит у телефонов старшина-писарь, так у него кроме ручки ничего нет. Может, правда, у начальника нашего дивизиона, капитана 2 ранга, в сейфе и лежит, где пистолет…
    Но предупредил, чтоб оделся поприличнее. А что у меня есть?
    Да кроме этой белой рубашки и брюк, и нет ничего. Делать нечего, надо идти. Правда, перед самым выходом кэп сказал, что этот кабинет не на втором, а на третьем этаже, и там другой вход, через какую-то техническую бухгалтерию. И чтоб никуда не уходил, а сразу шёл обратно на судно. Они будут ждать, чтобы узнать, для чего вызывали?
    Поднялся я туда на 3 этаж, сидит на входе милиционер, видимо, предупреждённый, показывает, иди, мол, вон в ту дверь.
    Захожу, сидит офицер за столом, с большой звездой на погонах, сразу говорит: проходи, садись. Поговорили сперва о чём-то своём, сказал, что должны подойти ещё замы. Потом и продолжим разговор. Спросил про родителей, я ответил, что живы, и отец тоже морской радист, ещё с 39 года, и так почти 8 лет. И я хотел стать как он, и ведь получилось, с морзянкой полный порядок, хотя нет никакого музыкального голоса. Видимо, здесь другое внутреннее музыкальное звучание слуха.
    Он кое-что знал об отце, старшем матросе Тихоокеанского флота, Гире. Но эта информация до сих пор засекречена. Тогда старший матрос был в единичном экземпляре на каждом флоте, это потом старших специалистов расплодят миллионами…
    Вот тогда он первый раз пожал мне руку. А он тоже с 39-го, но уже лейтенантом, как раз только закончил. И получил направление на Балтику, там и всю войну прошёл. Я спросил его про этого зама, от которого был звонок. Откуда я его знаю? –  да так говорю, в одном патруле познакомились. Он и хлопнул рукой себя по голове, так ты и есть тот Саша-радист, – я про него сразу и подумал, когда ты вошёл, надо же такое совпадение! Оказывается, он в подробностях знал всю эту историю. Спросил, знаю ли я что про них? Я сказал, что да, дядя Стёпа приходил попрощаться, сказал, что едет к своей Венере. Он прямо подивился: что, действительно Степан, и отчество Степаныч? Передам эту весточку своему первому заму, хороший он человек, настоящий офицер. Лучшая кандидатура ему на замену, а ему уже пора на пенсию.
    Видимо, тем и отличаются большие начальники от тех, кто рангом пониже, что им докладывают просто огромный массив информации, а они умудряются всё это запомнить. Вот и здесь он уже знал, что радиста Сашу наказали несправедливо, и спрашивал, как мне на новом месте, не хочу ли назад? Я ответил, что в данный момент это именно моё место, и матроса помог спасти. А он говорит, знаю эту историю, начал про сложные ремонты в море – и это знаю. Про твои рацпредложения с внедрением переносок по всему флоту, и эту историю знаю, и ещё несколько историй. Я говорит, думал, что это всё разные люди, а всё один человек.
    Тут подошли все остальные замы, расселись рядком, меня поставили в центре. Попросили рассказать всё про этого толстяка-вредителя. Всё и рассказал, как он хотел угробить судно, но недоказуемо, а сейчас за него много людей попадёт в тюрьму, поэтому я здесь и бью в колокола, помогите этим людям. Главный встал и сказал, что верит каждому моему слову, и сделает всё необходимое. И даже невозможное, но никто из них не пострадает, даю слово офицера.
    А потом говорит, показывая на меня, что это и есть тот Саша-радист в белой рубашке. И принёс для зама радостную весточку, что этот дядя Стёпа, и их знакомый старшина, едет к девушке жениться. А они его видели много раз в карауле, в политуправлении.
    Вот они и давай расспрашивать меня обо всей этой истории в мелких подробностях. Даже пришлось повторять для опоздавших, так уже все добавляли от себя детали, если пропускал что. Ровно час занял этот приём. В конце этот командир встал, поднял всех офицеров по стойке смирно, и от себя лично, и от всего офицерского состава объявил мне благодарность.
   Ответил просто: служу тем, кто нуждается в добре.
    После этого контр-адмирал вышел из-за стола и крепко пожал руку. А за ним и все офицеры подходили, и говорили: спасибо тебе «голос».
    Я же когда рассказывал им эту историю, распределял как бы роли, и в ней все достойно показали себя. А один из офицеров поинтересовался: какая у меня роль в этой истории?
    Да никакая, вы же видите по телевизору эти спектакли, там всё расписано: кто злодей, кто герой, кто статист, а я просто в этом спектакле был закадровым голосом, объясняя каждому, как надо лучше поступать.
    Когда уже вышли, я задержался около туалета, офицеры все капитаны 1 ранга, кто-то опередил меня. И было несколько минут. Чтобы поговорить и с милиционером. А их оказалось трое в суточном наряде, а потом появился и матрос-автоматчик. Этих вообще было, вместе с разводящим 4 человека, они отдыхали рядом в комнате, и им разрешается заменять друг друга. И милиции, и морякам. Не требовали, чтобы обязательно у входа двое стояли-сидели, хватало и по одному. Задержался я ещё на 20 минут и пошёл на судно.
    А меня сразу в кают-компанию и давай расспрашивать, для чего вызывали, и почему так долго? Кэп даже сказал, что за 20 лет работы, был только один раз у этого контр-адмирала, и то в составе трёх капитанов всего 10 минут, а тут так долго…
    Да я и сам там офигевать начал, когда зашла секретарша и сказала, что пришёл контр-адмирал такой-то, он отшил её. Сказал пусть пока идёт в бухгалтерию, посидит там, подойдёт через час. А потом пришла и сказала, что пришёл капитан 1 ранга такой-то. Он ей сказал: пусть приходит завтра. Она ему снова говорит: Капитан первого ранга из особого отдела…
     Он даже прикрикнул на неё, знаю, зачем он ходит, будет клянчить что-нибудь для своего отдела, пусть приходит завтра, получит, что надо, не беЗпокой больше нас.
    Да, когда я стоял там и ждал своей очереди в туалет, часть офицеров снова подходила ко мне, и жали руку – уже, как по дружбе, а не как все. А один сказал, что у него даже слёзы на глазах от всей этой истории. Надо пойти, побыть где-то одному. Вот такие чувствительные души встречаются и среди большого начальства.
    Он ещё потом вернулся, проплакался и сказал, что не все такие люди, как я. А я сразу сказал, что не все такие офицеры такие, как он. Я даже знаю, куда кто пошёл после рукопожатия. Кто-то сразу в туалет, да к дружкам травить анекдоты, кто-то по рутине дел, а кто-то под бочок тёплой секретарши, – это в очередной раз меня понесло. Офицер даже сильно обиделся, как можешь говорить такое о морских офицерах? Я, конечно, извинился, что задел его честь, виноват. Он уже вышел за дверь, но вскоре вернулся. И сказал: прости, ты на 100 процентов прав, тот офицер ушёл к секретарше, и остальные тоже, как ты сказал. А я дальше сказал, что ему одному и надо идти в храм, не глядеть на других, каждый получит воздаяние своё.
    А у него уже окончательно текли слёзы из глаз, он был единственный, кто понял в этой истории всё, может, ради него я и распинался этот час? Эта же девушка была святая, посланная в наш мир. Неисповедимы пути Господни.
    На судне уже ждали, но не дали пообщаться с командой, сразу повели в кают-компанию к ком. составу.
    Ну, так вот, кают-компания была полная, подошли ещё люди с моего старого судна. Так что большая часть уже просто стояла. И начали в подробностях расспрашивать обо всём разговоре. А потом подошёл и капитан с того старого судна, и привёл 3-х радистов. И меня заставили рассказывать всё по новой, и даже дополняли все детали, я же уже сильно устал. А в конце оба капитана встали в кают-компании, и мой новый капитан от себя лично, и от другого капитана, и от лица всей команды объявил мне благодарность. И вот здесь начались уже рукопожатия от души всех присутствующих. Пожалуй, эта награда была мне важнее даже контр-адмиральской. С этим же людьми мы вместе проходили самые жестокие штормы. И поэтому они на тот момент являлись моими близкими.
    А рассказывать было о чём, мне же пришлось там вспомнить почти всё, что происходило со мной в жизни. Так как офицерам было дано распоряжение задавать мне вопросы. И один из них звучал так: были ли ещё подобные случаи у меня?
    Да, были, но не в такой силе, но нечто подобное было с моим командиром радиоцентра в армии. Они и попросили, чтобы рассказал эту историю. Я начал издалека, обрисовал, какой он был и кто. Боевой ветеран. Весь в орденах и медалях, войну закончил старшим сержантом и с тех пор служит в армии. А ему оставалось уже 3 месяца до 60 лет, и на пенсию.
    А у меня до армейская специальность уже была – электрик. Имелся и подтверждённый допуск к работе с электрооборудованием до 1000 в. Вот старшина и просил меня иногда: то люстру дома повесить, то новый счётчик. Да много чего: и в кочегарке, и с эл. моторами. И тут попросил в своей каптёрке перенести розетку. Да я и сам ему это посоветовал, она находилась ненормально – у самого пола. Вечно отлетала крышка, каптёрщика уже несколько раз било током. Я всё рассчитал: и материал, и инструменты, всё подготовил. И даже время выбрал, чтоб и старшины и каптёрщика не было на месте, – они в этот день уехали на склад, мне был оставлен ключ у дневального.
    Я точно пришёл и приступил к работе. Жара была 50 градусов в тени, а тут и окна солнечные, так ещё жарче. Я и открыл все окна и дверь нараспашку, чтобы какой-то сквозняк был. Сам разделся до трусов, всю одежду взгромоздил на табуретку у дальне стены. Сперва панаму, потом куртку с погонами, а сверху бросил брюки. Выглядело, как куча подменного хлама. А сам сел работать с розеткой, разобрал её, перед этим выдрал её из стены гвоздодёром, и на новом месте её тоже надо было прибивать гвоздями. Но тут услышал, что пришел командир и отдаёт распоряжение, дневальному выйти вместе с тумбочкой на улицу и крепко закрыть дверь, и никого не впускать. Кроме майора, командира соседней части ракетчиков, у него будет разговор. Больше никого в казарме не было, все в этот день куда-то были отправлены.
    А рядом с местом, где я работал, на полу у самого входа стоял большой ящик для сапог, накрытый сверху большим листом фанеры. А сверху обычное покрывало, но фанера больше и сильно выступала за края ящика, да и покрывало свешивалось. Я сидел рядом и когда услышал шаги командира, и что он заходит в каптёрку. Просто задвинулся в эту нишу под покрывало. Так как перед этим случаем у меня уже был с ним контакт. Когда он чуть не побил меня за чужие косяки. Притом не бил жертву в лицо, а просто заталкивал её в угол своим большим телом, потом снимал с головы панаму, совал туда кулак, и начинал катать по лицу. Получалось сплошное синее пятно во всё лицо.
     И вот, когда он меня вызвал за эти чужие косяки, и вышел из-за стола мне навстречу, я молниеносно просчитал всё и нырнул за шкаф. Как я туда попал, никто не мог потом понять, там же невозможно никак просунуть голову, но и достать меня оттуда было невозможно, и позвать некого. Командир задохнулся в попытках достать меня и отодвинуть шкаф руками, успокоился. Сказал, что бить не будет, вдвоём кое-как оттянули чуть-чуть шкаф и я выбрался. Спросил, зачем вызывали? Оказалось, не работает телефон на птицефабрике, который я сам же и проводил. Я ему объяснил, что я ни при делах, телефонами уже три месяца занимается молодой радиомеханик, я его всему обучил и подсказываю, где и как, что делать. Но все распоряжения отдаёт новый сержант, все претензии к нему. Я занимаюсь самой сложной и важной работой. Проверкой всех радиоламп радиоцентра на крутизну характеристик. На самом сложном приборе с перфокартами, предтеча компьютеров, только я и обучен обращению с ним прежним майором.
    Командир осознал свой просчёт и попросил прощения. Но попросил опекать молодых, и контролировать работу телефонов, что я и пообещал, и выполнял до конца службы.
Но тогда снова встречаться с ним не хотелось, да и смекнул, что и меня выставят из роты, раз у него предстоит разговор. В общем, затаился мышкой.
    Разговор у них начался сперва нормальный, потом громче, а я к тому времени подошёл к двери, чтобы снова её немного приоткрыть. Я уже знал угол, когда приоткрытая дверь не будет видна из комнаты командира напротив. А голос у командира был басом, как у генерала Громового, а тут перешёл почти на визг, с плачем. И кричит, что мне делать? – я же за три дня до встречи с этим особистом начинаю пить таблетки, а потом неделю не могу уснуть. Живу и сплю только на таблетках, не знаю, доживу ли до пенсии, до которой всего-то три месяца и осталось? И ответ майора услышал: не знаю, чем помочь.
    После этого снова полностью закрыл дверь, и уполз в своё укрытие. Но не стал ждать, когда они закончат, и даже не закончил работу, схватил свою одежду и вылез через окно.
Закончил на другой день уже с сильными стуками, понял, что в этот день никак нельзя было выдать своё присутствие.
    Через три дня прибыл особист с большой папкой наших личных дел. Для него поставили стол с мягким креслом, напротив табуретка, на которую он и вызывал тех, кто назначен был в опрос в этот день. Они все и присутствовали, строго по списку. А так как я был радиомеханик, не привязанный к определённому месту, как все радисты, и два сержанта, и офицер – начальник смены, крутился рядом. Только особист отвернулся на минуту, я сразу подскочил к этой папке личных дел, и быстро вычислил, где моя. Моя лежала примерно седьмая сверху.
    Конечно, был пойман особистом, сразу с угрозой: как фамилия, я с тобой разберусь особо. И начался опрос тех, чьи папки лежали сверху, а я спрашивал отходящих: о чём интересуется? И всё время наблюдал за ним, ища хоть какую-то зацепочку, так как внутри зрел план, как помочь командиру избавится от этого особиста.
    И я её увидел, – он работал просто, как беЗчув-ственная машина. Ни на кого не поднял взгляд, сухие стандартные вопросы, никаких эмоций на лице. Просто всё кричало, что человек сам в себе, выполняет, как зомби, рутинную работу и всё.
    То есть, к своему вызову я шёл уже во всеоружии, а так как немного занимался боксом, знал и о том, что главное усыпить бдительность противника. Дать ему раскрыться, а только потом наносить главный удар.
    Начал он сразу грубо и строго: зачем рылся, что искал? Ответил под дурака, что, мол, от страха захотел в туалет, да не знал, успею ли добежать, вот и смотрел, когда дойдёт моя очередь. Он сперва заржал. Потом спросил, как я вообще попал в радиомеханики, я же без спец.образования. И тогда я поведал ему, показывая на эту публику вокруг, что это полные дебилы. И не смогут отличить конденсатор от сопротивления. Абсолютные нули и в радиотехнике, и в электротехнике. И, понятно, на экзамене, который принимал наш майор, радиоинженер, они ничего путём не могли ответить, и он не знал, как им помочь.
    А когда дошла очередь до меня, я чётко и ясно ответил, и на свои вопросы в билете, и на все дополнительные. Вот он и попросил меня помочь каждому из них, объяснить все их вопросы в билетах. Что я и сделал, но не по-научному, а в переводе на картошку, и они чётко отвечали, что поняли.
    Тогда и особист сказал, что он тоже, например, не знает, как работает транзистор, лампы, или трансформатор. И что тоже хочет, чтоб я объяснил в переводе на картошку, ну, я и начал…
    Трансформатор работает так: уууу… А потом набросал схему, по которой было видно, отсюда два провода и обмотка, и отсюда тоже. Всё, контакта нет, а ток есть. Всё дело в магнитном поле – электромагнитная индукция.
     Он даже поразился, как легко и понятно. Ещё что-то показал, и он тоже моментально понял. Даже сильно пожалел, что занят рутинной работой, и нет времени, все нервы на пределе.
    Мы же с ним уже перешли на доверительный, неофициальный разговор, все остальные папки он отодвинул. Сказал: хватит, и так всё заполнит без их ответов, всё ведь есть в личных делах. Ещё много работы и с командиром.
    А я ещё окончательно расположил его к себе, рассказав, что радиоприёмник к его новой служебной машине скоро будет готов. Что я лично сам подобрал все детали, и собрал схему на картоне, и уже проверил её, всё работает отлично. Пусть не торопит сержанта, плата сейчас лежит в железном купоросе, протравливает все излишки, а все нужные дорожки под лаком. И все отверстия уже просверлены, всё это сделал сам, помогая сержанту. Ему самому некогда, занят заполнением документации у нашего майора. Тут он уже реально заулыбался и обрадовался. В общем, я его расположил к себе капитально и окончательно.
    Вот здесь я и увидел, что он раскрылся, и начал наносить удары. Что, конечно, работу свою выполнять надо, но её можно выполнять по-разному. Вот вы говорите, что у вас нервы на пределе, а у нас командир, боевой офицер, начинает за три дня до встречи с вами пить горстями таблетки, и потом неделю ещё пьёт, не может заснуть. И не знает, доживёт ли до пенсии, да и на пенсии вряд ли долго протянет при таких нервах, и умрёт. Он спросил, откуда я всё это знаю? Ответил, что невольно был свидетелем его разговора с майором ракетчиков.
    А в конце добавил, что если командир умрёт, то он будет не пламенный защитник страны, геройский чекист, а злобный гэбэшник. На нём будет кровь, от которой никогда не отмыться, до самой смерти. А на ком кровь – тот УПЫРЬ!
    Он был просто в шоке от такой речи, даже отъехал на метр с лишним, на своём кресле от стола, что-то обдумывал, отвернув голову в сторону.
    Потом подъехал к столу, и вдруг спросил то, что я больше всего не ожидал.
    Что ему делать, – от него ушла жена, с маленьким ребёнком? – вот уже два месяца, и вряд ли вернётся когда обратно. Что ему делать, и как жить дальше?
     Тут уже я в шоке, отодвинулся от стола на своей табуретке аж на пару метров…
    Обычно просчёт всех ситуаций происходил мгновенно, но тут пришлось просчитать все ходы. Понял, что надо постепенно. Расспросить кто она, как сошлись, как жили?
    Он и начал рассказывать. Он три года в школе подрабатывал репетитором. А папочка его жены тогда был большой начальник, который сидел на распределении дефицитных товаров, был довольно богатый, деньги на репетиторов были.
    Вот он и занимался со своей женой 3 года, и экзамены ей помог сдать. Но никаких отношений или влюблённости не было и в помине. Потом он поступил в военно-политическое училище, и отучился уже 4 года. И приехал в отпуск домой, в свой город. И тогда узнал, что папочка этой девушки умер. А они живут с мамой на накопленные деньги. Да и накуплено было всего много: и шубы, и антиквариат, дорогая посуда и шикарная мебель. То есть ещё не особо бедствовали. Ну, сходил, раз так близко был знаком с этой семьёй, посочувствовал, и уехал учиться дальше. А ещё через год получил звание лейтенанта, и приехал перед службой в этот город.
    Семья уже бедствовала, вещи распродали, у матери и девушки не было никакой специальности, работать они не пошли.
     А так как у него, тогда политически подкованного офицера, уже зарождалось понятие офицерской чести, он и взял эту семью на свои ещё лейтенантские плечи.
    Потом тёща умерла, но родился ребёнок, а вот его-то он очень любит, просто обожает, а жену не очень. И тоскует сильно, больше по ребёнку, чем по жене. Понимает, что вскоре они расстанутся навсегда полностью. И жене надо куда-то переезжать к родственникам, самой ей не выжить, и его могут перевести куда угодно.
    А тут ещё из-за всех этих передряг начало сильно прихватывать сердце, – сам не знает, выживет ли, в любой момент может произойти инфаркт. На работе пока не знают ни про жену, ни про болезнь, а узнают, то это сильно повлияет на всю службу.
    Пришлось просчитывать и начинать всё издалека. Вот вся эта рутинная работа и все ваши придирки, они как-то влияют на боеготовность армии? Да нет, обычная текущая ерунда. А из-за этой текущей ерунды боевой офицер скоро умрёт, и вы и ему, и себе нервы треплите. Он полностью согласился.
    Значит, надо искать новый подход в работе. Понимать, что вы работаете с такими же живыми людьми: со своим горем, со своими болячками, быть просто суперпсихологом.
Спросил, изучал ли он психологию? Ответил, что это был почти главный предмет, и у него по нему было отлично.
    Ну, так начните применять эти знания, а не формальную рутинную работу. Измените полностью подход к работе, выверните себя наружу, станьте другим человеком.
    В чём был конфликт с женой? Да у неё постоянно были какие-то ошибки и косяки, он её просто непрерывно доставал этими придирками по делу.
    Я ему сказал: вы же знали, кого берёте, у неё же очень слабые знания математики, и это уже не исправить. Она такой будет до конца. Примите её такой, какая она есть. Тем более, что-то вроде любви у вас уже начинало возникать после рождения ребёнка.
    С любовью исправляйте её ошибки, не ругая, не ставя в угол, не изводите мелкими придирками.
    И она увидит это, и вообще перестанет ошибаться. Будет всегда всё продумывать, чтобы не огорчать больше вас. Даже сделал ему мини-конспект. Руководство к действию, по всем этим и другим пунктам, а их там набралось достаточно.
    Смотрел потом по времени, всё это заняло ровно 1 час, двадцать минут. Но особист был очень умный человек, и мы с ним понимали друг друга с полуслова, так что всё происходило в темпе. И он задавал главное, и я так отвечал.
    А в конце я ему сказал, что надо искать дорогу в храм…
    Вот здесь он упёрся, а как тогда работать в органах? Пришлось согласится – невозможно. Но попросил железно запомнить, а служба быстро пролетит и, даст Бог, выйдет рано на пенсию, и найдёт время на храм. Пообещал помнить этот пункт всегда, на том и разошлись. Ему ещё надо было идти в роту, работать с командиром.
    Через три недели я уже полностью забыл эту историю, как меня вызывают к командиру.
    Иду с опаской, всю дорогу размышляю: вроде ни у меня, ни у молодых косяков нет, все телефоны работают, как часы. Вся аппаратура в идеальном порядке. Захожу с опаской, так как поставили новый шкаф с большой антресолью. Он же тяжеленный, его не то, чтобы наклонить, сдвинуть на минимум невозможно.
    Захожу, командир ласково так, не по фамилии говорит: Саша, садись. Сел, ещё трясусь, думаю, с обычным своим прикольным ракурсом, наверное, сильно будет бить, может и ногами…
    А он ласково говорит: давай рассказывай, что ты сделал с особистом?
    Я даже подпрыгнул: а что с ним, выжил?
    Тут командир удивился: а что, должен был умереть?
    Да запросто говорю: у него там целый клубок неразрешимых причин – и в семье, и со здоровьем, и с поиском смысла жизни…
    А что у него с семьёй? 
    Ну, пока это тайна, а вот здоровье – сердце сильно болит, но и это тайна. Её только я знаю, и вы никому не говорите. А смысл жизни? – так он у всех должен стоять в главном углу.
    А зачем вы всё это спрашиваете?
    Он и рассказал, приехал особист, он же везде ездил на своём новом «Москвиче». Взял все бумаги, подлежащие проверке, поставил везде – Отлично. Сказал, скажи спасибо Тимшину, и уехал. И что в следующий раз приедет только через полгода, а квартальный отчёт заполнит сам – на отлично.
    Командир сказал, что впервые со времён знакомства с этим особистом заснул без таблеток, и вообще перестал их принимать.
    Мы ещё с ним о многом поговорили, но это главное.
    В конце он просто пожал руку, и по-отечески обнял. И всё просил прощения – и за старую ошибку, да и за всё нерасположение ко мне, как специалисту без диплома.
    Потом, через некоторое время, когда я вычислил, что командира не будет в роте, он ни разу за всю службу не приходил в свой кабинет после 3-х часов дня. Вот в это время я и пришёл, чтобы снять линию прослушки, которую я же и провёл. Но видимо судьбе надобно было так сойтись, чтобы именно в этот единственный день за всё время службы, командир пришёл после 3-х часов. И поймал меня в самом начале съёмки проводки с тонким телефонным проводом. Что использовался для этих повсеместных тогда линий комнатных динамиков, где всегда звучала радиостанция «Маяк».
    Поймал и потребовал полного отчёта об этих проводах, на которые он смотрит уже год, и никак не может понять, для чего они?
    Я не стал изворачиваться, сказал, что это линия прослушки, и проводил я её лично сам.
    Так как был неоднократный приказ сержанта, с сильнейшей угрозой, что я вылечу из радиомехаников, если его не выполню. А я знал, что его слово очень авторитетно, если не главное. Тем более в роте подслушали разговор обо мне, что происходил в вашем кабинете, при закрытых дверях. Это делается легко из оружейной комнаты, там есть отверстие-отдушка. Там уже было почти окончательно решено перевести меня в радисты, так как пришли трое молодых с радиотехникума. Но им ещё надо было немного войти в курс дела, ознакомится со всем. Отложили решение на месяц, чтобы спросить окончательное мнение сержанта. Как он скажет, так и сделают.
    Вот я и выполнял приказ сержанта, но перед самым окончательным присоединением, оставил 2 см провода для подключения микрофона. Но подключать его отказался категорически, сказал, что это минутное дело, зачисти эти два см и подключи к микрофону, делай это сам, я ни за что не буду. Он уже начал кричать на меня и сильно угрожать, что завтра же вылечу из радиомехаников. Но я упёрся и всё, – вылечу так недалеко, всё равно меня, как отличника, почти сразу посадят слушать сеть «Монолит», а там не служба, а полный кайф, никаких нарядов, полная трёхсменка, не как у остальных двухсменка, так что там отдохну от тебя. А о подслушке не пойду никому стучать, но вот друзья начнут спрашивать, зачем меня перевели? Им я открою правду, ты же знаешь, что я никогда не лгу, а в роте есть и стукачи. Эта информация неминуемо дойдёт до командования. А у тебя, как раз, идёт кандидатский срок по приёму в партию. И как ты его пройдёшь, да и останешься ли в сержантах, и в части вообще…
    Сержант достойно оценил угрозу и, когда его вызвали дать обо мне отзыв, закатил скандал. Даже орал, что, если уберёте Тимшина, а я без него не справлюсь, и будут залёты. Да я их вам сам буду специально подстраивать.
    Командиры достойно оценили угрозу, и было решено, раз такое авторитетное мнение, такого будущего члена партии, сержанта. Тем более, что молодые ещё вообще ничего не понимали. А потом постоянно возникали разные аварийные ситуации, и везде я помогал. Лишь однажды, когда я был в наряде дневальным по роте, никто не мог справиться, и случился мощнейший залёт, так что весь командный пункт армии объявили погибшим. Передали все функции Самарканду, на запасной КП. Нас частично прикрыли, но увезли почти всех радистов на Центр УКС – Ультра Короткой Связи, что был от нас в 70 км, при КП армии. И вот поэтому в роте никого и не было, даже старшины и каптёрщика.  По поводу провода я легко доказал подполковнику, что подключения не было, там же было оставлено всего 2 см, да и то не оголённых проводов.
    Но тут его осенило: давай, колись, у тебя есть вторая прослушка, как ты мог узнать о том разговоре? Мы же закрыли дверь на ключ, так как предстояло большое секретное совещание.
    А дверь была специально обшита ещё тремя слоями из солдатского одеяла, да сверху фанерой, всё это ясно просматривалось с торцов. Всё для того, чтобы никто не мог подслушать через дверь. И даже замочной скважины не было, – был навесной замок, который и не закрывался никогда, просто навешивался, чтобы солдаты не шастали. А в кабинете: стол, стул командира, табуреты для двух майоров, а лейтенанты и прапорщики всегда стояли. И абсолютно пустой шкаф, в который я постоянно прятал этот динамик радиоточки. Боялся, что он попадётся на глаза сержанту, и он заставит меня использовать этот динамик вместо микрофона. Схему же можно было самому собрать. Командир его никогда не включал, только один лейтенант после 3-х часов дня. А потом даже попросил командира убрать и проводку по стене и гвозди, – портили же всю стену. Сказал, что, если понадобится, проведу по другой стене, он согласился. Признался ему, что специально тогда убрал, чтоб не было прослушки, он даже удивился, что это возможно.
    А я удивился, разве он не знает, что нас всегда и везде слушают. Что есть спец центр, и там постоянно, до 10 вечера сидят майоры в наушниках. И слушают абсолютно всё. Он ответил, что слух об этом был, но как, кто и где, неизвестно.
    А я отвечал, что был в этом спец центре, и сам надевал эти наушники. А теперь, после опыта, даже знаю, как это всё работает. Без единого проводка, слышать все до единого места нахождения радистов. Ну, о телефонных линиях это понятно, они даже записывают каждый разговор. Он был поражен, просил рассказать, как я туда попал?
    Да элементарно. Я же каждый день тогда проходил практику на Центре УКС, высоко на горе. А практика была с 8 вечера, до 12 ночи. Так я никогда не садился принимать морзянку, а шёл поболтать с радиомехаником радиорелейной станции, с которым подружился. И всё время проходил мимо двери этого секретного объекта. И она всегда в это время, в 11 часов вечера, была открыта. Там сержант мыл полы, и держал дверь открытой, чтобы сырость быстро ушла из помещения.
    Он же постоянно видел меня, и постоянно просил передвинуть ящик сейфа и стол, чтобы он мог помыть там. Что я всегда и делал, а потом он выходил, и мы болтали. Так я и узнал, что все эти секретчики, 2 сержанта, только этим и занимались. Каждый день в это время мыли полы, а весь день спали в казарме. И их никто, никуда не привлекал, ни в какие наряды – секретчики же.
    Я с ним так подружился, что он разрешал мне всё осматривать, и крутить ручки прослушки, разных линий. Тогда, конечно, всё это казалось таким таинственным. Эти две стены были вплотную, без просветов, заставлены шкафами, с таинственно горящими лампочками, – довольно внушительное зрелище.
    А потом, когда приобрёл опыт, и капитально изучил устройство телефонной, 24 канальной станции, понял, что все эти шкафы не более и не менее, как огромная дифференциальная система. И каждый динамик на рабочем месте радиста одновременно являлся и микрофоном. И просто все провода и кабели под этим контролем, так как излучают эл. магнитную индукцию, а эта станция всё улавливает. Вплоть до того, что даже каждая лампочка и есть микрофон. Это элементарная эл. техника, вы же знаете, что наш новый сержант внедрил внутреннюю связь на КП армии, по фазному проводу электросети. Так что, суй в розетку вилку от передатчика, а в другом любом помещении вилку приемника, и связь есть. Правда он при подключении перепутал фазу с нолём, всё сжёг, за что и вылетел с КП к нам. Командир это знал, поэтому поверил каждому моему слову.
    Я ответил, конечно, и у вас в кабинете прослушка есть. Но вы сами приказали её в тот день включить. И показал на здоровенную оранжевую заглушку у потолка, она закрывала отверстие в соседнее помещение. Вы же сами приказали её вынуть, и помыть полы в оружейной комнате, а чтоб они просохли дверь держать открытой. Чтобы был сквозняк через эту заглушку и вашу форточку.
    А то, что заглушка была открыта, вы тоже должны помнить. На другой день вы её обнаружили на самом видном месте – в центе большого белого подо-конника, – клали обязательно только там, чтобы немедленно, после просушки полов вставлять её обратно. Но сержанты так увлеклись рассказами, о том, что они услышали, а слушали сразу трое, четвёртый стоял у двери на стреме, и держал её, чтобы никто не увидел. А обсуждали не только меня, но и кому присваивать, а кому нет, очередное сержантское звание…
    А на другой день командир обнаружил заглушку не вверху, а всё так же лежащую на подоконнике. Был грандиозный скандал. Командир подтвердил, что отлично помнит этот случай.
    А дальше я сразу сказал, чтоб он не наказывал того сержанта, который уже ушёл на дембель, звонком в военкомат.  А там доберутся и до парткома, а сержант стал уже членом партии ещё в армии.
    Командир удивился, откуда я узнал его мысль? Но это же естественно. Да и сержант оказался понятливым, просто его все просили, чтобы он первым узнавал обо всех тревогах. Его просто одолевали другие сержанты, старшие призывом. Но он им наотрез отказал, хотя, сильно угрожали. Предложил тоже подключить эти 2 см. Он им тоже расписал, чем это может всё закончится. И пригрозил выдать тех, кто особо настойчиво требовал это от него, что все сразу и отстали…
    Да он и пообещал сообщать им о тревогах. Я же ему сам и подсказал эту идею. Мы же всегда персонально лично узнавали с ним о тревогах загодя. Командир звонил и просил проверить сирену. Которая включалась из нашей аппаратной, а звучала в роте, за пару километров от нас. Ни разу за всё время службы не было тревоги без проверки, так как до этого нарвались, что, когда надо было объявить настоящую боевую тревогу, что прозвучала на всю армию, и как раз была с проверкой зам. командира головной части. Нагоняй тогда получил командир мощный, что ещё раз такое повторится, до пенсии он не дослужит. Вот он и подстраховывался, а до пенсии оставалось уже немного. А потом проверка сигнализации перешла в мои обязанности.
    А тревоги были в основном после залёта. В наказание кросс 6 км, с полной выкладкой: карабин, противогаз, фляжка, иногда вещь.мешок. Вывозили на машине и бежали на время, а машина сзади, и в сторону не свернуть, высокая в рост человека трава со змеями. А кто угрожал, – приведу в пример одного старослужещего, по фамилии Зверев. Да он на него и походил, и голосом, и внешним видом. Есть такой типаж, что он в 20 лет выглядит, как матёрый 50 летний мужик. И здесь командир согласился, что угрозы таких людей страшны.  Могут и на верёвке подвесить, и скажут, что так и было, согласился, что угрозы сослуживцев сильнейшие.
    Согласился не наказывать сержанта, и согласился со мной, что я выполнил приказ провести проводку, но последний штрих оставил.
    И выполнил идеально, качественно и красиво. Никто ничего не заметил, кроме самого командира, да и тот ничего не понял, думал, что это ещё от старого КП армии осталось, что был до нас на этом месте.
    Да и сам сержант не стал же подключать уже готовую линию. И за ним никаких проступков замечено не было: ни одной выпивки, ни одной самоволки.
    Вот тогда командир и признался, что всё это время не мог понять, почему этот сержант так яростно меня отстаивал, что пришлось ему объявить всем офицерам, что надо отступить. Хотя, решение уже было принято, однозначно и безоговорочно.
    А вот сейчас ясно, да и хорошо, что тебя оставили. Я же тогда, к тому времени, стал самым знающим специалистом…
    Командир пообещал не наказывать его, а меня поблагодарил за все эти действия. Вот за это мы его все и любили, – за справедливость.
    А когда провожали его на пенсию, офицеры и прапорщики решили сперва собрать по 10 рублей. А с нас по 1 рублю. Но потом решили не брать с нас долю, собрать свой отдельный от нас подарок, вкладывая по 20 рублей.
    Малая часть солдат обрадовалась сдуру, что с них не берут этот рубль. А я сказал, что внесу свой, офицеры отказали мне. Дал клич на сверхдобровольный сбор – кто, сколько не пожалеет.
    Сразу стали подходить желающие, а сержанты ушли в класс на совещание. И порешили, собрать с сержантов по 5 рублей. Быстро стала набираться порядочная сумма. Уже и эта малая часть осознала, для кого мы собираем, и тоже подключилась.
    Я пошёл к офицерам и предложил сообща купить подарок, так как услышал, что они никак не могут выбрать.
На дорогой не хватает, который они присмотрели, а покупать что-то дешёвое не хотелось. Они, в конце концов, согласились, правда вернули сержантам по 2 рубля, были излишки.
    Проводы были очень торжественные, было всё гражданское население военного городка, все наши солдаты и офицеры соседних частей. И большое командование головной части.
    А через несколько дней командир узнал, что там есть и солдатские деньги. И сказал, что вернёт подарок обратно, чтоб сдали его в магазин, и роздали всем солдатам, так как думал, что нас заставили. И никак не верил, сказал, чтоб я пришёл и сказал лично.
    Пришлось мне снова идти к нему на дом и рассказать, что это не только я считаю за честь, что служил под его командованием, но и все солдаты. Это не офицерское принуждение нас, это сверхдобровольный сбор. Солдаты вносили по 1 рублю, а сержанты даже вносили по 5 р, но им вернули по 2 р. И весь сбор солдатских и сержантских денег вёлся без списка, кто хотел, давал от души. Так что не обижайте нас, мы вносили свои крохи от чистого сердца.
    Вот здесь он уже реально прослезился. Правда ли так солдаты считают? Я подтвердил, да, это истинно так. Такие, как он, люди ещё военной закалки, большая редкость.
    Он сказал, что после моих слов, достанет этот баян из чулана, куда он его забросил, и будет хранить его всегда на самом видном месте. И помнить о моих словах всю жизнь.
    Вот с таким командиром мне пришлось служить, и это примерно такая история, как с той девушкой и старшиной.
   Тоже все события сошлись в кульминации в этой последней встрече.



РЫДАНИЯ

    Я после того разговора с парнем у столика, ушёл от своих собутыльников. И пошёл на то место, где рыдала эта девушка. Но не дошёл до него, остановился за 200 метров. У киосков, не стал выходить за них, чтобы меня не было видно. Остановился и тоже стал рыдать, но только тихо, но тихо видимо не получилось, и из ближайшего киоска вышла женщина. И подошла ко мне, спрашивая, что случилось, надо ли в чём помочь?
    Я ответил, что никто мне не поможет. Могла бы одна девушка, что рыдала вон там, на том месте, но она сейчас далёко…
    А эта женщина и говорит: я знаю, кто ты такой, ты тот парень в белой рубашке, что там помогал ей. Я удивился, откуда она это знает, киоски же в воскресение все были закрыты. А она ответила, что об этой истории знает весь город.
    Я её поблагодарил за её добрые слова обо мне. И сказал, что пойду постою на том месте, где она стояла. Постоял, повспоминал, а у самого даже сил уже не оставалось, чтоб спуститься вниз напрямую, как мы поднимались в тот раз.
    Побрёл, пошатываясь в обход, по асфальту, на судно. Пришёл уже почти трезвый, но без сил. Потом несколько дней меня трясло, отходил. А один из собутыльников, городской парень, когда протрезвел и вспомнил вчерашний день, тоже сказал, что слышал эту историю в городе. Эти местные, кто на рынке, и которые работают в разных учреждениях, все друг друга знают, и рассказывают разные городские новости друг другу. Коренной город не так и велик, а эти новые микрорайоны, это рабочие приборостроительного завода и других ведомств, вроде рыбаков, это не город.
    После таких встреч я уже никому не говорил, что я тот самый парень в белой рубашке, так как небольшие срывы ещё случались. Да и боялся уже, каждый бы ждал от меня такой помощи, а духовные силы были сильно подорваны такими похождениями.
    Надо было молчать и копить силы. Ребята даже стали удивляться этой переменой во мне, всё молчком. Уходил, если собиралось больше двух человек, да и с одним больше молчал, тем более мой друг Юрий тоже такой был.
    Я пойду на самый нос судна, обопрусь там всем телом на фальшборт и гляжу на бухту, на корабли. Он придёт, обопрётся по другую сторону, в метре от меня, так и созерцаем долго и молча, каждый думая о своём…
    А на корме обычно толпа, и непрерывный трёп, а если кто пытался пристраиваться к нам, мы уходили.
    Так что быстро отвадили всех, кто хотел к нам пристроиться. Они уже знали, что мы тут же уйдём, а без нас любителей созерцать рейд не было.
    Видимо, эта тишина и отход от собутыльников сделали своё дело, – я начал снова оживать, но уже в труде. Затеял кап.ремонт нашей эл.мастерской, которая была вся завалена хламом, большая помойка с облезлыми стенами. Сперва хотел немного разгрести место на стеллаже, потом решил весь привести в порядок и выкрасить. Всё с него и свалил к другой стенке.
     Вначале привёл в порядок наш рабочий столик, повесил над ним большой лист ДВП, и на нём набил массу гвоздиков. Лично под каждый инструмент, а то всё это лежало, как куча хлама, в ящике стола. Приходилось по много минут каждый раз рыться, чтоб найти нужный инструмент. А некоторого совсем не хватало, другой был сломан. Когда же всё развесил по своим местам, да привёл в порядок, выкрасив и шкафчик, и стену над столом белой краской, и определив свои штатные места для перчаток, для контрольных лампочек, для вольтметра, стало легко и просто находить нужный инструмент. А чего недостаёт – сделать заявку эл.механику, и он начал приносить нам всё, что требовалось.
    Потом дошла очередь до покраски стеллажа, но там пришлось потрудиться, чтобы очистить его от ржавчины, но и это осилил. А когда всё выкрасил уже ярко жёлтой краской, и высохло, начал разбирать помойку на полу напротив.
    Брал только то, что может пригодиться, остальное выбрасывал. В конце концов, осталась горка этаких металлических ограждений для матовых светильников, что сняты были во время давнего ремонта.  И все новые плафоны были уже без этих защитных для стекла ограждений, в виде как бы решётки из проволоки. Их почему-то никто не выкидывал, хотя, их и невозможно было разобрать, отделить от основания. К которому они крепились 4-мя полностью ржавыми болтиками.
    Вот тут и началась моя большая эпопея с переносками. Там на стеллаже лежало несколько обрывков кабелей. Вот их и применил. Я уже писал об этой истории. Противоположную стену я тоже покрасил. Разбавил ярко жёлтую белой краской. Над рабочим столиком, прямо на переборке, закрепил с разных сторон по настенному патрону с выключателями. Чтобы включать дополнительный свет, стало вообще комфортно.  Можно уже было чинить, что надо, сидя на небольшом стульчике, а не на полу, перед входом в эту мастерскую, где мы всегда этим занимались, вплоть до работы с паяльником. Было очень неудобно разматывать длинную переноску, а там я даже и пробки, и доп.розетки у столика закрепил.
    Да, каюсь, большую часть работ я делал во время ходовых вахт. Там же раз в час 10 минут осмотр всего оборудования, а 50 минут тупо сидишь. И ждешь звонка от старшего электрика для нового осмотра и доклада. Вот я и закрыл эту нишу, чтоб тяжёлые думы прогнать.  Но зато сделал из мастерской конфетку…
    Даже потом показал и даже начал делать такой же ремонт на моём старом судне, на таком же дизель-электроходе спасателе «Орион». Пришёл в гости к другу и так же свалил, убрал всё со стеллажа. Сказал: крась, а пока сохнет, изготовь настенный щит из ДВП и выкраси угол со шкафчиком.  Но там уже делал работу не он один. Как раз зашли к нам другие электрики, когда всё со стеллажа было уже свалено, и сказали, что тоже хотят участвовать в ремонте. Сразу начали распределять роли, кто, чем займётся. За несколько заходов привели всё в порядок. А на моём судне никто не помогал, да я и не звал никого, втихую же делал на ходовой вахте.
Эл.механник обнаружил всё это, когда было готово. Пока шёл ремонт, я просто ставил перед входом в мастерскую большую штатную бочку под разный мусор. А он знал, что там за дверью помойка, и никогда не открывал дверь в мастерскую.
    А когда увидел и узнал, что я, спросил: когда успел? Вначале соврал, так как - скажи правду, он бы сильно ругался. Но мы же неделями тогда работали по базе. Всего по 3, 4 часа в день, времени было свободного много, да и ребята, мол, помогали, мне же не надо было никакой похвалы…
    Но, как говориться: шила в мешке не утаишь. Это заметил и главный механик, рассказал в штабе. Оттуда пришли, и приказали эл.механикам на других судах, привести своих электриков на экскурсию…
    Меня даже некоторые потом материли, что из-за этого их заставили работать. А я их спросил, ну, мол, мастерская у вас чуть-чуть изменилась?
    А вот тут начались восторги и похвальба. Что у них круче и чище, и белее. Да у нас получилось темнее, мне же много краски белой никто не выдал, красил в основном своей ярко жёлтой, которой было выкрашено всё эл.оборудование на судне.
    А чего тогда ругаетесь, у вас же круче? Да это мы так, сгоряча. Спасибо тебе, что подал нам пример. Я заходил потом, через пару месяцев к ним. Увидел, что вся белая краска у них в царапинах, где ржавчина проступила, где грязь разная. В общем, вид ещё тот, тем более никто же не провёл дополнительное освещение и розетки. Всё так же, на коленке, у входа ремонты.  Да и штатных мест у всех вещей нет, везде хаос - и на стеллаже, и с инструментом. Всё возвращалось на круги своя, как и всё в этом мире. И мне приходила пора заступать на свою вахту помощи людям, которые нуждались в ней…


2й ВОПРОС

    Слышал ли я что об особисте? Да, он приезжал, специально изменив маршрут, который был в другую часть, в другом конце города, чтобы приехать хоть на 5 минут и всё рассказать, что с ним произошло дальше…
    Но помыслительно было нужно так, чтобы он в этот день меня не застал. Я был в патруле по городу, а ему нужно было помочь одному офицеру…
    Приехал и, не заезжая в роту, сразу свернул на позицию к тех.зданию среди антенного поля. Вызвал начальника смены, такого же, как он, ст.лейтенанта. И там, сидя на природе в тенёчке, поведал ему всю свою историю, чтобы передал мне…
    С женой полный порядок, мир да любовь, ни одного слова упрёка от него, а от неё всё меньше косяков. А в последнее время вообще ничего нет, изменилась полностью. Сердце тоже перестало болеть. А по работе стал ездить и везде помогать. Если обнаруживал, какие нарушения, то совместно обсуждали проблему и находили компромиссное решение…
    Получалось везде у всех отлично. Стал таким психологом, что весть о нём дошла до высшего командования. И когда искали кандидатуру, где нужен был именно психолог для работы с людьми. Решено было перевести его с присвоением капитанского звания, а должность майорская.
Так что легко просчитывалось, при его уме и знании психологии, что он и майором быстро станет. А затем закончит и академию, и станет подполковником и полковником.
    И всё это благодаря одному разговору со мной. Так он сожалел, что не повидались.
    А этот старлей, что всё это выслушивал, попросил у него совета. Что ему делать? – от него тоже ушла жена.
    И вот этот особист занимался разговором с ним ещё два часа. А на напоминание о том, что ему надо ехать по работе, отмахнулся. Что там полная рутинная ерунда, завтра съездит, и остался разговаривать.
    Этот старлей, что выслушивал всю эту историю, передал мне её сперва сухо, в нескольких словах. Но потом, когда у него всё стало налаживаться, стал вызывать меня на природу, где они сидели в тени. И там несколько раз во всех подробностях рассказывал мне этот разговор. И сообщал и о себе, и о жене.
    А я уже всё просчитал и после третьей такой встречи, стал уходить на весь день с позиции. Болтался без дела в роте или напрашивался в патруль. Так как так уже всё виделось ясно, уже ничем нельзя было помочь…
    И точно, немного погодя, жена в очередной раз ушла налево. К другим мужикам, а ребёнка, уже большого мальчика, спихнула родителям. Потом наши все радисты уехали на Центр УКС на 4 месяца, и он с ними. А после этот ст.лейтенант уволился из армии, мы больше не виделись.
    Доходила весточка, что он нигде постоянно не работает, так как уходит в запой, перебивается случайными шабашками. В очередной раз было показано, что не всем в этом мире можно помочь. Никакое знание психологии не поможет…
    Конечно, всё это спрашивающим офицерам я рассказывать не стал. Изложил здесь для общей картины и понимания, что ситуации бывают разные.

    А после того, как я вышел от командира, начались просто непрерывные приставания лейтенантов, командиров взводов, почему я провёл в его кабинете больше двух часов. Да ещё сидя, когда они за 3 года службы ещё ни разу не были приглашены присесть, на любых совещаниях, только стояли, а тут такая честь? Я ответил, что это по личному вопросу, а не по службе. Но они просто вязались ко мне, пришлось пообещать рассказать им, когда проводим командира на пенсию…
    А после проводов были другие события - с их отъездом вместе с радистами в другую часть. И когда вернулись, я закосил под дурака, не мог вспомнить, о чём они меня спрашивают. Это же было давно, не помню, что я и сидел, - поняли, что ничего не выйдет.
    Правда, уже перед самым дембелем, когда стало известно о судьбе особиста, рассказал одному лейтенанту, командиру своего взвода, которому я всё-таки провёл такую левую линию, что он мог пользоваться городским номером, что был у замполита. Но опять без прослушки, а через тумблер на два положения, так что обрубалось другое соединение. И волки сыты, и овцы целы. Тот о чём-то догадывался, и в последние дни перед дембелем вызвал меня к своему двухэтажному, несколько квартирному дому.
И заставил рассказывать чётко и ясно, куда ведёт каждый проводок. Хотя, эта подключка была на самом видном месте, прямо из его рамы в раму лейтенанта, объяснил, что это подключение местных домовых радиоточек проводом «лапша», который используют только для малых токов, а у нас в связи только кабеля со стальными и медными жилами. Как и было на всех остальных подключениях, так что ничего не увидел лишнего. К тому же я заговорил его, мол, у вас дома, там, у вашей радиоточки отвалился кусок штукатурки, и видно, что проводка к радиоточке идёт этой «лапшой», да и в другом месте - у окна есть место без штукатурки, там тоже видно такую проводку. Я же бывал в их квартирах много раз, знал там всё. И специально сразу проводил таким проводом, который этот лейтенант и привёз откуда-то целый моток. Который мне очень пригодился уже для проводки местной нашей АТС. Без этого мотка все бы квартиры были без телефонов. И солдатам бы надо было по тревоге бегать по всем этим квартирам и стучать. А ведь надо было, потом и на позицию успеть добежать вовремя, так что выручил этот моток всех. Да и лейтенант был хорошо проинструктирован, когда и сколько звонить.
    А утечка могла произойти, так как жёны же их общались в их отсутствие. Но и тут научил говорить, что это наш внутренний по части телефон, что вёл во все квартиры, но внутренний, простой ТАИ-47 спрятать в тумбочку, что тот и делал…


ЭЛЕКТРОМЕХАННИК

Перенесусь опять в своих воспоминаниях на море, к той ситуации, когда эл.механник обнаружил отремонтированную мастерскую. Я же был мастер переключать внимание с одного на другое. Вот и тут я вначале сказал, что на вахте только вчера раскладывал всё по местам. И какая разница, буду ли я сидеть вон там на ведре, или там стоять 50 минут. Но он спросил про телефон, который был на палубу ниже, мол, долго туда идти? А я попросил посмотреть на секундомер, за сколько я туда дойду. Он согласился, показал ему пару раз свой спуск. И даже дополнительно показал уже с верхней палубы, уже проход сразу через две. Везде получалось 30 секунд. А это трюк в том, что там вообще не надо ступать. Только чуть-чуть пятки касаются ступеней. А весь спуск идёт на руках, там идеальное расстояние для рук между леерами. И если силы свежие, да и нет качки, это получается естественно и само собой.
    А меня этому трюку ещё на «Орионе» научили, да я даже специально тренировался. И мы устраивали с друзьями соревнование, кто быстрее. Забава у нас такая была «от нечего делать». Некоторые даже обижались, если мы сдуру сразу после завтрака шли крутить мегомметр по отсекам, а не сделать хоть по паре спусков. Приходилось за компанию снова повторять, хотя мы с другом дошли уже до совершенства.
    А здесь, чтобы закрепить успех, я попросил его спуститься всего на несколько ступеней вниз по другому трапу, и с секундомером в руках проверить, сколько я буду проходить со своего ведра до телефона. Всего же на несколько, даже не до конца, он уступил моей настойчивости. Хотя, всё-таки спустился до конца, и начал расспрашивать, почему я сижу именно в этом месте, а не у телефона?
     А я показал ему на стекло, под которым были эти эл.щётки. Скажите, где самый идеальный угол для наблюдения за ними. Он так и так примерился, и сказал: что да, с ведра…
    Вот и я сижу всё время на вахте, и неустанно наблюдаю за ними. А посмотрите, где можно сесть у телефона? А там абсолютно негде сидеть и некуда смотреть, одно железо.
    Он удивился моему выбору места и сказал, что отдаст распоряжение и другим сидеть на этом месте, и смотреть на щётки…
    Но он вспомнил, что мы же спустились делать замеры моей ходьбы. Ты мне давай, не заговаривай зубы, вижу, хочешь увильнуть.
    Делать нечего, сел я на ведро, приготовился. Он командует: пошёл…
    Я встаю, иду к телефону, вышло: 1 мин, 30 секунд.
Он говорит, что я везде тормозил, давай быстрее. Ну, ладно, давайте. Он занял самое удобное место, сказал: приготовиться, пошёл…
     Я почти бегом вскакиваю, несусь…
У него выходит снова 1 мин, 30 секунд.
    Он ничего не может понять, трясёт часы. Говорит: давай снова повторим по твоим часам. Я взмолился, что очень устал, да у меня от усталости иногда бывают припадки…
    Я сейчас упаду и буду долго кататься по палубе, и никто мне не сможет помочь…
    Увиливаешь ты опять…
     А я сказал, вы идите, мне ещё нужно вон туда, обойти этот огромный гребной эл.двигатель к преобразователю, сил уже больше нет, скоро припадок начнётся.
    Он, недовольно бурча, всё так же смотря на свои часы, пошёл наверх, а я уже из последних сил переполз через этот гребной вал и лёг в припадке смеха. Катался, наверное, несколько минут, с несколькими приступами…
    А эл.механник всё заглядывал за главный эл.двигатель. спрашивал, как я там, но перебраться через главный вал ему было трудно. Да и я не дал. Сказал, что всё, отпустило, надо ещё преобразователь подрегулировать. И пошёл, встал за эл.щит преобразователя электростанции, делая вид, что что-то регулирую по частоте и напряжению. А он потопал вверх, но не вышел на кормовую палубу, а замер вверху. И вот тогда и послышался сильный грохот по трапу, и под трапом…
    А потом шаги наверх и снова тишина. Тут я и сообразил, что дело совсем плохо. Сейчас будет или смерть, или травматизм. Понёсся с бешеной скоростью наверх. Успел буквально в последние секунды, поймать его на лету. Летел прямо на острое железо, торчащее вертикально по всему днищу. Своеобразные рёбра жёсткости, чтобы днище не коробило и не изгибало. Воды там в тот день не было. Но очень опасное железо. Разбился бы в кровь однозначно. Там же только тонкий леер проходил поперёк, вот и всё препятствие, и ограждение. А он ещё и летел с наклоном под него, лицом на это железо.
    Поймал, мы стоим в этих объятиях…
 Я вижу, у него тоже сейчас начнётся припадок, да он и начался, тоже в несколько заходов. Да с приговором: ну, ты меня и сделал, ну, и сделал. Ну, расскажи, как, и где ты меня так провёл, часы же в порядке. Ну, пришлось опять спуститься вниз с секундомером. И я показал: встаю бодро-бодро, шагаю – 1 мин, 30 сек. Вскакиваю бегу – снова 1.30.  Но он уже всё понял, всё дело - по какой стороне трапа и как я перешагивал проход, и потом шёл быстро, но держась за леера, что и было положено делать, и как делал поворот. Знаете, преобразился человек, стал совсем другим. До этого был просто сухарь, пытался от нас что-то требовать, а сам постоянно уходил в запой. Да после него неделю отходил, вообще нас не видя. Потом опять пара недель придирок и запой. Похоже, он нас всех видел тоже, как механизмы, а не людей. Требовал механически исполнять обязанности и всё…
    Наутро, а мы всегда заходили к нему в каюту, чтобы взять мегомметр, даже если его и не было. И шли выполнять свой ритуал. Сперва спуск по этому трапу, до главного рубильника, вырубали его, и шли уже дальше своим маршрутом. Он сказал, что тоже давно не ходил, надо пройти снова и самому. И взял на себя самую трудную работу, таскать этот мегомметр и крутить ручку. Мы это делали по очереди, чтоб всем досталось, да один нёс карандаш с картонкой.
    Я-то всё понял сразу, а до команды ещё из пяти человек не доходило. Один из старших электриков, когда я в приказном тоне сказал им, что раз сегодня идём с начальником, то оба старших электрика, что с нами не ходили, сегодня пойдут, начал обо всём догадываться, ему я дал знак молчать. Друг мой Юрий забурчал, что ничего не понимает, что происходит. Ему успел шепнуть: потом поймёшь, делай, как я скажу. И начал на полном серьёзе подыгрывать начальнику. И начал отдавать приказания: электрик 1 класса, выдвинуться вперёд, вскрыть щиток пожарной пушки. А там надо было открутить три барашка, а вместо четвёртого, как бы петля, на которой щиток и повисал. Вскрыл, отдаю команду: электрик 2 класса, протереть всё внутри и не забыть за углами, и даже внизу, и вручаю ему белую тряпку, и ругаюсь, если вижу, что не тщательно вытер. Потом услужливо подключаю зажимы к обмотке и корпусу, эл.механник крутит ручку, я объявляю показания. А друг Юрий всё это записывает на таком куске картона, натёртого воском, мелком показания. Я и к нему вяжусь, если нечётко вывел цифры. Успеваю отдать приказания: вскрыть крышку брашпиля, там на 4х гайках, но у нас всегда с собой гаечный ключ. Так же протирка, подсоединение, прозвонка, запись. Брашпиль – это такая дур.машина, стоящий вертикально эл.двигатель валом вниз.  Который крутит редуктор, тот ещё что-то, а в приёмном отсеке якорной цепи начинает вращаться звёздочка. Которая и вытягивает якорную цепь. Всё это под дождями, да и волной постоянно накрывает. Там же всего 4 метра высоты борта, а у нас на 7 метровой высоте вёсла из шлюпки унесло и чехол. Успеваю отдать приказание молодым электрикам 1 и 2 класса, проверить отсеки якорной цепи, есть ли там свет. Потом одного оставляю закрутить гайки, другого посылаю вскрыть щиток другой пушки, по другому борту, так же протереть.
Каждому отдавал чёткие приказания, да ещё кучу белых тряпок из ветоши раздал их своим. И требовал протирать все пылинки в тех местах, что мы вскрывали. С начальником же идём, надо показать вид, что мы стараемся, и делаем даже намного больше, чем положено. Даже придирался к своим двум кормовым электрикам, они же ниже меня были в табеле по чину, если они что-то недоделывали, а трое старших электриков, ходили, с нами молча. Вот до них стало доходить до первых, они и ушли первые в аут.
    Когда уже заканчивали, увидел, что сперва один, а за ним другой стали уходить в припадок. Один лёг за рубку, сказал, что ему плохо, надо прилечь.  Потом ещё один убежал туда, а когда шли рядом с катером, Юрий передал мне картонку с мелком, сказал, что ему тоже плохо стало, надо прилечь, но не смог зайти за рубку, лег раньше, как бы за катер. Эти молодые всё оборачивались на Юрия, лежащего на палубе лицом вниз, его подёргивало.  Говорю: наверное, ему надо помочь. Командую, делайте свою работу, он эпилептик, у него это бывает постоянно. Отойдёт сам без помощи, а у нас ещё есть работа сегодня. Будем важное оборудование сегодня прозванивать. Они ещё переспрашивали: главную лебёдку что ли? – её же только по субботам надо прозванивать. Всё никак не врубались, и только когда спустились вниз на кормовую палубу, ещё говорю: надо прозвонить вон тот железный ящик, а это был пеногон для пожарной пушки, на пару кубов. Подождал пока подойдут эти трое ст.электриков-эпилептиков и мы окружили его. А эти молодые видели его впервые. На палубу этот ящик надо было каждые 10 дней вытаскивать для проветривания. Но что-то у боцмана не ладилось, и его не вытаскивали. Вот оба молодых и не знали, что это. Оба заглядывали в лючок, а там вонища из него идёт ужасная, вот тогда и дошло.  А мы снова прикалывались, что надо бы вон те два кнехта прозвонить, а за ним ещё два, а там их восемь, да по другому борту столько же. А потом ещё и над находящимися по другую сторону лебёдочной другими членами команды, которые не понимали, над чем мы смеёмся. Они подходили и спрашивали. А мы показывали, что вот привезли важное оборудование, не знаем, как его прозвонить, они тоже подходили и заглядывали в этот маленькие лючок, и нюхали эту вонь. А там в том букете запах аммиака был самым нежным и неважным. Тут у всех по новой начинался приступ смеха.  Там же таких нюхачей полно оказалось, а команда же набиралась новая и путём, зачем этот ящик, никто не знал. Ох, и ржали мы все там, эл.механик же тоже всех сделал, на таком сверхсерьёзе разыграл хохму, как будто вправду занимался проверкой. Дальше у нас ходить сил не было. Больше не работали, заслужили перекур и отдых до конца дня. Всё, после этого наш коллектив стал, как одна семья. Эл. мех ещё потом пытался с нами ходить, но я попросил: не надо. Мы же должны были хоть чуть-чуть да работать, а все вместе будем только ржать, да дурака валять. Но до главного рубильника он всё-таки ходил, и спуск этот по леерам освоил в совершенстве. Правда, я всё-таки подстраховывал его внизу.
    Ребята всё спрашивали: это ты с ним что-то сделал? Но я никому не выдал этой тайны, про замер 1 мин, 30 сек. Это был наш секрет, там же, наверное, целых 15 минут прошло, пока до него дошло. Мол, вы же сами на прозвонку ходили, а я просто выполнял чётко и ясно всю положенную работу. Ну, может чуть-чуть прихватил с протиркой, но ведь и правда там был непорядок…
    По субботам не доделывали, там с тряпками ходили, но всегда спешили, и где-то протереть попускали. А тут заодно и полный порядок навели, заглянули во все щели и уголки. И где находилось хоть чуть-чуть, тёрли, вычищали, чтоб на белой тряпочке ничего не было, так же никогда не чистили. Кстати, после этого случая мы стали более тщательно подходить к проверке. И вычищали все эти закоулки. А когда пришла большая проверка, на нашем судне они ничего не обнаружили, - ни одной недостачи. Все гайки креплений на своих местах, все щётки в эл.двигателях закрыты плотно, без зазоров, куда обычно и попадала пыль.  Понятно, наше судно опять займёт 1 место, с присвоением звания: Экипаж коммунистического труда. Которое мы и носили всё это время, хотя незаслуженно. Это завоевал прежний экипаж до нас, а у нас была сборная солянка из разных списанных, с разных судов, хохмачей.
    Человеком на корабле эл.механник стал другим, а вот, что у него было в семье? Я не лез к нему с вопросами, понимал, что запои на пустом месте не возникают и просто так не прекратятся, что и случилось позже.  Вроде, когда я увольнялся, его на судне не было, то ли в запое опять, то ли увольнялся.
    Я же в то время ещё не очень хорошо отошёл от всех произошедших со мной событий. И не мог в полной мере приходить на помощь людям. Вот и тут я не успел. Эл.механик  ушёл в очередной запой. Да не просто во время работы на базе в Севастополе, тут бы его простили. Но был важный рейс в Одессу, это когда я делал сложный ремонт пускового реостата, а потом другие рейсы. В общем, его уволили, и все последующие в конце события происходили вообще без эл.меха на борту. Но прежде мы совместно уволим этого тупого, толстого молодого электрика, который всё не врубался. Пришлось взять какой-то металлический прут, дать ему, чтобы обмакнул его, достал и понюхал, даже это не дошло. Взял прут погонял его по всем 4 углам. И только тогда до него дошло, что никакого важного оборудования внутри нет. У меня даже слёзы потекли от смеха и жалости к нему.
    После всех этих событий, которые произошли с эл.механиком, а потом и после контр адмирала, и общего собрания на судне, начали окончательно происходить разные события. Электрик, который догадался первый, подошёл ко мне и начал просить прощения. Он тоже слышал эту историю про девушку и парня в белой рубашке. От своих друзей, матросов в Гидрографии, но никогда бы не подумал на меня, принимал меня за другого.
    Я ответил: не извиняйся, ты правильно меня принимал. Я же пришёл в компании 7 списанных алкашей. Да ещё один из них, здоровенный матрос-молдаванин оказался моим закадычным дружком. А мы с ним стали постоянно закладывать за кадык. Я, с горя, что меня перевели из радистов, пошёл вразнос и стал совершать по пьянке плохие поступки…
    Закончилось это тем, что того матроса выгнали окончательно по статье. Так он подловил нас в день получки и раскрутил на выпивку. А потом, когда я ушёл, зверски избил моего друга Юрия. Превратил всё его лицо в сплошной синяк. А я на другой день протрезвел и даже опохмелятся не стал. Позвал ребят, и мы нашли его. Он же ещё и часы, и деньги у Юрия забрал.
    При нём ничего не нашли, а после первого же удара он сделал вид, что упал и потерял сознание. Ну, мы попытались поднять его пинками в голову. И я тут поучаствовал, до сих пор стыдно, что в голову бил.
    Хотя, что там было в голове? У него всё было в похотливых яйцах. Непрерывно бегал по жёнам моряков, что уходили в плаванье…
    Такие люди и созданы для этого, у него и семейная жизнь не заладилась из-за этого, был в разводе. Да и венерические заболевания постоянно ловил. А это очень быстро скажется и на здоровье. То есть и без нас бы получил воздаяние своё…
    На море его вряд ли больше возьмут, он же успел поработать месяц на другом судне, и опять уволен по статье. А бомжевать при таких пьянках и похождениях долго не получится, где-нибудь пришьют.
    Так что правильно этот ст. электрик меня тогда принимал, друг негодяя не может быть хорошим человеком.
    Правда и с этим электриком пришлось повозиться. Он был очень высокого роста, и очень высокого мнения о себе. На всех смотрел свысока. Ну, и когда бы ни пошёл на берег, вроде и трезвый, и не на танцы, приходил с синяками. Где-нибудь да нарывался…
    Пришлось открыть ему глаза, почему это происходит. Он просто притягивал к себе негатив. Я ему сказал: измени себя, сойди с небес на землю, стань рядом с нами, как братьями. Да просто, как с соработниками, тружениками моря, и все к тебе будут относиться хорошо. Ты же самый умный среди нас…
    Он после этого разговора сходил несколько раз в город, и впервые в жизни пришёл без синяков, ни разу, ни с кем не вступил в конфликт. Всё отлично понял, почему это раньше с ним происходило, сам везде нарывался и притягивал…
    Там ещё много надо было с ним работать, но я уже уезжал.  У него же до сих пор, при его видности и уме, не было ни одной девушки. Наказал не возвращаться на старые грабли, может, что и с девушками получится…. Посоветовал на родине поискать, когда поедет в отпуск на родину, где-то под Одессой.
    Хотя, у тех моряков в этом плане, все было очень сложно. И зарплаты маленькие, и никаких абсолютно перспектив иметь жильё. А квартирный вопрос тогда был в Союзе главным…


МАМА

    Приехал я с моря домой к маме с отцом. По пути заехал к брату, и забрал его с собой. У него заканчивался срок химии, под Оренбургом, и я туда прямо на самолёте, к самому дню освобождения.
    Поездом решили не ехать, а снова на самолёте. С двумя пересадками. За ночь и полдня добрались. Когда улеглись первые дни обживания на новом месте, решил поговорить с мамой. А дом был новенький, 3-х квартирный, брат в нём и не был ни разу. Отец был на работе, брат пошёл к друзьям, и мы остались с мамой одни…
     Я подошёл к ней и сказал: спасибо тебе, мама, за белую рубашку. Я её надел только всего два раза, но каких. Познакомился с такой девушкой…
    И начал рассказывать всю историю подробно. Она, правда, до конца не могла понять, почему не для себя искал, и буду ли я с ней переписываться?
    Я ей сказал: посмотри на меня худенького, невидного. И она налитая, с чёрной косой, и с железным характером. Разве это мой типаж? Да, мама согласилась, что не мой.
    Вроде начала что-то понимать, а когда я начал ей рассказывать историю второго надевания белой рубашки - на встречу с контр-адмиралом, мама ляпнула: врёшь ты всё.
     Я спросил, мама, ты лучше всех меня знаешь, скажи, соврал ли я тебе хоть одно маленькое слово с 5-го класса?
    Мама честно сказала: нет…
    А я больше не хотел говорить, и ушёл. Сказал, что разговор окончен, забудь.
    Мама, конечно, когда я пришёл через несколько часов домой, слёзно просила прощения.
    Да я её и простил, знал, какая она добрая, и эту её слабость, ляпнуть не подумав что-то.
    Я тебя, мама, прощаю, но больше ничего рассказывать не буду, мне и так тяжело кое-что вспоминать, а там же везде эхо.
    Но мама не успокоилась, привела через неделю своих лучших подруг, с которыми у неё и отца была очень сильная дружба. Так как все любили петь песни, пусть даже и слегка с красным вином…
    И вот те подруги потребовали от меня, чтобы и я им всё рассказал. Железно пристали, что не отстанут, пока я не расскажу всё.
    Я чтобы отвязались, начал кратко пересказывать историю, не прошло.
    Мама запомнила всё, до йоты, и пересказала им, и они требовали, чтоб я каждую деталь рассказал подробно.
    А в конце, главная из них Клава, сказала: что верит каждому моему слову, всё я сделал правильно.
    Они потом всегда все приходили ко мне за советами. А они всегда были верными. Что-то давало мне видеть сердцевину всей ситуации, не только математический мозг.
Заглядывание в какую-то глубину души. Видимо, так и слагается вся мозаика картины судьбы, из разных, вроде, обломков. Даже, может, с острыми углами или слишком тупыми. Но у кого с геометрией в порядке, тот понимает, что если здесь тупо, то там будет остро.
    Вот и у меня эти кусочки жизни были в этой череде.
    Но сейчас я понимаю, что это Бог помогал их складывать, и подгонять на место.
    И не думайте сейчас, что всё это я помнил, и вспомнил одновременно. Нет, каждый сюжет выплывает в своё время, а мозг с сильным поражением памяти, от геморрагического инсульта, ещё слаб. И даже новые нейронные связи образуются плохо. Но только выйду, чтобы поработать на природе. А я чищу от разной дикой поросли клубный парк, ради красоты и гармонии. Он за эти годы моей болезни сильно зарос американским клёном и липняком. И сразу выплывает новое воспоминание. А вот зафиксирую это на бумаге, и уже никогда не забуду.
    Есть где-то во всех этих сюжетах какой-то свой единый стержень, что-то их объединяет в конце.
     Хотя, может, и узнаем это на тех весах Страшного Суда, когда каждая пушинка будет что-то весить. Но пока и чаша грехов тяжёлая, если кому-то помогут, хоть в чём-то эти слова и истории и,  если хоть одна душа помолиться обо мне многогрешном, то эти пушинки и перевесят чашу грехов. Простите Христа ради! Жалко, не сохранил ту белую рубашку, но, может, с помощью ваших молитв, мне выдадут после новую. Аминь.


ЛЕЙТЕНАНТ

    Когда происходил наш откровенный разговор с подполковником, я привёл пример последнего залёта. Что молодые радиомеханики совсем неопытные, новый сержант плохо знаком с радиорелейной станцией. А я, знающий её в совершенстве, был в тот день в наряде. И, более чем уверен, что все решили, что я это специально подстроил. Подполковник сказал: я тебе полностью верю, а вот другие точно такого мнения. А я продолжал: вы отдайте приказ допросить этого молодого радиомеханика, который там находился, когда я пришёл. Пусть отвечает только правду, даже попугайте его детектором лжи из КГБ. Чтоб ничего не утаил, и ничего ни придумал. Подполковник так и пообещал сделать. А этому молодому радиомеханику тоже сказал: говори только одну правду. Угрожал ли я когда-нибудь тебе, или вообще кого-нибудь обидел – никого. Зашёл ли я полностью в помещение радиостанции? – нет.
    Сел на порог и оттуда говорил, что делать. Говори, сколько я исправил ваших косяков? – два. И не дал сотворить третий. Вот так в подробностях и расскажи. И про то, как ты сельсину накрутил, а я исправил, и о том, как ты лампу раздавил и промолчал, а я снова исправил, и никому не сказал. И другие ваши промашки. Как вы вообще блок питания на 10 приёмников, почти до смерти угробили, пока меня не было. А уж что в приёмники впаиваете? – приходится всё выдирать, и перепаивать. Расскажи все косяки: и с телефонной станцией, и с системой уплотнения, да и с автоматическим переговорным устройством – АПУ, всё как на духу расскажи.
    Посланный лейтенант пришёл и честно признался, что именно так они и думали. Но сколько он не гонял на допросе молодого радиомеханика, тот стоял на своём: Тимшин не виноват, это их вина.
    А потом лейтенант спросил об особисте: зачем он приезжал только в тех. здание, не заезжал в роту, повидаться со мной? Я сказал, что переводят с повышением на майорскую должность. Где нужен психолог, а он стал им неплохим. Вот и с нашим одним старшим лейтенантом поработал пару часов. Лейтенант оживился, а зачем тебя именно этот старлей, так усиленно разыскивал, особенно в такой-то день? Он искал от меня помощи, но я уже ничем не мог там помочь. Пришёл к старшине, и честно признался, что меня достали эти радиолампы. Пошлите меня на самую тяжёлую работу, на птицефабрику. Попотею там на такой жаре, может, стресс отпустит. Старшина подивился, что дед просится на такую каторгу с 50 градусной жарой, но кого-то надо было посылать, вот он меня и отправил. Я весь день там честно отработал, ни с кого, ни копейки не взял, хотя, и совали чуть ли не силком. И выпивать не стал, хотя, ребята ракетчики, что были со мной там, на работе, звали, и их отговорил.
    А когда пришёл, должен был обязательно подойти к замполиту, так тот и обыскал меня, и всего много раз обнюхал. И был очень недовольным, что ничего не нашёл, отпустил.
    Вот ему вы хоть сколько раз говорите вместе с подполковником, что я не виноват, он не изменит своего мнения, такой человек. Он и в семье такой, жена перед ним, как перед королём. Только с реверансами и на цыпочках, а сама трепещет, как осиновый лист, и давно бы убежала, да некуда, и не на что…
    Лейтенант опять был поражён, откуда я всё знаю про него и жену. Мы и то это узнали, когда жена подружилась с его женой, и никому не говорили. И больше никто в городке не знает, она не выходит из квартиры, ей запрещено даже в магазин выйти.
    Ну, если я сразу отвечу вам как, вы ничего не поймёте. Вот вы за кого меня принимали по внешнему виду всё это время? – наверно за шпану? Он отвечал: точно так.
    Вот видите, вы, офицер, должны стать психологом, чтобы работать с людьми, и здесь важно не судить о человеке по внешнему виду, а искать его истинную внутреннею суть.
    Это мне специально дан такой внешний образ, а внутри я типичный умный кролик. У меня же отличное знание многих предметов, а особенно преуспел в математике.
    А также я прочитал слишком много книг и знаю типажи людей, дано какое-то видение их, как бы рентгеном.
    Я у них в доме проводил телефонную поводку. Разделся, как всегда, снял обувь, куртку и пошёл тихонько по плинтусу прибивать телефонный провод «лапша», маленькими гвоздиками. Он пришёл, она по стойке смирно встречает. Ласково там по имечку только называет, предлагает то-то и то-то, он всегда грубо отвечает, а потом ушёл. А я в это время встал, убрал куртку и ботинки с глаз, так как слышал, что он сильно ворчал, что ботинки у порога, и куртка на его вешалке. Положил всё это на подоконник открытого  окна, за шторы, а сам занялся подключением телефона.
    Он вернулся на обед, увидел, что ботинок и куртки нет, они одни. Вот тут и распоясался…
    Она ему и супчик, и котлеточку, и компотик, а он только орёт на неё, вообще ноги вытирает…
    Я у них первый раз был 31 декабря, промок тогда сильно, шёл снег с дождём. Шинель промокла и куртка тоже, но вынужден был ещё и дома по плинтусу проводить. Всё сделал, всё проверил, доложил ему. Он тоже пару раз позвонил. И всё, ни спасибо, ничего. Даже глотка горячего чая не дали, не то, что конфетку, хотя, на столе всего этого было навалом…
    Потом летом уже в самую жару, кто-то из них задел проводку на плинтусе и порвал. Меня снова вызвали искать неисправность. Я сперва оставил ботинки у входа, и куртку снял, и повесил на вешалку, и стал чинить обрыв, а он там оказался двойной, это уже никак не могло произойти от случайного задевания…
    Замполит пришёл и сразу от порога начал ругаться на мои ботинки и куртку. Потом пошёл потихоньку чморить жену.
А она перед ним и на цыпочках, и по имечку, так и стелется под ноги. Он не стал задерживаться, сказал, что есть ещё дела и ушёл.
    А я начал издалека, расположил её разговором к себе, а потом резко спросил: чтоб отвечала честно, что произошло, дрались, бил?
    Да, но не сильно, больше сам бушевал, что-то сломал, что-то разбил. Вот и провода рвал, чтоб она никому не могла позвонить. И сказала, что давно бы убежала, но абсолютно некуда, да и денег нет, ни копейки. Он не даёт, сам всё покупает, что надо в магазине…
    Что-то там я ей посоветовал, но случай был безнадёжный.
Он был уже за 40 лет, но на вид все 50, детей не было, как таким помочь я не знаю…
    Вот про такие скандалы и дебоши лейтенант не знал, сказал, что что-нибудь с женой решат, как ей помочь. В общем я передал её душу в его руки. Тем более у лейтенанта по срокам должно было быть присвоение очередного звания.  Он и так уже лишку пересидел. И хотя и залётов нет, но и протекции никакой. Уже возникали мысли, не уйти ли из армии. Ну, это я ему посоветовал не делать, всё-таки и в нём увидел потенциал психолога. А такие в армии: ой, как нужны…
    И всё-таки я вспоминаю, что просил передать той женщине, перестать влачить своё жалкое сосуществование мокрой курицы. И встать, наконец, во весь рост гордой птицей. Он или убьёт её, но это лучше, чем сдохнуть от страха. Или примет её такой, какая она станет, а это значит, вся её жизнь изменится. Начнёт пускай с малого, жёсткое условие: выходить из дома везде, и куда надо, в магазин и в посёлке, и в части. И разрешение ходить к другим людям. А, может, даже и ей на работу устроиться, чтобы не сидеть одной дома. Все пункты я и не упомню, но эти были.
    Лейтенант твёрдо обещал передать, и даже помог в выполнении некоторых, верилось, что процесс пошёл, и успеют до отъезда лейтенанта. Может, судьба его для этого и попридержала там, но ничего потом догонит, потенциал в нём я видел.


ДЕНЬГИ И МОРОЖЕННОЕ

    Сообщили, что назавтра приезжает ст. лейтенант, бывший начальник смены, не по работе, по личным делам. Я сразу понял, что по мою душу. Начал думать, что делать, как выйти из положения. Нашёл только один выход, идти к старшине и проситься на каторжную работу, на птицефабрику. Там от нашей 12 отдельной армии, каждый день выделялось 4 человека, для погрузки яиц в машины птицефабрики и военторговские. Пришёл к нему, немного соврал, сказал, что у меня стресс от этих радиоламп, и надо переключиться.
    Он и отправил, а выходили от нашей проходной части. 3 человека были из разных ракетных подразделений. Друг друга не знали, да и знать не хотели. Все шли строем, да ещё и в сопровождении сержанта. Пришли, машин не было. Ждать, нужно было в тени, за складом, который стоял на площади перед проходной. Я сразу сказал, что не согласен сидеть в таком скотском, грязном месте, сперва приведу его в порядок. Я начинаю отсюда, из самого грязного места, а вы распределитесь между собой, чтобы каждому досталось по стороне склада. Начали работать, жара стояла сильная. Курточки, надетые на голое тело, не снимали, сразу бы обгорели. Машины вроде подъезжали, но небольшие, грузились сами, мы больше сидели в тени молча…
    Вдруг подходит молодой мужчина, и просит помочь нагрузить машину ящиками яиц, в каждом по 300 штук. Здоровенные такие короба, один еле-еле прёшь. И вот этот шофёр и экспедитор в одном лице, говорит, что у него нет с собой денег, а сам не может по болезни, прихватило спину.
    Все сидят молча, вижу не хотят без платы работать, мы же обязаны были грузить только машины птицефабрики, а их в этот воскресный день не было.
    Я встал, спросил ребят: пойдёте? Те: нет. Ладно, сидите, ушёл к машине. Пару ящиков успел один загрузить. За третий хватаюсь, гляжу, мне помогают, вдвоём тащим и понимаем на машину. Вы чего парни? – жара же, сидели бы в тени, вам же не охота…
    Нет, уже охота…
    Так денег же не дадут…
    Мы тоже будем без денег…
    Всё, дело сделано, быстро и никто особенно не устал. Я даже сам удивился, налетел какой-то ветерок и не жарко нисколько, даже куртки не промокли…
    Глядим, бежит наш шофёр, несёт денежку 3 рубля. Суёт её мне. Я показываю на ребят, отдай им, я не возьму. Он к ним, а они тоже говорят: не возьмём… Парень в шоке, опять ко мне: возьми…
    Я уже рассердился, слушай, мне и без тебя тошно. Я сюда специально добровольно напросился, чтобы избавиться от дум…
    А о чём думы то, у тебя беда?
    Да не у меня, но я ничем не могу помочь. Вот и сбежал сюда от того человека, что ехал ко мне, там уже безнадёжный случай…
    Но парень говорит, я не могу просто так уехать, я же должен с вами как-то рассчитаться, вот занял 3 рубля у знакомого. Ну, тебе не надо, уговори друзей. Да я их первый раз вижу, мы из 4х разных частей. Они тоже захотели добровольно тебе помочь, я не звал их больше…
    Парень уже чуть не плачет, я не могу так уехать. Деньгами не берёте, давайте я вам что-нибудь куплю: фруктов, конфет…
    Ну, раз у тебя такое желание есть, купи нам по простому мороженному. И будем в расчёте, а это по 10 копеек…
    Пришли, он берёт 5 штук, сидим, смакуем. Почему-то показалось самое вкусное, что я ел…
    И ребята все улыбаются, начали разговаривать, смеяться. Даже, когда доели, ещё минут 20 не могли наговориться…
    Но ему надо было ехать, чтобы успеть сдать в магазин этот товар. Он встал, и сказал, что впервые за долгие годы посидел с людьми. А то вокруг все какие-то дельцы, хапуги, барыги…
    А тут самые бедные – солдаты. И такими оказались. Спасибо вам ребята, что не дали окончательно разочароваться в людях…
    Когда уже наговорились, я отошёл с парнем в сторону и сказал, что я же вижу, что он не богат, и эти 3 рубля, что занял, надо же отдавать. А он, может, в этот день меньше заработает, так как рейс один. Так что я должен был грабить тебя. Нам вон каши привезут, а тебе ещё и пропитание надо самому добыть. Ну, как бы я с тебя стал брать деньги, да мне ничего купленное на них, в рот бы не полезло…
    А мороженное, я же видел, что ты сам хочешь, и хочешь поговорить с людьми, поэтому и согласился.
    А, правда, хорошо же посидели, и меня отпустило, а то думал: сдохну к вечеру. Тебя просто послали ко мне выручать. А там, от кого я сбежал, уже ничем нельзя помочь, безнадёжный случай, тупик.
    Так что, спасибо тебе, твоему - от души мороженному. И труду. Всё вместе и помогло пересилить боль.
    Больше в этот воскресный день машин не было, отдыхали в тени. Раньше, мастер птицефабрики выдавал по 1 рублю на человека, на обед. И мы обычно делали вскладчину, покупали по чекушке портвейна на брата, а тут весь день на сухую. Обед привезли в ведре, только кашу и чай, и хлеб, всё. Но все были довольны и сыты, и в часть нас опять повели строем. Пришли, так замполит и карманы попросил вывернуть, и всё принюхивался…






СТАРШИНА

    Через некоторое время старшина встретил меня и позвал в каптёрку поговорить. Я был даже удивлён, мы как-то друг друга избегали, а тут поговорить…
    Начал сразу прямо: Я знаю, зачем ты тогда напросился работать…
    А раз знаете, зачем спрашиваете?
    Он ответил, да так, там уже ничем нельзя помочь. Он и меня спрашивал, посоветовать, что ему делать?
    А я его сразу и спросил: а у вас, что случилось, в семье?
    Нет, говорит, со здоровьем, уже пару раз сердце так прихватывало, думал, что умру.
    Я сразу сказал, что со здоровьем я помочь ничем не могу. Но идти ему некуда, пусть работает не так много, больше на каптёрщика переложит. Да и большая половина его работы никому и не нужна, просто из пустого в порожнее…
    Контролировать, конечно, надо всё, но самому хвататься за всё не стоит. Сделать такой распорядок дня, чтобы всё работало, как часы, и для себя было время для отдыха. Пусть учится от старого командира, тот после 3х часов дня в части никогда не появлялся, вот и ему так надо. И служба не пострадает, и здоровье сбережёт.
    Он обещал подумать, но я потом спрашивал каптёрщика, тот сказал, что не узнаёт старшину, да он его почти и не видит. Придёт пару раз за день и всё, впервые хоть какой-то свет в службе увидел. А то целыми днями вместе со старшиной в пыли копались, из пустого в порожнее.
    Опять какой-то незначительный разговор с человеком, а какие коренные изменения…
    Старшина потом уже, перед отправкой на дембель завёл меня в свою каптёрку, и сразу задал вопрос: почему сказал об сердце замполиту?
    А что говорю: умереть захотели, не дожив до пенсии, а жена и дети бедствуйте одни что ли?
    А это замполит так сказал?
    Да, сказал, чтоб берёг себя, и после обеда, чтоб вообще не появлялся в казарме. Больше отдыха, больше на свежем воздухе. Днём пусть отдыхает, и только вечером, если надо, выходит на свои грядки…
    Так ведь хорошо, что сказал, вон как всё обернулось…
    Да, хорошо. А что ты с замполитом сделал и с его женой? Они же совсем другими людьми стали: открытые, дружелюбные, хорошие…
    Семьями ещё не дружите?
    Нет, семьями не получится, мы же такие все разные. А вот по хозяйству он интересуется. Ему же квартиру, в отдельном доме вашего радиоинженера, дают. А там огородик, тепличка, тут я ему полностью помогу, чем смогу, в этом у меня толк есть.
    Да так же, как с вами, поговорили разок по душам, вот и всё. Ему же толчок нужен был, направление дать, дальше он сам вытянет, вот я этот маленький толчок и есть.
    Да уж маленький, мене вон после обеда вообще запретили появляться, иначе накажут…


ЗАМПОЛИТ

    Замполит, уже перед самым моим дембелем, отозвал меня в сторону и сразу прямо спросил: это ты что-то наговорил моей жене?
    Да с чего вы решили? – я её и видел только раз зимой, да вот летом, когда чинил оборванные вами провода.
    Он даже оторопел: откуда ты узнал, что это я оборвал?
     А кто ещё, не ваша же кроткая, как мышка, жена, там зверь поработал.
    Он замолчал, потом признался, был такой срыв.
    Но она кроме тебя никого и не видела больше за это время.
    Ну, почему только меня, - ваша соседка к ней заходит…
    Ну, моя соседка не в счёт, такая же курица, пусть покудахтают.
    А что с женой-то?
    Да вот потребовала выходить в магазины, общаться с людьми. Сказала, что будет искать работу, она же фельдшер, вроде берут её в школу.
    Там пусть и работает, увезут на нашей машине со школьниками, и привезут на ней же обратно. Там и общение с людьми, и ревновать не надо, обязательно отпустите. Ну, что вам жить на одну зарплату. В обрез на пищу, на одежду крохи, а об отпуске и забудь.
    Здесь он сказал, что я прав, уже много лет не ходил в отпуск. Вот пусть и заработает. И съездите в отпуск к морю, наверное, и не бывали.
    Нет, не бывал.
    Вот и цель будет общая.
    А всё-таки ты ей что-то говорил?
    Ну, кажем так, не лично, был некий письменный набросок, как он попал к ней, вы уже догадались.
    И там был пункт, если не примет её такой, какая она есть на самом деле, пусть убьёт или выгонит, или сама уйдёт, но по-старому не будет.
    Да я уже понял. Что не будет. Да и оно к лучшему, надоела эта рабская покорность, впервые в ней человека почувствовал. Вот так раскрылся и сухарь-замполит, на котором я уже и косой крест ставил в разговоре с подполковником.
    Так же я просил не напрягать старшину. У него с сердцем очень плохо, не знает, доживёт ли до пенсии. И этого замполит не знал, сказал, что будет иметь в виду, и по пустякам не трогать…
    Спросил про лейтенанта, почему не дают повышение, отличный же офицер.
    И тут признал вину, что попридерживают для себя. Так как другой лейтенант ушёл учиться, и заменить некому, но обещают прислать пару новых, сразу и уйдёт.
    А потом сказал, почему он вызвал меня, он же знает, что я сделал с особистом, что с подполковником, да про старлея он всё знает. Почему я в тот день ушёл работать в жару, так что и с женой больше некому.
    Да, молодец, правильно собрал всю мозаику, а то уж я думал, что лейтенант с женой проболтались.
    И здесь тоже пришлось давать ему урок психологии. Я же знаю, что вы меня считали всё это время разгильдяем, самовольщиком и пьяницей.
    Он говорит: откуда? – хотя, так и есть.
    Так я же знаю, что на меня настучал сержант из учебки.
    А это откуда знаешь? – хотя, было такое, вся нерасположенность оттуда. Но никто же не знал, я никому не говорил.
    Ну, вы же должны знать, что и стены уши имеют. Вот и ваш разговор был подслушан шофёром, который лежал под машиной. А вы же стояли рядом, и без боязни громко разговаривали.
    Да, было такое, - он ещё специально в кузов заглядывал, нет ли кого. И потом шофёр же поднимался из-под горы, мы его сами видели. Так он после часа лежания под машиной, выполз, спрыгнул под гору и только потом начал подниматься.
    А вы у сержанта допытывались: кто есть кто?
    И что он вам сказал, был ли я пьян?
    Нет, сказал, что сходил с дедами в самоволку, но не напился.
    Я ходил попрощаться с человеком, которого никогда больше не увижу, что-то хотелось ему сказать.
    А может, это меня специально так направило. Меня же после самоволки, в другой список включили, и я попал сюда.
    И это так.
    Вот видите, для чего нужна была самоволка, а если бы её не было, протирал бы задницу на КП армии, и скольким бы людям не смог помочь.
    Откуда ты такой умный взялся?
    Да это не я, это знание математики, ну и, какое-то везение, что ли. Как ещё замполиту материалисту объяснить, что есть нечто Свыше нас. Что и сводит все эти шестерни, зацепы нашего бытия, каждый винтик в нужное место и всё крутится…
    А также я знаю, что он был самый сильный противник моего пребывания в радиомеханиках, и обещал сделать всё, чтобы я не остался. Но его в этот день вызвали в политуправление. А когда приехал, уже ничего изменить не мог. Подполковник сказал, что сержант упёрся, как скала, и устроил скандал с угрозами, что не справится один.
    А сержант был протеже этого замполита, его избранный кандидат в члены партии. Пришлось ему, скрипя сердцем, подчиниться, хотя, потом пошли обо мне всё более положительные отзывы. А он всё не верил. Всегда обнюхивал меня. Вот и перед Новым годом тогда он унюхал, я же принял на грудь полбутылки красного, но было много дел, и как-то пропустил, а потом никак больше не удавалось подловить, хотя, постоянно пытался…
    Да это я стресс снимал. И у всех офицеров под подозрением, и с сержантом дружбы не получалось. Всегда же в таких случаях сперва к рюмке тянутся, а если не помогает, ищут другое решение…
    И как, нашёл?
    Конечно, стал высококлассным специалистом, постоянно теперь косяки этого сержанта исправляю и молодых учу.
    И об этом мы знаем, и даже рады, что тебя оставили. Тоже видим, что молодые слабы ещё.


ЭКЗАМЕН

    За часть курсантов радистов - 11 человек я отвечал блестяще, правда, в переводе на картошку. На свой билет, самый сложный, ответил отлично, со всеми формулами и решениями, которые и не требовались. Хотелось в туалет по тяжёлому, но я не шёл. А вот когда оставалась двое или трое отвечающих, сверхтихо ушёл в сторону туалета. А там же метров 300 идти на виду у всех, все и видели, что туда ушёл. Но там, по кустам, обошёл всё это пространство и сел за кинобудкой, поодаль от неё, не там, где все мочились, а где все присаживались.
    Сделал своё большое дело на самом видном месте, а дальше уполз далёко в траву. И не по прямой, а опять же в обход. Как бы со стороны входа через колючую проволоку.
А потом вдоль колючки и залёг в траву. Так, чтобы было видно построение на обед, и наблюдал…
    Я же видел: выгнали из роты всех, прочёсывали всё и вся.
Все на ушах были, приказ же: вынь, да положь. А я выдержал два часа лежания, хотя, страшно боюсь змей, а они там были.
    Когда началось построение, я тихонько и опять в обход, но уже не так далеко, а среди ближайшей постройки обошёл и побежал на построение со стороны туалета.
    Меня пустили в строй, я уже был последний, и все видели, как я бежал. Пообедали, и началось. Главными пытателями были сержант Зверев и Уголовник, другой вроде Длинный.
    Где был?
    Так обделался от страха (косил под дурака), боялся, что не добегу, уже лезло даже, чуть-чуть трусы замарал, хотите я сниму и покажу? Никто не захотел смотреть…
    Сказали: пошли, показывай кучу.
    А она же свеженькая и на самом виду. Но я их повёл другим маршрутом, какими-то сложными зигзагами. Что даже они заметили.
    А я же дурак, ответил, что вообще не понимаю куда идти, и всегда в лесу плутаю, и меня всем посёлком ищут.
    Водил до тех пор, когда самый задний, который ходил, не глядя под ноги, всё время башка в сторону, чисто уголовник.
    Он налетел на старую кучу, начал орать на этого Зверева, что тот даже, как мальчишка, стал оправдываться. Видно было, что он его очень боится, хотя, у самого такой страшный звериный образ.
    И на меня заорал, что сейчас будет мордой бить в эту кучу. А я встал так, что как бы от меня открывался вид на мою кучу.
    Вон же она, вы, что не видите? Она же на самом видном месте, а от них не видно, они все подошли. Точно, на самом видном месте, и свежая, и здоровая, - не спутаешь.
    А почему так долго, спал в траве?
    Да вы что, у меня снова и снова схватывало живот. И снова, и снова садился. И где тут спать, среди этих непрерывных куч, и уйти некуда, вокруг везде нетоптаная высокая трава со змеями.
    А они, давай показывай, где твои другие кучи?
    Начал показывать по другую строну, и опять такими сверхсложными маршрутами прямо по кучам. Что уже все заорали, что пора завязывать. Присесть там негде, кучи же через каждый метр, моя в центре, значит, говорю правду. Да и где их там найдёшь, вторая то половина и через полметра засрана.
   Да, предстояла экзекуция…
    Я, кося под дурака, сказал, что нас всех предупредили, что будут бить, чтоб не скрывали ничего, всё равно узнают по синякам и ссадинам, и выпытают, кто это сделал? Так что вы уж бейте без синяков и ссадин, а то вас могут наказать.
    Они, наверное, впервые видели такого честного дурака. Поржали надо мной. Бить дурака не стали. Уголовник, правда, хотел, но я завопил, что сейчас снова обосрусь, и они меня до ночи не найдут. Правда, когда шли обратно, Длинный всё-таки дал подзатыльник, руки у него всё время чесались. Сказал, это тебе за того, что наступил на кучу.
    А подошли к роте, меня сразу хватают офицеры и тащат в кабинет, к подполковнику на допрос.
    Спрашивают: били?
    Да, говорю, получил подзатыльник, но за дело, завёл солдатика на мину, он весь ботинок испачкал, но он даже за это пальцем не задел. Длинный только за друга подзатыльник дал и всё.
    Ну, все посмеялись, что так всё обошлось. Решили из-за оплеухи того Длинного не наказывать. Даже подивились, обычно он и бил всех в кровь. А вышел, меня и деды окружили с допросами, что я сказал? Ответил, что сказал, что дали подзатыльник, за то, что кто-то из вас чуть не наступил на мину. Посмеялись и отпустили.
    Всё, инцидент был исчерпан. Никто не пострадал.
    Потом нас посадили в автобус. И опять увезли в ту часть, за 70 км, где мы учились.
    Я не знал, для чего я провожу шахматную комбинацию, но чувствовал, что всё надо делать именно так, ни йоты не погрешить.
    Дальше уже был как бы залёт за самоволку, но без выпивки и без цели. И направление именно в эту часть, к этому майору. И выбирать из этих неучей абсолютно некого. Стопроцентно и железно только меня.
    Да, а почему так сверхблестяще ответил на свой самый сложный вопрос? - Так я успел выбрать его из стопки, положить ровно в середину - 15, так что чётко знал, где он, а также лежащие рядом два.
    А перед этим, это легко проверить, я лежал 2 недели в санчасти. Косил, что у меня непрерывный писк морзянки в голове. Не сдам экзамены, опять менингит начнётся или шизофрения.
    Меня опять и определили в эту санчасть на отдых. Я эту операцию уже второй раз проворачивал. Первый - вообще 14 дней, в этот удалось только 10.
    Так вот, там я усиленно штудировал все конспекты по электротехнике и радиотехнике. И даже на все билеты сделал подробнейшие шпаргалки. Там же никто не смотрел за нами, тем боле мне же не надо было рыться, я ведь знал 3 самых сложных билета в середине, они и было отложены в свой карман.
    Всё, с блеском ответил, с блеском спрятался, с треском вылетел с КП армии, в эту маленькую часть. Именно к этому майору, на такую же должность, которая была у моего знакомого с Центра УКС, где я проходил практику.
    И знал, что радиомеханики – это самые уважаемые белые люди, а остальные – чёрная безликая масса.
    Я же не хотел попасть в эту массу, а здесь я легко просчитывал, что при моих отличных знаниях эл. техники, да и радиотехники, быстро всё схвачу и освою. Мне же было всё это занимательно, нужно и сверх интересно.
    Поэтому и разыграл всю эту комбинацию, просто идеальные условия для всех пунктов. Бери и выполняй, всё же готово: и отдых в санчасти, и нужные билеты. А дальше нужные кучи навалил, а самое видное место мне оставили – на пригорочке, среди чистоты.
    Я же нигде лишнего не напрягся: ни в санчасти, ни в лежании в траве. Всё сходилось легко и естественно, как пальцы двух рук, как какая-то сила всё сводила.
    Да это и именно так, в одиночку же даже гений ошибётся хоть раз. Но здесь шанса ошибиться просто не дали.
    Вели строго по струночке именно к тому месту службы, где я буду особенно нужен. А попутно курс радиотехникума легко освоил. И легко применял все знания, исправляя ошибки сержанта и молодых…
    И неизменно помогая людям. И Ташкент почти весь изучил, бывая в нём постоянно в патруле. А не сидя тупо радистом на одном месте. И уметь только считать до 10, то есть принимать только эти 10 цифр и всё – вот все знания за всю службу.
    Да чтоб уйти от такой перспективы, можно, и не такое просчитать, вплоть до членовредительства и прочее. Но я выбрал самый интересный и грамотный. 
    А ведь получилось, и место во мне не ошиблось, только меня и только на нём. Других вариантов нет.
    Когда подготавливал билеты, сделал так, чтобы быть пойманным. Майор возмутился, сказал, что мой трюк стащить билет не получиться. Он сам выберет мне самый сложный. Он меня сильно заметил, даже фамилию спросил и записал. Всё получилось именно так.  Каюсь, тут я немного подтасовал, я же самые легкие сунул вниз, сверху сложные и средние, он это заметил…
    Я взял свой билет, он оказался самым сложным, майор даже повеселел, предвкушая, что завалит меня основательно.
    Но никак не получалось, и я на свой билет с блеском ответил, и за всех ребят – дополнительные. А в конце спросил, а зачем рылся-то?   
    Да эта толпа разворошила вашу стопку билетов, я их всех отогнал, и просто все билеты собрал в окончательную стопочку. Я же видел, сколько вы времени потратили. Чтобы собрать и выровнять её в первый раз.
    А они были напечатаны на такой тоненькой папиросной бумаге. Что маленькое дуновение ветерка и стопка опять рассыпается, и их уже не сложишь, как карты или плотную бумагу, всё время что-то торчит. Нужно долго и тщательно складывать по одному, и держать остальные.
    Майор достойно оценил мой поступок, сказал спасибо за помощь. Ну, это моё: помогать людям. Стопку я ему реально собрал заново, ребята же всё рассыпали, так что спасибо получил не зря.
    А ребятам, что легкий, что сложный, всё едино, ничего толком не поняли, и все эти 10 дней подготовки ни к чему не готовились. Мало кто и конспекты открыл, тупо отдыхали, ну, и получили такую службу, какой заслуживали.
    А для меня узнать, как реально устроена вся радиотехника, а не только детали, было главной целью на тот момент.
    А к цели надо идти твёрдо, невзирая на тернии. К примеру, в моём билете все три вопроса были очень сложные, на них бы не ответил никто. А у нас же не допускали не одной ошибки, эти 11 человек не ответили каждый по одному вопросу, остальные немного знали.
    Вот он и нашёл компромиссное решение, – с моей помощью их как бы доучить.
    А сдавало нас 26 человек, двое отсутствовали, были в госпитале. Да ещё и майор ушлый был, уже предпенсионного возраста. Он все наши курсантские уловки знал в совершенстве. Так что, посадил солдатика и заставил его переложить всю эту стопку заново. Но не рассыпая, а беря сверху и кладя в новую стопку. Вычислить, где будут мои 14, 15, 16 биллеты, не составило особого труда. А в класс запускали только по трое, остальные ждали за дверью, и заходили очередные добровольно, а не по вызову.
    То и здесь вычислить, когда заходить, не составило особого труда. Вытянул свой 15 билет, шпаргалка готова, да она и не понадобилась почти, так быстро мельком взглянул на неё. Я же её перед дверью успел прочитать. Там же один отвечает, а двое прямо перед майором сидят, попробуй, что спиши, и другому не поможешь, за разными же столами сидели.


САМОВОЛКА

    Самоволка возникла как-то спонтанно, и не планировалась вовсе, но все видимые признаки были налицо.
    Мы уже сдали экзамены и ждали распределения по частям. Буквально последние три дня уже и команды «Отбой» не было, говорили: идите спать и всё.
    Никто уже даже вечерней проверки не делал, полная расслабуха и отдых дали курсантам перед службой.
    Вот я и соорудил муляж спящего человека, из шинели под одеялом и пошёл попрощаться с парнем, с которым лежал в санчасти первый раз. Мы за две недели неплохо пообщались, и потом постоянно пересекались в части…
    А он становился дедушкой, и у них была традиция: как только поступал приказ на дембель, массово выходить в кишлак ночью. Покупать дешёвое своё вино с рук и причащаться.
    Ходили массово – и те, кто уходит, и те, кто заступает на их место, а кто не пошёл, им приносят в разной таре. Парень просто сказал: приходи к 10 часам вечера ко клубу. Хоть попрощаемся, если уедешь, и я пришёл.
    Оказалось, что там тусовались двое новых дедушек и гадали: идти или ждать, когда вернуться ушедшие.
    Решили идти и даже меня уговорили, пойдём, мол, сходим, попрощаешься и вернёшься, а то они могут и до утра там гулять.
     Вот так я и пошёл, только вошли в кишлак, навстречу толпа солдат, и среди них ст. сержант, командир соседнего взвода, который меня отлично знал.
    Понятно, завернул обратно, хотел сперва даже банку с вином дать, да не рискнул. Вдруг да разобью или начну отхлёбывать, сказал, чтоб шёл спать.
    Пошёл обратно в компании других дедов с банками, но, ни у кого не глотнул, хотя и предлагали.
    Пришёл, меня сразу в бытовку, мл. сержант нашего взвода на меня с кулаками. Пришлось просто уклониться, да намертво взять его в клинч. Он сколько ни трепыхался, ничего не мог сделать.
    А тут подошёл ст. сержант уже навеселе, разнял, да по-доброму отправил спать, и потом ничем не наказал.
    Вот и вся самоволка, но мл. сержант затаил злобу и вычислил, когда наши приехали на какое-то общее собрание в головной части, с нашим замполитом. И настучал на всех, а про меня особенно. Тогда ему не позволили меня трогать и наказывать никак, вот и хотел хоть как-то насолить.
    Как учитель радистов был слабак, наверное, выше 3 класса и не поднялся, да в учебке больше и не требовалось.
    А он видел, что я его игнорирую. Если он брался за ключ, чтобы передавать морзянку, я всегда бросал наушники, и просил включить магнитофон с хорошей скоростью. Ему приходилось так каждый день запускать. Я уже в учебке почти достиг первого класса, и мне слушать его ковыряние было невыносимо.
    Да и всё время службы он меня побаивался. Мы же с ним все полгода, в выходной день обязательно заступали в караул. А я с оружием у складов, там я и нарушителей дедов гонял, и его косяки исправлял…
    Там он был доволен, но вот последней стычки никак простить не мог, вот и отквитался. А всё его стукачество подслушал шофёр, лежащий под машиной, и передал все его слова мне.
    Так что я, зная, что за мной замполит будет смотреть особенно тщательно, не допустил ни единого прокола. Ни в чём. Хотя, этих самоволок было просто без счёта, но везде железное алиби.
    Если даже среди белого дня, по посёлку птицефабрики, за вином. Или купаться, или за фруктами, которые везде вдоль дорог росли в изобилии в диком виде.
    Я же не налегке ходил, через плечо противогазная сумка, а в ней телефон ТА – 57, на котором я мог виртуозно бить морзянку, набирая номер, если подключался к линии с гудком. А если к пустой, то там уже была ручка индуктора, накрутишь заряд и говори, кончается, покрутишь снова.
    Удобная вещь – можно было повесить, на своём ремне на плечо, а сумку использовать под грецкие орехи, а если шелковица, то уже в кулёчках из газеты.
    То есть я даже во всех квартирах наших офицеров и прапорщиков бывал. Везде же телефоны, а они все на мне были, как довесок к радиомеханику…
    Мне же это легко было организовать, что меня в такую самоволку посылали даже официально, на весь день, как бы чинить телефонную линию. И мог прихватывать на помощь человека, выбирал того, кому пришёл перевод денег. И брали для питья только пиво, а для питания сгущёнку с коржиками. Больше в том магазине ничего путёвого и не было. Хлеб и конфеты местные приходили брать в магазинчике при нашей части. Да и потом все свои выходы в город просчитывал, выбирал только новые районы или объекты. Так что впечатлений было достаточно: и новые места, и люди…


ВОДИТЕЛЬ

    Был же воскресный день, когда я напросился на эту работу на птицефабрике. Машины птицефабрики не было, ждали, когда подъедут гражданские, военторговские, но их тоже не было…
    Но вот подъехал небольшой фургон-грузовик. Я сразу подсчитал: ящиков на 30 будет. А в фургон птицефабрики входило 50, там приходилось попотеть…
    Машина остановилась у вахтёрши. Водитель вышел и начал спрашивать у неё, и у вышедшего дежурного работника, те показали на нас.
    Я понял, что теперь будет уговаривать нас за плату. Встал, а сидели все четверо врозь, молча, вполоборота к шофёру. И никто и не взглянул на него. А я видел издалека, что он показывал на свою спину…
    Встал, и выдвинулся немного вперёд. Он подошёл, и начал мне рассказывать. Что вот отдыхал сегодня после тяжёлого труда в своей общаге. Позвонили с автоколонны, и потребовали немедленно прибыть на работу, а иначе уволят. Так как им важны постоянные заказы из этой организации…
    А он – и маясь болью в спине, и расстроенный такой ситуацией, да и тем, что надо немедленно бегом бежать к ним, выбежал, и даже не успел нисколько денег захватить, даже себе на обед.
    Послали на эту птицефабрику, надо 25 ящиков, а сам он не сможет поднять, да и вдвоем тоже. Слёзно просил помочь, так как на птицефабрике кроме вахтёрши и дежурной птичницы, никого не было, да и машин, а не то, чтобы занять денег…
    Я показал на солдат, у них спроси. А те, уже чуя, что к чему идёт, опять повернули головы прямо, а к нам вполоборота. И сидели, молча, несмотря на вопрос. Да и так было понятно: не пойдут.
    А я же пришёл трудиться, чтобы как-то притупить боль за того старшего лейтенанта, которому я ничем не могу помочь. Ситуацию я уже всю просчитал.
    Со своими силами осилить 5 ящиков, сразу лечь животом вниз, руки в сторону, отдых 5 минут. Потом ещё 3 ящика, снова лечь. Потом ещё 2 раза по 2 и всё так же ложиться. Потом пойдёт по одному.
    Да, водителю можно было, и опоздать при таком раскладе. Надо было прибыть ровно в 10–30 утра, до закрытия в 12 – воскресенье же было.
    Но начинать надо, ещё же время дороги. Два ящика я донёс, но вот с подъёмом пришлось повозиться, уже начал понимать, что к пятому выдохнусь. Прикидывал, что бы построить, чтобы было как бы ступенька. Ничего вокруг не было, только выжженная солнцем трава. Ну, обнадёжил себя, что выпрошу что-нибудь у вахтёрши или женщины–птичницы. А что там возьмёшь? На стул же с ящиком не подняться, да и была опасность где-то уронить. А это всё пошло бы, как штраф водителю, – весь бой.
    Хватаюсь за третий ящик, и вдруг руки напротив помогают мне. Поднимаю взгляд, подошёл один солдатик.
 Ого, уже что-то забрезжило, двое – это сила. Пока донесли вдвоём, подняли, а надо же ещё и в машине отодвигать. И укладывать друг на друга. Вдвоём и тут не успеваем, при всём старании.   
    Идём обратно, а там другие двое тащат ящик, всё это молча, как и всё утро. Так молча и погрузили всё, и даже уложили правильно, ближе к выходу, и по всей площади. Чтобы тем, кто будет выгружать, было полегче. Сказали, что пара грузчиков в магазине будет.
    А тут ещё какая-то легковая машина подъехала, водитель говорит с вахтёршей. Наш шофёр к ней, что-то просит, понятно, занять денег. Бежит к нам, машет денежкой. Вот дали только 3 рубля, четвёртого нет, и на обед нет, хоть и водитель знакомый, я знаю, где он работает, отдам на неделе.
    Вы уж как-нибудь разделите себе, раз уж так получается…
    Я сразу сказал, что мне не надо, я же сразу пошёл не за деньги, – отдай ребятам, им как раз будет…
    Он к ним, а они сперва этот первый, за ним и эти двое наотрез отказываются брать, так же нет, и лица в сторону. Водитель ходит по кругу, уговаривает каждого, все молчат.
    Ну, возьмите, давайте я вам лимонада возьму, пить же все хотите, фрукты вон рядом в магазинчике есть, а он тоже открыт до 12.
   А я уже просчитал, сам будет долго ходить, или что-нибудь купит, не уедет без расчёта.
    Ладно, пошли, купишь нам по одному мороженому. По 10 копеек, и ни копейки больше.
    Молча, пошли, недалеко метров 300 от нас. Вышли, начали чуть-чуть лизать, ледяное же.  Там у дешёвых сортов большая часть воды, один лёд, но зато надолго хватает, и не тает, как у современных сортов.
    И мы начали оттаивать. Сперва я имя спросил у первого солдата, потом у других, да и водителя заодно. Пожал солдатам руки за помощь, а водитель всем нам.
    Вот и поручкались, и имена друг друга знаем. Начали вспоминать, где мы чуть-чуть напортачили с укладкой, пришлось половину переделывать. И как приспособились поднимать не с земли, а с других двух ящиков, как бы в два этапа.
    И все подивились, что, когда работать начали, поднялся свежий ветерок, который никогда в том климате не бывает.
Мы даже не взмокли – никто, как обычно. И водителя начали спрашивать о чём-то, и он нас. А потом он упёрся, и сказал, что хочет ещё мороженного купить, но не за работу. Так как знает, что мы опять упрёмся и не возьмём. А от себя лично, так как ещё хочет, а что он один не будет лизать, возьмите, не обижайте его. Совместно решили не обижать, хотя, вроде, нализались этого льда. Думали, не полезет, но нет, вот, это второе мороженное показалось самое вкусное, так как было куплено не за работу, а от души.
    А я уже просчитывал время, что водителю пора, а то может не успеть, хотя, ему и хотелось ещё поговорить, но время…
    Он сказал, что впервые, за долгое время, посидел просто по-человечески с людьми, а не по работе. Долго будет помнить нас, а я же вижу, что и ребята рады, что помогли ему.
    Пошли к машине, проводили. Да и нам пора была что-то готовить себе вроде стола, где принимать кашу. Работница дала стул, да вахтёрша свою табуретку. Вот на них, садясь по одному, не спеша и приняли свою кашу, которую нам привезли в ведре еле тёплую. Но на жаре такую и надо принимать, каждый поел с аппетитом.
    Всё-таки хорошо размялись, особенно с переукладкой, чтобы ничего не упало. Разложили всё строго, по всей площади, а то сперва грузили ближе к выходу и в два яруса…
    Больше в этот воскресный день машин не было. В 2 часа дня пришёл этот же сержант, и увёл нас строем в часть. Позвонил в тех. здание, старший лейтенант уже уехал. Можно было и возвращаться, у меня же было там своё койко-место, прямо на большом рабочем столе расстилал матрас с простынями, да одеяло с подушкой.  А на день всё это пряталось в высокую траву, чтоб не увидел, проверяющий ежемесячно, полковник, зам. командира всей части.


РОСТ

    Мы ещё когда вышли из части, я уже тогда обратил внимание на наш рост, он шёл как бы лесенкой. А так как я был от природы геометр, то легко по своему росту, вычислил и остальных: 162, 165, мой 171, и четвёртый 177. Сразу прикидывал, как организовать погрузку, если будет большая штатная машина птицефабрики.
    Надо строить пирамиду 4х2. И так по ступенькам передавать наверх. Поднять сможем только мы с этим 177, этим двум никогда не поднять даже с пирамиды, не хватит роста, там идеально было только под мой. Хотя, этот грузовик-фургон был и меньше штатного. С трудом, и чуть-чуть не со срывом, пытались затолкать свой ящик в кузов. Пришлось делать подставку из трёх ящиков, они ставили на них, а мы уже поднимали и свой, и лежащий на ящиках. Как-то сам собой организовался непрерывный конвейер, и всем по силам.
    У меня вес тогда был 55 кг, а у этого меньшего и того меньше, а другой – наоборот упитанный, но ему всех сильнее и доставалось на жаре. Я-то даже не вспотел, а вот ему видно было, что очень хочется пить, а воды нигде не было. Надо было ждать обед –   может, догадаются побольше прихватить в чайнике, а не по одной кружке. Вот из-за него-то и согласился на мороженное.
    Когда шли на работу, рост был в хаосе: кто как попало, брели угрюмо. Они же шли на каторгу в воскресный день, а вот обратно уже начали хохмить. Выстроились лесенкой по ранжиру, стали вязаться к сержанту-почтарю, что неправильно подаёт команды…
    Надо: Команда! Смирно! Шагом марш!
    А он просто: пошли.
    А потом уже на ходу сами орали: Команда! – и грохот ботинок строевым шагом.
    Даже сержанта завели, и он к нам подключился. Так догрохали эти 2 км по асфальту, да по самому центру широкого шоссе, – благо оно в этот воскресный день было пустынно.
    А когда уже оставалось с полкилометра до нашей проходной, гляжу, навстречу бредёт очередная партия нарядчиков, из 3-х человек во главе с сержантом. Подучиваю своего, как подойдём, командуй: Команда! – и встречный марш.
    И солдат подучиваю: чтоб искры из асфальта летели.
    Прошли с честью, у нас же спайка и тренировка порядочная получилась, все, как орлы выглядели, а те понурые кандальники. Шли подметать никому не нужный проулок, да ещё в воскресный день.
    Отошли метров 100, но слышим крики. Сразу понял, в чём дело. Говорю: разворачивай Команду, будет встречный марш. И точно тем тоже захотелось так пойти. Грохнули таким парадным шагом, аж ещё пару кругов.
    Только потом сели на перекур, все вместе отдохнуть.
Да их и послали только немного мусор убрать на перекрёстке, а это рядом, пойдёмте все вместе, все и пошли. За несколько минут чистоту навели, помогли им, чтобы и они назад шли, как Команда, а не как каторжане. Они даже были рады такому обороту, и решили ещё остаться, и уже добровольно убрать мусор не только с этого въезда на боковую дорожку метров 500, а прибрать её всю. Там, где ветка, где камень лежали.
    От нашей помощи отказались, сказали, что они свежие, а мы с работы идём. Да какая там работа, все уже забыли, что ящики были очень тяжёлые. Трудно особенно было взяться и оторвать от земли, но силы были какие-то особенные в тот день.
    А когда мы уже прибрались и хотели идти в часть, появился прапорщик.
    И с криком: что они делают? – поспешил мимо нас…
    Пришлось его тормознуть, не трогать ребят, это они не по приказу, это они добровольно наводят чистоту от своего сердца. Пусть не мешает этому порыву, а объявит благодарность. А въезд мы вместе почистили, даже и подмели всё. Он выглядел идеально, мы же весь хлам унесли далеко от дороги, что не было видно в зарослях травы.
    Он тоже пошёл не отгонять их, а собирать сучья и вдоль забора части, тоже ещё один доброволец. Это, как эффект домино получился, а этот воскресный чудесный день очень ярко и особенно, наверное, больше всего и запомнился из всей службы, хотя, весь день был с незнакомыми людьми.
    Да и помнит ли хоть один человек в мире, не только дни, но и месяцы сачкования, череда мути без следа и смысла, да как почти и годы у многих в этом мире.
    С сержантом тем мы потом пересекались, и я его выручал, и он меня, а с остальными больше встречи не было.
    И виделись-то с человеком всего несколько минут, пока так грохали. Но он так проникся ко мне, что когда я через пару месяцев зашёл на проходную нашей части, где всегда дежурили ракетчики, и попросил его, как дежурного, выделить мне солдатика на 5 минут, так как тянул линию к дому своего старшины, нашей своей АТС. Он пришёл сам, работал в поте лица целых два часа, пока мы не подняли весь кабель на опоры из деревьев и не закрепили там.
    А там был 4-х жильный полевой кабель со стальными жилами, да ещё и в броне из медного сплава. Одному бы ни за что не натянуть, а в роте никого кроме одного дневального не было, все были в отъезде на центр УКС.
    Да и эта работа была, в сущности, не моя, – я просто отдыхал в роте, дедушка же был. Но позвонили и очень попросили приподнять этот кабель, хотя бы ещё на метр, чтобы можно было проходить к дому по тротуару.
    Очередной косяк молодых исправлял. Спустили кабель из-под крыши второго этажа прямо на тротуар, дальше бросили на землю вдоль асфальтной дороги до дома старшины, стоящего в сорока метрах от дороги, и всё, ушли.
    Устали, мол, придём как-нибудь после и доделаем…
    А я уже знал их «доделки». Будут ещё три дня на деревья поднимать, да день в доме проводить…
    Сперва, когда просил в помощь одного солдата, хотел просто над тротуаром сильно и высоко поднять и натянуть. Но когда пришёл сержант, мы вошли во вкус и по очереди, лазая на деревья и закрепляя этот кабель, дотянули эту линию до самого дома.
    Молодые всё допытывались, как я это сделал? У них же втроём ничего путём не получалось. Они до этого 2-х этажного дома два дня тянули, а это 200 метров, а здесь 400, и один…
    И знали, что в казарме никого нет. Придумывал разные хохмы, отговорки. Типа инопланетяне на вертолёте и т.д.
    А сержант был очень доволен, что так размялись на свежем воздухе. Он уже в этой будке на проходной одурел. Служит в ней через день, да ещё походы на почту через день. Больше никакой работы и нагрузки…
    А потом я его выручил, приведя с собой молодого радиомеханика. Мы ему помогли выполнить его работу с трубами. Там как раз надо было хвататься вчетвером, а их было двое…
    Да ещё и шофёр – увидев, что мы пришли на помощь добровольно, а не по наряду, вылез из кустов, где скрывался, и уже впятером очень бодро закончили всю работу, занесли всю эту массу труб в помещение гаража. А так бы этому сержанту до вечера не справиться было. И нам не в тягость получилось, а какая подмога.
    Я потом спрашивал шофёра: зачем вылез? – сидел бы в кустах, никто не звал? Он сказал: что меня увидел, и стыдно стало.  Знал, что я дед, как и он, и что опять хожу, помогаю молодому. И тут зачем-то вылез, хотя куча труб была порядочная ещё. Что-то стало доходить, что неправильно что-то делаю, вот и вылез.
    А потом и ему этот сержант помог при ремонте машины. Вот как работает добро, – оно бумерангом возвращается неведомыми путями обратно…
    А ещё через пару дней узнал, что молодые радиомеханики начали делать очередной косяк. Пытались обрезать этот кабель прямо под окном входа. Понятно, что надо идти самому. Всем там делать было нечего, взял одного Саню, с которым был очень дружен, да и основательно, полноценно готовил его себе на замену, посвящая во все нюансы нашей службы, чтобы знал каждый проводок…
    Вот с ним и идём, вышли уже на финишную дорожку, и вдруг вижу, мой новый знакомый сержант с ещё одним солдатиком тащат тяжеленную, многометровую трубу. Она вся прогибается в середине, а там все 15 метров будут…
    Говорю Сане: ты можешь посидеть вон там, а я пойду помогу хорошему человеку. А для тебя он особенно хороший, я тебе, может, и расскажу…
    А Саня уже знал, после всех этих историй: и с особистом, и с командиром, и со старшиной, и со старлеем, что раз я что-то сказал, это именно так.  Он пошёл со мной. Но поставил одно условие: рассказать про кабель, как я его смог натянуть, там, же втроём надо, пришлось пообещать…
    А вот когда закончили с трубами и разошлись, мы продолжили своё дело. Да это и было в нескольких десятках метров от этого гаража, куда мы всё это таскали. Вышли на эту дорожку, и я показал на опиленные сучки и верхушки деревьев, к которым и накрутил этот тяжеленный кабель…
    Сказал, что вот этот сержант, которому мы помогли, тогда помог мне. Выполнил всю вашу работу так красиво и качественно. И ножовка эта его, с проходной, да и шофёр помог натягивать…
    А сержант в это время вышел с проходной с солдатиком, и они начали мести эту дорожку. Саня порывался пойти помочь. Я сказал: не надо, он это от доброты души делает, это не его обязанность, еле сдержал…
    Пришли на место, а это чуть подальше, по другую сторону дорожки. Отдельно стоящий дом старшины. Показал, что обязательно, у любого кабеля, делается на конце запас. И соединение, хотя там нет снега, делают не у земли, а в самом сухом месте, под широким подоконником. И начал делать окончательное соединение…
    Где-то отвлёкся, обернулся, Сани нигде не было. Закончил, проверил всё в доме, всё работает, пошёл искать, куда он делся…
    Он уже дометал эту дорожку. Оказалось, что смылся от меня вовремя, у сержанта начался приступ астмы, даже метла уже валялась на земле, он оказался хроником, как только в армию попал?
    Саня домёл, я его отправил в роту, а я придержал того солдатика, что начинал мести с сержантом, на перекур.
    Сперва, как полагается, вошёл к нему в доверие, восхитился их шикарной метлой. Такая заводская. Ярко жёлтая, с многими волокнами и удобной заводской ручкой.
    Да, метла классная, мы ей только около пароходной метём, бережём. Правда, вот недавно концы испачкали в мазуте, потом в собачьем дерьме.
    А я сказал: запомни очень и очень хорошо, что говорит тебе дедушка. А Саня ему уже сказал, что пришёл работать с дедом. Только обязательно всем, кто ходит дежурить на проходную, да это были одни и те же люди, две пары солдат. Вы же знаете, что ваш сержант астматик, зачем вы его отпускаете мести?
    Да он всегда сам.
    Мало ли сам, видел сегодня, как ему тяжело?
    Да, видел…
    Так вот, если я ещё раз увижу, что он метёт, то при нём я солдатику, что при нём, слова не скажу, а вот того, что будет скрываться на проходной, изобью не знаю как, этой поганой метлой. И всё по морде, по морде…
    И ты, рано или поздно мне попадёшься, тебя буду бить особенно сильно, может и ногами, что добавлю под рёбра.
    Мне за метлу ничего не будет, а вам мозги прочистить надо.
    Всё, как обрубило, больше я его с метлой ни разу не увидел.
    Иногда и добро должно быть с зубами, хотя, и реально бы так сделал.
    Я уже много про того сержанта узнал. Что, когда он не на проходной, а в роте дежурит, там вообще у всех праздник. Полная расслабуха у всех, до того он добрый.
    А на другой день, когда другой сержант, все по струнке ходят.
    Ну, это как на любом ковчеге судьбы: есть добрый, есть и злой, и ни рыба – ни мясо…
    Каждый играет свою роль, что ему отведена с рождения, это не в нашей воле и выборе. Но вот изменить её в любую сторону – это уже воля наша.
    Что и происходило весь этот день прямо на глазах. Сачки становились работягами, хитрец вылез и становился честным, что тогда скрывался в кустах…
    Кстати, этот шофёр, когда делал ремонт и никак не мог в одиночку поменять колесо, и ещё что-то сделать под машиной, а должен был выехать срочно. Людей помочь в роте не было. Так этот сержант издалека увидел, что у него проблемы, и пришёл на помощь, и всё успели вовремя, весь ремонт, и прибыть в нужное время, в нужное место.



ШОФЁР

А шофёр почему помог? Так я всегда, когда иду к дому старшины, хожу не так, как мы шли в тот день, а с другой стороны. И прохожу всегда мимо него, всегда спрашиваю: «Не надо ли чем помочь?» И помогаю чем могу: и с машиной, и электропроводку ему починил. Сейчас у него везде есть свет, а раньше только на улице всё чинил…
Для меня это пустяк, дополнительная практика, а от него даже старшина отмахивался: «Чини на улице…»
А там же не только жара, но и дожди, и холода зимой. Вот так приходилось на коленке и камеры клеить, и делать помывку карбюратора, и зарядку аккумулятора, и прочее. Всё делать на улице, на земле, так как внутри длинного гаража было темно…
А шофёр был ещё тот фрукт. Он же никогда никому не помогал. И не только в роте, но и при погрузках-разгрузках своей машины. Никогда палец о палец не ударил. А тут вылез и добровольно стал таскать трубы. Только из-за того, что увидел меня…
После этих труб парня стали не узнавать, стал совсем другой человек. Его весь наш призыв принял за своего, хотя до этого он держался высокомерно. Вроде пустяки, но как меняют человека…
И шофёру, когда прощались, я сказал: «Зря говорят в роте, что на тебе креста негде ставить, поставили мы тебе сегодня крестик…»
Он спросил: «Что, правда, так говорят?»
«А ты помог хоть кому за почти два года службы при погрузках-разгрузках машины?»
Он ответил честно: «Нет…»
А ещё через некоторое время, проходя мимо проходной, увидел, что той красивой метлы нет. Зашёл к сержанту в роту и спросил, где она.
«Пропала недавно…»
«А ты подметал улицу?»
«Подметал…»
«Всё ясно, это твой солдатик спрятал, чтоб я его не избил. Попроси его вернуть…»
Зашёл специально на другой день, когда был их наряд на проходной…
Нет, солдатик всё отрицал, но мы уже закусили удила. Пришли с Саней и начали обыскивать округу. И ведь нашли, в самом дальнем углу за проходной — туда ни одна моль просто так не проникнет, на проходной постоянные дежурные. Понятно, что это специально спрятанная…
Там у них половина солдат таких была. В наше время у них коррекционная школа, и всё — комиссуют, а тогда массово брали в армию. Он реально струсил и, когда сержант пошёл мести, спрятал эту метлу…
Ну, за себя сержант просил не бить его ногами, ни метлой, что я и сделал. Но каюсь, за ложь я ему пару раз врезал…
Он завыл, отбежал в сторону. Я уже плюнул на него, пошёл обратно. Нет, какая-то сила подвигла его: несётся на меня и где-то сзади, сбоку ударяет, а он здоровее меня был. Тут уж реально начал махаться. Он опять убежал и начал издали орать, что эту метлу так спрячет, что никто не найдёт…
А эту стычку видели солдаты из их роты и доложили другому, строгому сержанту. А тот взял с собой помощника — такие оба по 1,80, крепыши…
И подходят ко мне с вопросом: «Кто ты такой, почему нашего бьёшь?»
«За ложь он получил, да негодяй ничего не понял, обещает опять эту метлу спрятать, что не найдёте…»
«Откуда ты знаешь, что он?»
«Он сам тут орал…»
Всё равно не верят, стоят угрожающе…
«Кто ты такой?»
А у нас рота абсолютно пустая. Двое полуграмотных ребят стоят круглосуточно дневальными, и всё, даже дежурного в роте нет, все в отъезде…
Пришлось сказать: «Я Тимшин, за вашего другого сержанта беспокоился, эти наглецы его в могилу скоро загонят. У него же опять обострение астмы началось…»
«Я, — говорит, — слышал про тебя. Скажи что-нибудь и про меня, кто я такой?»
Пришлось и тут выдать речь:
«Ты единственный, кто держит — не знаю даже, как назвать, — артель убогих в кулаке. Без тебя этот сброд вообще край бы потерял. Об доброго сержанта они уже и ноги вытирают, при нём там вообще дурдом творится. Даже в ботинках на койках валяются. Никто ничем не занимается…»
Он начал оправдываться: «У нас, мол, и прапорщик есть…»
А про того я сразу сказал, что он не отец родной солдатам, а какая-то мамочка: «Ой, приляг, солдатик, одеяльцем укройся, больше отдыхай…»
Тут они уже в шоке: откуда ты это всё так точно про всех знаешь?
Информация сама стекается ко мне, и я вижу все детали, на которые остальные не обращают внимания.
А они начали гонять меня вопросами: зачем я это делаю? Полчаса искал метлу, потом с солдатом разбирался…
Сказал, что помогал их сержанту за то, что он помог мне. Они говорят: «Отвечай, где и в чём?»
Показал на новую линию из кабеля на деревьях, сказал, что это он помогал делать основную часть два часа.
Не поверили. Он же всё видел не так: его позвали, сказали, что сержант на дереве, но тот отмахнулся издалека и показал на свои глаза и на меня. Я сидел на соседнем дереве, залез на когтях и висел на поясе, что-то там делая. А этого сержанта вызвали в роту к телефону — надо было что-то срочно сделать к приезду начальства.
А когда освободился и спросил этого сержанта, что он там делал?
Сказал, что было интересно, вот он и смотрел, а он никогда не лжёт, ему я верю…
Да он тебе сказал чистую правду, смотрел и очень долго. Я ему три раза показывал, только не что я там делаю, а как…
Он с третьего раза врубился и показал, понял достаточно и потом ни разу не ошибся. Вы же все с вашей конторой потрогали этот кабель, он же постоянно оказывался не вдоль дороги, а на самой дороге, и видели, какой он тяжеленный…
Да, видели, и тебе его одному было бы никак не натянуть таким образом…
А мне шофёр помогал…
Никогда не поверим, он никому не помогает…
А напротив их проходной будки магазин, куда привозили товар из военторга, так что они его видели…
А в гараже видели, новый свет везде горит?
Это я провёл, вот он, наверное, впервые за всю службу и помогал, тоже полтора часа…
Все мои доводы были железные и легко проверялись. Да и кто-то из них врубился: «Ты, наверное, тот Тимшин, про которого мы что-то слышали…»
Вот тогда и поверили каждому моему слову и пошли трясти того солдатика. Я уже поспешил оттуда: не хотелось видеть, как тот опять будет противно выть, если его ударят…
Я перед этим даже военный билет начал доставать, чтоб показать ему фамилию. Он сказал, что и так давно всему поверил, просто хотелось самому меня послушать. А я всё равно совал военный билет другому под глаза: «Читай и доложи…»
Ну, этот сразу понял, что я уже несколько минут над ними прикалываюсь. Отвечал же, как на духу, на этаком допросе — строго по пунктикам, чётко и ясно. Чуть ли не по стойке смирно. Знаете, такой болван-истукан, который трясётся от страха от таких грозных вопросов…
Страх, признаюсь, на мгновение мелькнул: мне же другой сержант рассказывал, какой он строгий. А по взрослому лицу второго ясно было, что это тоже дед…
Моментально просчитал, что в нашей роте же никого нет — могут и побить. А когда все были на месте, никто чужих не трогал: знали, что пойдут нешуточные разборки…
Значит, надо косить под дурака. Вот второй об этом и догадался, а про сержанта не знаю — он до конца строгий был. А я второго просил не рассказывать сразу, а то обидится…
А второй вспомнил: ты же тоже был в той встречной «команде», где мы прикалывались строевым…
Ну, это моя хохма…
А он вспомнил, как всё гадал: откуда этот незнакомый солдат? Он же всех наших в роте отлично знал. Они же постоянно в нашу курилку ходили поболтать с дедами…
Да я не живу в роте, мы, радиомеханики, в тех.здании живём, среди дальнего антенного поля. И мы же не радисты, которых увезли, а ещё и все телефоны на нас. Вот почему и ходим с телефонами. И показал на Саню, стоящего всё это время далеко в стороне. Ему я дал знак отойти подальше, не мешать мне разбираться с ними…
Второй обещал молчать, но недолго: всё равно же друзьям расскажет, а те — и сержанту, с которым тогда ходил строевым…
Они тоже все спрашивали, откуда этот новый солдат, и никто не знал. И сержант в тот день как раз на проходную заступил — тоже не знал. Сказал, что первый раз меня видел. Они же тогда в той встречной команде все добровольцы были, хотя и деды. У молодых был воскресный день, и их никак не нагружали…
А я это много раз наблюдал, как старослужащие берут на себя самую грязную работу. Буквально в первую же неделю службы попали на разгрузку угля на станции в Ташкенте, так до меня даже очередь не дошла. Сходило на помощь им несколько человек, а они, увидев, какие мы неловкие, да и чистенькие, отогнали всех. И никому даже лопаты не дали подержать: решили — так и сделали, так чумазые и ехали в часть. А мы всё такие же, в белых подворотничках да новенькой, с иголочки форме, которую выдали здесь после учебки…
Даже среди этих разгрузчиков угля был и ст. сержант Зверев, который не обязан был работать, а он работал наравне со всеми дембелями…
Вот как раскрылся человек в последние недели службы, после того как первым отпустили на дембель того Уголовника! Тот держал в страхе всё подразделение, и Длинного заставлял избивать солдат. Да и голос у него оказался мягким, даже немного писклявым, совсем не соответствующим его облику и той команде, которую он орал всегда рыком:
«ЦЕНТЕР!» — это значит «СМИРНО», и «АРШ!» — это значит «Шагом марш!».
А это же и на завтрак, и на обед, и на ужин. И я даже удивлялся, почему он с нами ходит весь круг. Дембеля же, руки в брюки, проходили эти 50 метров до столовой, а он парился все 500.
При нас ни разу не сачканул, но, видимо, не зря и служил замкомвзвода, а на этих замках и держалась вся боевая служба, весь распорядок, всё составление боевых смен…
Это я запомнил на всю жизнь, и мы так же потом делали: жалели бедолаг, которым ещё тянуть и тянуть лямку…
Наш призыв так вообще капремонт общего туалета на всю часть сделал и за этой кинобудкой всё идеально подчистил. Ни одной кучи дерьма не оставил, всё под грабельки, просто газончик — и всё. До самой ограды и колючей проволоки, даже всю траву идеально выкосили…
Правда, змеек уже стало видно, но мы на них уже не обращали внимания: так, безобидные червяки ползают, да и убегают сразу, как что почувствуют.
Понятно, что потом, когда встречались, всегда улыбались, помнили, как я их разыграл ещё раз, кося под дурака…
Они же даже и понятия не имели, и не знали, что у нас сверхсложный радиоцентр, битком набитый самой современной радиоаппаратурой…
Думали, что просто радисты суют куда-то наушники и слушают. А ремонтники — где-то в другом месте, со спец.образованием. Никак не могли поверить, что это простые солдаты-срочники. Всё расспрашивали: а где офицеры, а где прапорщики? У вас же их где-то больше 20 человек…
Пришлось объяснять, для чего эти офицеры и прапорщики. Их мы и близко к своей радиоаппаратуре не подпускали…
Все солдаты, правда, и учебники все необходимые, и все инструкции — всегда под рукой. А главное — круглосуточное обучение друг друга всему, что уже умели делать…
Попросил этого строгого сержанта присматривать за этим добрым сержантом, чтоб не садились ему на голову — и на проходной, и в роте. Обязательно пусть не ленится, а приходит проверять роту в свою смену на проходной…
Вот тут и он выдал речь: «Теперь я вижу, что ты тот Тимшин, про которого слышал, верю всему, что ты сказал…»
А также я ему сказал и про того высокого солдата, что был со мной на птицефабрике. Что если нужна кандидатура на будущего сержанта после вас, то лучше его и честнее не найти, рекомендуйте его. Хотя, наверное, опять получится добрый отец-командир. Но в этой артели это, наверное, уже и традиция. Они же были просто сторожа и рабочие территории, где хранились в футлярах корпуса пустых ракет ПВО…
А другой взвод-подразделение, во второй половине казармы, — те были ракетозаправщики жидким топливом. Тоже чернорабочие, но уже в противогазах…
А вот третий их взвод-дивизион — те реально обслуживали четыре зенитные пусковые установки. Это как раз на конце телефонной линии на столбах было, в 6 км отсюда. У нас там концевая опора телефонной линии была с площадкой, на которой располагался коммутационный щит. А сверху вид на всю ракетную позицию, все их подземные ангары — как на ладони. А дальше военный аэродром для четырех военных грузовых самолетов десанта…
Там тоже, видно, были коллеги этой артели: я к ним через колючку легко пролезал к колонке с водой. Так часовой не просто ухом не повёл, а ещё и рассказал всё, как они служат…
Вот там у них есть несколько офицеров и прапорщиков, но это и есть ракетчики, а солдаты в основном отдыхают. Я ни разу за полтора года службы не видел, чтоб они что-то делали снаружи. А чем можно заняться в казарме, засыпанной землёй?
Мне и часовой не мог толком рассказать. Так, ходят кто, куда и с места на место, вроде и всё…
Вроде слово «армия» звучит гордо, а на деле — просто разнорабочие, да и то не везде, хотя у всех по-разному…
Недаром говорят, что армия — это школа жизни. Вот её-то я и прошёл в полной выкладке; сейчас даже понимаю, почему без лычек. Я же и здесь должен был быть закадровым голосом. Самым незаметным, но самым главным винтиком…
А так на должностях ефрейтора, потом начальника радиорелейной станции — сержантской — состоял. А потом и на прапорской, это уже в самом конце, как начальник новой радиорелейной станции Р-404, но без лычек. А значит, и без привязок к месту, и без этих их нервов в нарядах и сборах, да и отвечать за других не приходилось.
Незаметно оказался около командира и старшины, когда им особенно понадобилась моя помощь, и она была оказана. А сколько её было, незаметной, со множеством людей, с кем сводила меня судьба…
Но память позволяет вспомнить только самые важные и нужные в духовном плане моменты. Там же везде у нас, пусть и безбожников в то время, явственно просматривался промысел Божий. Слишком огромное количество разных фактов и совпадений…
Случайно так быть не могло и не бывает… Случайность — это, по выводу величайшего математика Паскаля, один из псевдонимов Бога.


ШОФЁР

Первый раз меня послали к этому водителю, надо было сделать пустяк: выкрутить цоколь разбитой лампочки из патрона, что висел в центре гаража, да посмотреть, что там с выключателем — с десятого раза включается. Да там всё такое пустяковое для меня. Сделал, что отремонтировал — всё работает отлично. Но обратил внимание, что дальняя стенка гаража просто превращена в помойку: там, в хаосе, лежало всё, даже то, что относилось к кочегарке, и другой хлам старшины. Обратил внимание на это шофёра. Он сказал, что это не его, пусть старшина посылает людей прибираться, он не будет…
А он игнорировал любые приказания, так как в эмблемах у него были колёса, а в военном билете написано — автомобильные войска…
Прибыл сразу, даже не после шофёрской учебки, и дослуживает уже 2-й год…
Но там же половина хлама твоего, да и рабочий столик есть…
А там света нет, очень темно. Пришлось посмотреть, а там над столиком была выведена розетка. Значит, уже плюс: сеть есть, не надо далеко ходить…
Пообещал ему поставить настенный патрон с выключателем, у меня остались после ремонта в кочегарке…
Пришёл с проводом, с гвоздями и шурупами, всё чётко сделал. Даже лампочку свою принёс. Включил — темновато всё равно, надо ещё пару. Пообещал добавить. Нашёл ещё патроны, и выключатель, и розетку, и переходную коробку. Сделал полное освещение задней стены…
Всё подбивал его сделать уборку, он ни в какую. Тогда начал сам катать его колёса и выкладывать около боковой стены…
Он уже не выдержал, стал помогать, так как их надо было уложить стопкой, а рядом — другую, чтобы и красиво, и много места не занимали. Потом начали раскладывать хлам: его — в одну сторону, к колёсам, старшины — к другой стенке…
А гараж был очень длинный и широкий, места хватало. Так всё разгребли, но что там было внизу… только что змеи и мыши табуном не ходили — такой гадости горы…
Я схватил сперва лопату и начал грузить на носилки, ему пришлось помогать вытаскивать. Очистили всю стену. Я наломал веток тополей с листьями и начал подметать…
Тут в нём что-то шевельнулось человеческое: отобрал веник, сказал, что подметёт сам, а мне же надо и свои дела идти делать. Да, надо было ещё где-то проводку починить…
Но я его не забыл, снова зашёл и пожурил, что так плохо подмёл… Он начал оправдываться, что веник весь сломался и кончился…
Я сказал, что помогу: я по веникам профи. Меня же в первый месяц службы через день дневальным по роте ставили. А там каждое утро надо было подметать эти листья пирамидальных тополей, что росли массово по всему военному городку…
Наломал ему целых три. Начал связывать, он опять отобрал, сказал, что сделает сам, чтоб я шёл по своим делам, что наведёт идеальный порядок…
И ведь навёл: прошёлся сперва по всему гаражу совковой лопатой, отодрал многолетний слой грязи до довольно красивой плитки. А я ему всё размочил водой и несколько раз помогал, отмывая по метру, а остальное оставляя ему…
Я даже сам обомлел: из дерьма получилась конфетка. И даже посоветовал ту заднюю стенку побелить — будет вообще люкс. Да к нему все будут заходить, снимая обувь. Да, там получилось круто…
Раньше к нему приходили деды-ракетчики в эту грязь, чтобы скрыться от своего прапорщика, и понятно, что всё было сплошным ковром усыпано окурками. Правда, в последнее время не заходят, не знает почему?
Пришлось ему аккуратно приоткрыть глаза…
— Ты сколько у них выкуриваешь сигарет, непрерывно стреляя?
Заявил с гордостью, что может до пачки за один их заход выкуривает. Что и делал всегда, а теперь приходится курить свои, но очень редко…
Вот ты и сам сказал, почему не заходят. Невыносимо! У них самих эта мизерная плата 2 р. 80 коп. Где же на тебя набраться? Нет у них ничего, вот и не ходят…
Пожалел очень: а так здорово было выкуривать по пачке.
А в чём здорово-то? В потере здоровья? Вон ты уже харкаешь, скоро туберкулёз будет, а там и сдохнешь…
Правда, что ли?
Да ты что, не знал, что ли, что от курева и язвы, и астма, и масса других болячек…
Да вроде знал…
А что же курил, хочешь все их разом получить?
Нет, не хочу…
Так давай бросай, сам же говоришь, что самому накладно…
Он сказал, что попробует…
Вот таким был этот шофёр, но честно признаюсь, трюк один я с ним всё-таки провёл. Когда я свернул к этому сержанту таскать трубы с боковой дороги, увидел его красивую куртку в траве, даже подошёл поближе…
Лежал этот шофёр, укрывался ею, но ногами к идущему, меня не видел…
Я тихонько спятился и пошёл дальше. Но мы же не сразу начали работу. Я попросил сержанта поддержать меня в кое-чём: приказать своим солдатам слушаться меня во всём, а зачем — расскажу после…
А солдатика попросил подойти к этому лежащему шофёру. Они ещё удивились: «А где он?» Они же его искали везде, чтобы помог, но не могли найти…
Я объяснил, где он лежит в траве. «Только сделайте, как я прошу. Подойди громко, с треском, специально на сучки наступая. Подойди на два шага, постой и иди обратно, как будто не хочешь будить спящего». — «А зачем?» — «Расскажу всем потом…»
Он твёрдо пообещал, так и сделать, да и я проследил. Солдатик для убедительности даже потоптался на месте, чтоб было слышнее, и ушёл к нам…
    И всё, мы начали работать. Тащили уже третью 15-метровую трубу, и укладывали их на той старшинской стороне в гараже…
    Даже жалко было ходить по этой чистой плитке, но сказали, что их будут брать на ремонт. И через неделю, другую их не будет. Просто была команда: убрать под ключ…
    Так вот на третьей трубе он выскочил к нам и схватился за самое тяжелое, провисающее место посередине, за мной. Где я и встал специально; я ещё оглянулся и ласково так спросил:
    — Ты что тут делаешь? Ты же так сладко спал, даже прихрапывал. Здесь же устанешь, никто же не заставляет и не просил. Иди поспи, у тебя же здоровье уже плохое…
    Сказал сразу честно: «Увидел тебя, и стало стыдно…»
    Всё, больше вопросов я не задавал, пошли обратно, дал знак солдату и сержанту, чтоб тоже не задавали…
    Все так и сделали, да и 15-метровые быстро закончились, пошли 6-метровые — те вообще можно было по двое таскать.
    Тут уже я с шофёром встал, а тем дал знак ходить втроём…
    Закончили, солдат с сержантом ушли, а у меня ещё состоялся разговор о том, что креста некуда ставить, вот я и поставил первый крестик…
    А через некоторое время дошла весть, что в городке появился спортсмен. Бегает несколько этих 500-метровых кругов сперва с ракетчиками в 7 часов. Потом с нашими, а они уже подъехали тогда в нашу часть обратно. И всегда бежит первый, задаёт темп, что даже те деды заметили в нём перемену…
    Стал здоровый цвет лица, и посвежел так, что и они попробуют бросить курить… А он стал ходить везде и непременно всем помогать. И старшине, и в роте, а уж когда загружали-разгружали его машину, становился на самом тяжёлом месте внутри. И один, а внизу трое — так и работал всегда за троих…
Понятно, везде стал душа-парень. Все же видели, что он искренне, от души это делает, даже если никто не видит…
Мне, правда, от этого не стало легче: старшина сразу всё вычислил. Ракетчикам, как я обещал, разъяснил, что лечил его своим примером, без всяких слов, как бы такой дурачок-юродивый, за которого он меня и принимал вначале…
Он же тогда что-то почувствовал, когда я всё всем рассказывал. Подкрался и наблюдал, но я сказал, что мы обсуждали «Команду». Я же там был и они, вот мы и вспоминали. А он же эту историю знал от тех дедов, кто в ней ходил…
Сразу поверил, тут немного его обманул, в пользу же. Иногда и ложь нужна, чтобы клином клин вышибить…
Да и кто я такой был? Ничем не примечательный внешне рядовой, о Боге ничего не знал, даже как креститься. Но везде почему-то говорил, что надо найти дорогу в храм, из книжек, наверное…
Книги я просто глотал сотнями. То есть какую-то информацию извне я получал непрерывно, и нужные слова и фразы где-то откладывались в подсознании. А в сознании тогда был просто полный хаос. День мог прожить так, а на другой где-то и ошибиться…
Тогда меня сильно выручало то, что освоил всё, что надо было делать по службе, в совершенстве. Хоть по электрике, хоть по телефонной связи, хоть по радиотехнике. Просто шёл на каком-то озарении, так как вообще не принимал спиртного в конце службы…    А если человек не принимает 3 недели спиртное, у него начинается озарение. То есть он из 2х знаний выводит третье…
    Так совершаются все открытия…
    А мне вот давали видеть, как бы нутро человека изнутри, и даже больше, самый оптимальный способ: как помочь…
    Тогда про Бога я ничего не знал, но что-то зрело внутри души, меня как бы вроде вели к этому пику парня в белой рубашке. После этого пика пошёл спад, и даже уход опять в распитие спиртных напитков…
    Предстояло ещё набить шишек, перенести массу разных историй, чтобы набраться опыта и знаний…
    И всё-таки окончательно встать на дорогу к храму. И сперва, хромая и падая, доковылять до Креста. И ещё не особо сознавая, взять и тащить свой крест…
    И путь ещё предстоит неведомо далёк, так как некоторые брёвна на ногах, остаются всё там же, на том месте, где их приковали цепями…
    Имеющий слух, да услышит, что я хотел сказать…
    Простите мне очередную двойку в этом раскладе 2+2+2+2+2+2+2 Это же она, моя мама, которой я дал клятву. Говорить только правду, и сдержал её, ни разу не соврал…
    А всё это было попущено Господом, и сотворено разными людьми, каждый в своей роли. Чтобы изменить коренным образом душу человека. А я лишь являлся неким закадровым голосом, который и вёл постановки сюжетов…
    И это, честно говоря, не моя заслуга, не такой уж великий я математик, осилил всего лишь программу за 8-9-10 класс тогдашней 11 классной школы и всё. 11 просто поставили за посещение занятий в вечерней школе. После 8 часов занятий в училище…    Голова уже ничего не соображала. Видимо, тогда все силы были направлены на училище киномехаников, а вот его я окончил даже без четвёрок: по всем дисциплинам стояло «Отлично».
Тоже своеобразная ступенька в моей жизни, тоже план: окончить школу, училище, найти невесту, что и удалось сделать в совершенстве…
Все пункты, и даже более, сошлись идеально, как пальцы двух рук, без единого зазора или несостыковки…
Случайности же нигде нет – это псевдоним Бога, вот Бог и вёл меня все эти годы…
А с этим шофёром тоже не всё было гладко, понятно: где-то произошёл срыв. И он опять закурил, да и работой его загрузили в сентябре. Надо было возить детей в школу и обратно, да и другие поездки – уже не до бега…
Пришлось прийти и признать свою вину, что не предупредил его об искушениях и искусителях. Это обязательно будет возникать снова и снова, как только он будет становиться на собирание места, куда надо ставить крест…
Кажется, он всё понял, но новое восхождение будет ещё труднее. А там и дембель у нас замаячил, уже вовсю готовились…
Исчез он мгновенно: позвонили из той части, откуда он прибыл, и приказали ехать к ним. Час на сборы, и всё – нет человека…
А я даже тогда понятия не имел, что надо неустанно молиться за таких, чтобы дело доделать окончательно. Живит лишь вера и надежда. Раз Господь дал мне разных людей на моём жизненном пути, наши встречи не были напрасны. И они донесут свой крест до места, куда его можно будет поставить…
Прости, Господи, и помоги им и мне в этом восхождении до места, где воздвигнется крепость из креста. Аминь.


АРМЕЙСКАЯ ДРУЖБА

Армейская дружба — она такая: как внезапно начинается, так же внезапно и прерывается. Наш взвод в этом плане был какой-то особенный, спаянный, что ли… Но вот когда в учебке решили, что каждый пишет на доске радиокласса свой адрес, а все записывают в свои блокноты…
Уже было видно всё: тех, кто жил в Москве и в Подмосковье, записали все. Кто в больших городах — единицы, и то те, кто жил рядом. А кто в провинции, или даже, как у нас с земляком, какой-то В-Камский район да посёлки в тайге — это было никому неинтересно…
Я даже пошутил, когда писал: «Будете у нас на Колыме, так заходите в гости…» И этот афоризм никто не понял. Один даже переспросил: «Что, правда, я живу на Колыме? Не видел надписи на доске…»
В очередной раз было показано, что они недоучены не только по электротехнике и радиотехнике, но и по жизни довольно ограниченны, и такими и останутся навсегда… Я же весь взвод просчитал: кто работяга, кто инженер, кто запьётся… Но адреса записал всех, хотя и ни один не пригодился. Около Чёрного моря не жил никто, а меня судьба забросила туда, чтобы я оказался опять в нужный час на нужном месте…
Прошу прощения за некоторые повторы, некоторые азбучные истины. Но по психологии известно: если требуется что-то запомнить, надо прочитать не менее семи раз. А у меня уж как получится по вдохновению свыше. А оно идёт непрерывным потоком, просто обрушивается на меня. Ручка едва успевает записывать слова, что возникают в мозге. Ничего заранее неизвестно, что пойдёт за чем.
    Да и не в этом суть. Эта исповедь пишется не для известности или для гонораров. Больше, наверное, для самого себя, чтобы уже навечно зафиксировать эти события и эти души, что встречались мне на пути…


ВЕЧНОСТЬ

Проснулся очень рано, и снова думы, и память…
Чётко и ясно вспомнил жену замполита, как мы с ней, два мозга математиков, строили план, путь и цель, и даже боковые тупики…
Цель — стать человеком…
Тупики мы быстро зачёркивали, дошли до башни на скале и стали строить её…
На шпиле Ч — стать человеком…
На боковых башенках С — свобода, О — общение, ещё ниже Р — работа…
И спросил себя: а у меня есть такая башня?
Нет…
Начал смотреть: кругом тупики, жена в штыки мои истории принимает, не хочет уже слушать, дочка — тоже. Понял, что эти брёвна даны не зря, борьба будет упорной и долгой…
И начал строить свою башню; её же ещё не было, и все события, происходящие со мной, — ещё в хаосе…
Наверху, на шпиле, Л — Любовь, на башенках пониже П — пост и молитва, и Правда, ещё ниже — стихи и проза, и помощь другим…
А потом ясно и чётко вспомнилась «Исповедь» святого Августина. Как там чётко и ясно всё разложено по полочкам: 2+2+2+2+2+2+2 — и так вся книга. Так же и у меня: сперва нарисовалась дуга в основании, а за ней — эти двойки, а потом и окружность в этих двойках, до замыкания первой с последней: 2+2+2+2+2+2+2.
Всё, план готов. Даже сперва затрясли рыдания, все мои дары вернулись обратно и замкнулись…
Всё вернулось на круги своя, а в центре окружности слово — ВЕЧНОСТЬ.
План готов, надо выполнять. И самому дойти, и других довести…
И опять рыдания, и слёзы ручьём, и молитва «Господи, помоги…», и снова слёзы ручьём…
Это уже в 69 лет дары вернулись…


ЖЕНА ЗАМПОЛИТА

Встреча у нас с ней всё-таки была. Когда дошла очередь проводить в их квартире телефон от нашей АТС, я сказал молодым, что пойду сам. Тем более там надо было прямо к телефону подвести этот бронированный кабель…
А они бы опять сделали грубо, с ошибками…
Пришел, перемолвились несколькими фразами, она заторопилась, сказала, что уезжает с подругой в город, поговорить времени нет…
И всё бегала, суетилась, а я разделывал этот бронированный кабель да укладывал, чтоб он ничему не мешал…
Потом прозвенел звонок по их городскому телефону, что поездка отменяется…
По её реакции я уже всё просчитал. Встал и сказал, что я пришёл не для того, чтобы просить денег. Деньги мама выслала достаточно, чтоб я смог всё-таки заехать к брату по дороге домой. В Оренбург, он там отбывал срок в лагере…
Она сразу заплакала, стала просить прощения, что так и подумала…
Я же в прошлый раз сказал, что собираю по рублю на дорогу. На еду насобирал, а вот к брату не попаду — ещё 10 рублей не хватает, а накопить не успею. Маме писал, но у них самих негусто, пошлёт минимум, как всегда…
Вот она и вспомнила тот разговор, что сама же и приглашала занять у них…
Вспомнила тот разговор и хотела уехать в город, а денег оставалось в обрез до получки…
Мы же оба были ещё безбожниками и не понимали, что это возникло обычное искушение от лукавого... Он посылает такие мысли, а ограждения же молитвой и крестным знамением нет…
Наверное, оба были без крестика на груди. Я так точно: у меня значок на груди был «отличник-комсомолец», ещё 1 класс, «отличник СА» и даже разряд по гиревому спорту, с корочками…
А в духовном плане всё ещё являлся полным нулём…
И ясно вижу, что восхождение от нуля началось тогда, когда я был парнем в белой рубахе, по молитве той девушки, больше некому…
Так же, как все в армии вычисляли меня, и я её вычисляю. Только она самая первая, да и единственная верующая такого уровня и силы. Такие в один миг становились святыми, да она ею и была, сама не осознавая этого…
Просто твёрдая вера во Христа, и умела уже молиться…
Проявил Господь свою неизречённую милость ко мне, может, за какую-то крупинку добра к неведомой мне самому душе…
А сейчас я уже твёрдо и ясно знаю, что в доброте и есть корень всего. Весь смысл пришествия души в этот мир — найти и сохранить доброту. Кто сможет это сделать, тот и отделится от зла…
А в наше последнее время сохранить её ой как трудно. Но невозможное человеку возможно Богу…
Только в надежде и уповании на это чудо и пишется эта книга. До самого края сохранять эту малую частичку доброты, что даровал мне Господь. Аминь.


КЛЯТВА МАМЕ

Эта история произошла, когда мой старший брат залез в чужой дом. Разбив окно и что-то там по мелочи совсем — какую-то ненужную игрушку, да рубль денег украл…
А слух об этом пошёл по всему посёлку, что сделал это Тимшин…
Мама пришла и сказала: «Сашка, я знаю, это ты сделал…»
— Да, я…
Ох, и била она меня. Я сразу упал лицом вниз на койку, сцепил зубы. И хоть боль была дикая и слёзы лились ручьём, вытерпел все три удара тяжёлым шнуром от эл. кипятильника по спине…
Там же синие полосы неделю сходили…
Дня через три сказали, что там видели старшего Тимшина. Шёл со стороны того двора, не более, а он там был просто проходной…
Мама всё поняла: что я спасал брата, ему, как старшему, попало бы во много раз больше, да и слух о таком избиении пошёл бы по посёлку. А его надо было загасить совсем…
Как там мама плакала и без конца просила прощения, даже на коленях…
— Ну, пообещай мне, что ты больше никогда не будешь врать…
Я сказал, что обещаю. Что никогда больше тебе не совру, но и ты пообещай мне, что никак не накажешь брата…
— Дашь ему 2 рубля, чтоб и за разбитое стекло, и отдаст это этим людям, и игрушку. И пусть хорошо извинится…
Мама так и сделала. Не упрекнула, сказала, что ей очень стыдно за него, и всё…
Брат пошёл и всё так сделал. Да и люди-то были такие хорошие, что они никому и не говорили об окне. Просто соседка сказала, что вроде бы игрушка у них пропала, да рубль денег, да и то неточно…
А соседи напротив, через улицу, видели моего брата, идущего с той стороны, вот слух-сплетня и пошли гулять по посёлку…
Он еле уговорил их принять деньги, сказал, что мама домой не пустит и обязательно всё проверит…
А игрушку ту они пытались ему подарить, но он не взял. Сказал, что тоже домой не пустят с ней…
Ушёл полностью прощённый. Да и мама спросила, приходил ли?
Подтвердили, что полностью всё отдал и извинился. И они никому не скажут, что это он…
Да и я тут немного влез: выследил их, когда эти двое пенсионеров выйдут на улицу, и попросил сказать всем соседям, что это не Тимшин. Что это другой, чтоб слух об этом заглох…
Очень маму жалко, она же самый честный человек на свете, что они и подтвердили. И пообещали, что всем расскажут, что это другой. А этот просто шёл по их проходному двору…
Так и разрешилась эта ситуация, но брат о ней помнил всю жизнь, всегда от всех защищал. И хотя по уму мы были полная противоположность, а вот по любви друг к другу — одинаковые…
Видимо, и единственный брат мне был дан для этого контраста. А он учился, оставаясь на второй год и в 3-м, и в 4-м, и в 8-м классе…
Вот и ко мне относились как к продолжателю его дела, ставя несправедливо и 2, и 1, и не понимая, наверное, до конца, откуда у меня периодически появляются пятёрки…
А потом и вообще вступил в конфликт с учителями, и меня оставили на второй год в 8-м классе, тогда выпускном…
Зато на другой год я оттянулся по полной. Вот уж где развил мозг математикой, и сочиняя все сочинения только на свободную тему…
Вся мозаика сложилась в картину где-то через полгода после геморрагического инсульта в 60 лет, когда дар духовного стихосложения вспыхнул с мощной, обновлённой и очищенной от разной греховной шелухи силой…
Это и есть моё главное предназначение жизни: нести таким рифмованным под песни языком вечные истины, вечную веру во Христа…
Единственную нашу защиту и упование в этом гибнущем и идущем на заклание мире…
Простите мой местами, может, не слишком изысканный слог. На Страшном суде спросят не это, а сколько ты собрал и сохранил доброты? Только её, не требуя от нас, людей последнего времени, большего…
Да и где взять это большее, все же хромаем на обе ноги, да и одной уже вися над адом. Сохраните хотя бы кроху искры…
Вот и мою искру молитва той девушки раздула до огня этой книги. Принимайте такой, какая она есть, не выискивая огрехи, а они есть. Как и есть грехи у всех живущих в этом мире…
Согрешили все, и все лишены славы Божией. Но кто нас сотворил, Тот может и спасти, и помиловать. Не за заслуги, а за веру, это истинно так. И отбор в Небесную рать ведётся только по этому критерию…
А другие критерии, по которым отбирали христиан первых веков и потом, всё более слабеющих, так как увеличивался и соблазн мира…
Они уже не спросятся, так как никто не сможет понести такой крест. Все мы слабы, а враг заматерел и зол до ярости. Сохраните то, что успели собрать, и надейтесь только на чудо Божие, более ни на что уже ни сил, ни времени нет…
А мама всё причитала и причитала: «Сашка, что ты со мной сделал, я же никогда себе не прощу, что избила невинного, никогда…»
Что мне оставалось делать? Только дать клятвенное обещание никогда больше не врать, говорить одну только правду…


БРАТ

А история с братом на этом не закончилась. Через какое-то время соседка-сплетница, сидя у этих уже тяжело больных пенсионеров, случайно выудила у них информацию, что всё-таки окно разбил Тимшин. И выбежала радостная, говоря, что теперь-то она всем расскажет; была очень завистливая к нашей семье…
А за ней был «косяк», для всех великая тайна, только не для меня. Она пустила нехороший слух о соседке напротив, и та была в ярости. Всё искала, кто пустил слух, чтоб отомстить…
Эта, понятное дело, помалкивала, и та, кому ветерок шепнул, но слух шёл по всем закоулкам…. А я же жил через дом, да маленький, незаметный, подкрался поближе и кое-что подслушал…
Что говорили они вовсе не о том, что в магазин привезли, а о соседке напротив, и кто была вторая, разглядел…
Тихонько уполз и никому не говорил…
Но когда та стала уже трещать другим соседям, отозвал в сторону и сказал с угрозой, что всё знаю: когда говорила, кому и что, и сообщу всё соседке напротив, если она не загасит слух, что уже пустила о брате. Сказать, что ошиблась, это другой парень, который тогда тоже стучал на брата, что это он…
Так как брат ему сам похвастался, что он такой же крутой, как он…
А тот был воришка и уже попадался, и вот-вот должно было открыться его новое большое воровство. Так что ему уже всё равно, не отвертится. А вот за то, что сам воришка и всем трепался о брате, за это надо ответить. Принять уж эту вину — ему уже в куче всё равно. Слава главного вора в округе обеспечена, чего он и добивался…
Всё точно так и получилось: за большую кражу его отправили в спец.училище, и маленький слушок не повредил, а брату — спасение…
Это я брата учил, как выбирать друзей. И до той поры, пока я был рядом, это получалось. А когда я уехал учиться на электрика, он сразу связался не с теми людьми, да выпивка — вот и заработал срок. Но братьев не выбирают, поэтому и хотел заехать к нему в лагерь на свиданку, поддержать словом…


ЭКЗАМЕН

Майор сказал, чтоб половина из 15 вышла, остались только, кто уже был готов, а остальные идите, готовьтесь за дверью. Вызвал к себе 3х самых смелых добровольцев, дал им вытянуть по билету, и посадил на первые две парты перед собой, чтоб готовиться…
    А остальным читать свои конспекты на задних партах. Там же был радиокласс маленького радиоцентра из 10 парт. Вроде бы все входили, но он знал, что будет всё равно шумно, да и томить всех часы не хотел…
    Вышли, понятно, самые неготовые трусы, да те, кто хотел посидеть, покурить в курилке…
    У двери никого не осталось, и я мог наблюдать в щелку. У него с собой был какой-то большой сложный прибор, куда он постоянно заносил какие-то сведения. Типа фамилия такой-то и Х, ответы – 1, 2, 3 или 1, Фамилия И, ответы – 1, 2, фамилия О, ответы – 1
    На аккумуляторах, которые садились, и он относил прибор к розетке за спиной, заряжаться…
    Первый, понятно, вышел самый способный парень, со знаменитой фамилий – Юрий Магомаев. Но естественно получил 1, 2, 3, единственный из 15, потом уже – 1, 2, и 1.
    И одного выгнал, что сделал попытку списать…
    А я наблюдал в щелку, вычисляя, когда будут мои билеты…
    Но пришли из курилки солдаты, полезли к двери, и я потерял счёт. Когда в конце дошла очередь до меня, вытащил не 14, 15, 16 билеты, а ошибся – 13, да 13 прошло передо мной…
Майор даже оживился, увидев меня, решил, видимо, спустить три шкуры. Ох, как он меня гонял и массой дополнительных вопросов заманил, но ничего не выходило: на все вопросы отвечал толково…
Тогда он не отстал, сказал: «Расскажи вот этим их вопросы». Но я упёрся, что они всё равно ничего не поймут. Разрешите я им своими словами, как бы в переводе на картошку…
Он разрешил. Ну, я и пошёл рассказывать, и тоже всем 11 человекам, и каждого спрашивал, понял ли? Все кивали головами и даже задавали вопросы, если что недопоняли.    А у него в это время опять стоял прибор на зарядке. Я ему посоветовал, принять экзамен у тех, кто за мной, 1 выгнанный, и один самый трус. Запишите на черновике, потом в свой прибор внесёте, он согласился…
    А когда уже вышли все, я единственный снова зашёл в класс, и попросил осмотреть прибор, он с трудом, но согласился…
    Я его осмотрел со всех сторон, даже и снизу. И увидел его черновик с пометками – 1, 2, 3, напротив фамилий и всё, сказал, что это калькулятор…
    Он даже рассердился, сказал, что он с памятью, потом всё пересмотрит, а записал он так. С тем и уехал. Потом сказали, что никаких оценок не будет – всем зачёт и всё…
    А вот когда я прослужил уже в боевой части 1 месяц, пришли 3 человека из спец.набора. У всех дипломы радиотехникума в Ростове-на-Дону…
    Почувствовал, что земля слегка пошатнулась подо мной. Зашёл к этому майору в закуток, и сказал, что розыгрыш его удался на славу. Даже я купился на память в калькуляторе, которой и не было совсем. А ребята так и вовсе считают, что это какая-то супермашина…
    Он посмеялся, и рассказал, что за 20 лет таких экзаменов, разработал этот сценарий в подробностях. И мог отдыхать, курить, и прикалываться над нами…
    А заодно пока сочинял все эти вопросы. И свою память обновлял, да и заглядывал в учебники, чтобы принимать с толком…
    Я сказал, что его розыгрыш удался на славу, никто кроме меня и не понял…
    И спросил, помнит ли он меня, и за что выбрал в радиомеханики?
    Он честно сказал, что выбрал за корочки электрика, а меня он вспомнил только неделю назад. Когда уже возник вопрос о переводе меня в радисты. Отстоял, сказал: пусть побудет с месяц, пока молодые освоятся…
    И ещё расскажу про порядок утренних планёрок, в этом майорском закутке…
    Он сидел на единственной табуретке, перед ним маленький столик и всё. Сержанту разрешалось присесть на угол стеллажа…
    Я должен был стоять у дверей, чуть ли не по стойке смирно.    Прошла неделя, когда майор обнаружил, что я починил все телефоны из этой кучи хлама, что у них накопилась. Мне было разрешено присаживаться в середину стеллажа. Но я не разбирал ни одного слова из того, что они говорят. Ещё через месяц он попросил принести ещё один табурет, сержант пересел на него, а меня пригласили на угол стеллажа. А ещё через месяц он указал мне на табурет, и так три дня подряд.
    И всё, сержант туда больше не садился при этом майоре.
А я завёл тетрадь, и всё подробно записывал в неё: какие задания и планы даются, и чётко следил за исполнением…
    И был поставлен уже не на ефрейторскую, а на сержантскую должность с довольствием 10 р. 80 коп.
    Но в армии всё меняется быстро. Майору пришло предписание ехать в Самарканд, на КП дивизии, на такую же майорскую должность. Правда, я предпринял кое-какие действия, и его перевели с повышением в Чирчик, мотивируя это тем, что только он понимает, когда надо включать запасной уплотнитель телефонных каналов на 300 номеров, чтобы не было «залёта» по связи с Москвой…
    Пришёл на его место новый инженер, ещё капитан, потом прислали ещё одного мл. сержанта, да трое молодых появились, все после радиотехникума…
    Все порядки снова изменились. Сержант вернулся на табурет, за ним новый мл. сержант — на угол стеллажа, а я вроде как должен был находиться у столика стоя, а молодые — вообще у двери стоя…
    Понятно, что я прекратил вести записи: начался бардак и хаос. С меня какой спрос? Я же, стоя, могу прослушать. Вон сержанты сидят, пусть записывают и контролируют исполнение — это их обязанность. А у меня и без ваших указаний масса дел. Да никто же радиорелейную станцию не настраивает, кроме меня…
Пришлось этому капитану всё менять…
    Сперва меня на табурет с тетрадкой, а молодые рядом, чтобы тоже мотали на ус, а сержанты за дверью были, очень недовольные, но быстро смирились…
    Я же быстро разложил всё по полочкам. Я же их полностью избавил от практической службы: всё чиню, молодых учу и привлекаю к работе и изучению всего. Сидите, отдыхайте, «дедушке» положено спать, а мл. сержант загружен заполнением документации, всех этих ежедневных, месячных и квартальных отчётов за инженера…
    Всё, весь распорядок был установлен и оставался таким постоянно. Потом молодых приучил приходить с тетрадкой и всё записывать. И даже перестал приходить на эти планёрки: некогда, мол, загружен работой — именно в это время всегда поступал приказ включить радиорелейную станцию для проверки и настройки. А молодые её накручивали так, что она вообще шла вразнос. Она ещё из-за этих температурных перепадов постоянно расстраивалась. Единственный минус этой ламповой станции Р-400М2…
    Пришлось этому новому инженеру и это моё условие принять. Я же вроде никто, рядовой, да ещё без спецобразования. Очередное кошение под дурака, но все, всё понимали, и им некуда было деваться. Знали уже, что всё будет по-моему…
    Да и мне было интереснее возиться с техникой, а не терять время с ними…
    Я же за это время — сперва ожидания приказа на проверку радиорелейки, а потом и самой планёрки — успевал облазить все углы, до которых никогда не доходили руки: подойти к блокам питания, которые были за рядами приёмников, и просто пройтись с обозрением по тыльной стороне всех стоек с аппаратурой. Туда тоже никогда не ходили и постоянно нарывались на аварии. Где-то автоматы выбьет, где-то разъёмы отойдут…
    Стало довольно заметно, что эти почти ежедневные аварийные вызовы, возникавшие из-за пропадания связи, прекратились…
    Я же никому не говорил, чем я занимаюсь всё это время их планёрок. Но ребята, эти молодые радиомеханики, всё вычислили и начали просить открыть им секрет, что я делаю. Что когда я в радиоцентре — аварий нет, а как уйду куда-нибудь, у них постоянно…
    Пришлось опять помучиться, потрудиться. Лазить с ними повторно каждый раз, но долго не очень-то помогало, всё равно косячили. Всё-таки были специалистами больше по дипломам, чем на деле…
    В конце концов всё это заметил и наш новый начальник. Что я на месте — аварий нет, меня нет — аварии косяком. Да и сержант пронюхал от молодых, что я постоянно проникаю в необычные запретные места, и, конечно, настучал…
Капитан лично пришёл посмотреть, что я делаю. Пришлось показать, что эти запретные места — только для посторонних, да для таких «спецов», как эти сержанты и молодые, а для меня — очень даже доступные…
    Следите за мной, задену ли я что-нибудь из кабелей и разъёмов. И приглядитесь, как я проскальзываю между приёмниками, а где и через них попадаю в эти места, не касаясь ничего…
    Ну, был очень гибким и ловким. Попадал в ограниченное, узкое пространство и двигался там вдоль всего ряда, тоже ничего не касаясь. Подтягивал все разъёмы на приёмниках на место: они под воздействием перепадов температур постоянно отходили, и пропадал контакт. Заодно показал на блоках питания, как я измеряю рукой температуру, и если она высокая, включаю другие приёмники на день, а на ночь — другие; вот и нет в этом ряду аварий…
    Потом повёл его за стойки и там показал ему несколько подобных мест, которые требовали ежедневного контроля. Но попросил: здесь пусть контролируют каждый день, а вот туда, за приёмники, не лазят. А то угробят что-нибудь, уж больно неуклюжие. Лезут чинить одно, но заодно пару мест ломают…
    Пришлось и здесь ему со мной согласиться. Да он уже был в курсе нашего конфликта с мл. сержантом и уже пропускал его стукачество мимо ушей…
    Меня, кстати, за то, что я пробил ему голову чайником, больше ни разу не попрекнул. Даже однажды выскочил из своего помещения, психуя, и сказал, что сам бы ему дал…
    Но потом извинился и просил меня забыть, никому не говорить…
    Конечно, я же всё понимаю: он всю вашу писанину за вас полностью делает. Так что и его поймите, он же скоро с ума сойдёт. Отпускайте его хотя бы в патруль. Пусть парень отойдёт немного от такой службы…
    Такая уж, видимо, натура у меня была — помогать даже врагам. А уж молодые как рады были, что он уходит на целые сутки! Он же их доставал придирками без меня, а тут жили вольно целый день…
    Я же тоже не напрягал их, просил делать только необходимое: качественно произвести утренний осмотр и приборку, и сутки отдыхайте…
    Мл.сержант сходил несколько раз в патруль и от кого-то узнал (да от нашего инженера, наверное). Начал благодарить за помощь. Я сказал: пусть благодарит не меня, а ребят. Они не стали таить, что ты их достаёшь без меня. Вообще их строишь и гнобишь…
    Вот попросили помочь от тебя избавиться. Только по их просьбе я и попросил, их и благодари. Так и не выдал тайну, что и наш инженер хотел ему по голове чайником заехать; здесь я слово сдержал…
А также, раз он так приоткрылся мне, нанёс ему свой удар. Напомнил о нескольких его косяках, которые я исправил и за которые он бы неминуемо лишился присвоения очередного звания, вылетел бы с должности в рядовые, а может быть, и под суд…
И если он не перестанет при построении гнобить молодых, то я легко найду способ убрать его, просто не исправляя косяки…
Он достойно оценил угрозу и больше молодых не гнобил. Это его просто гордыня и власть над людьми глодали…
А косяки были очень серьёзные и вели к выходу из строя очень дорогого оборудования и всего радиоцентра связи надолго.
Как раз напротив нашего помещения, через коридор, была комната с большой выпрямительной станцией. И там же — все рубильники, автоматы и блок питания…
Вот он и накосячил после очередного отключения этой станции: пришёл и в присутствии свидетелей включил её снова…
А у меня в моём помещении напротив окно и дверь были открыты, и вентилятор гнал воздух наружу, в эту 50-градусную жару…
То есть воздух у меня шёл из коридора, чуть прохладнее…
А я, будучи уже опытным электриком, моментально учуял запах и рванулся в это помещение, в которое этот новый командир категорически запретил входить, раз у меня нет диплома…
Но тут уже было не до этого. Надо было спасать радиоцентр, да и я прекрасно понимал, что этот сержант свалит всё на меня. Он пришёл, когда и радисты в своём зале почувствовали запах. Он же пошёл из этого коридора по всем помещениям…
Увидел меня там и начал орать, что это я что-то подстроил. И хотя я показал ему его косяк, и он признал его, но, когда уже на другой день пришёл наш новый начальник, всё свалил на меня. Сказал, что не знает ничего, застал там Тимшина: «Вошёл в ваше отсутствие, в нарушение вашего приказа…»
Но инженер уже был в курсе, кто есть кто, и попросил меня рассказать…
Да нечего там рассказывать: вызвал этих двух свидетелей, показал, КАК он включил…
Они подтвердили: всё так и было. Он что-то нажал, свет загорелся…
Всё-таки я зря недооценивал этого инженера. Он моментально ВСЁ понял, осознав, что всё, что говорит сержант, — неправда.
Отменил все свои дурные приказы в отношении меня и попросил даже и дальше присматривать за этим сержантом, да и за всем радиоцентром…
Да, конечно, присмотрю, это же мой дом. Я же уже официально спал на этом нашем длинном рабочем столе. И мне даже не надо было уносить на день матрас, одеяло и подушку прятать в траву, как остальные…
Разрешили прятать на третьем ярусе стеллажа, в этом майорском закутке…
Сержанту он вообще запретил меня касаться. А также сказал, что проследит, чтоб меня никогда не включали в списки боевых смен. Чтоб не уходил в роту отдыхать, а жил здесь…
Да и сержант после пары таких построений, когда я всегда отвечал: «Слушаюсь, ваше благородие…»
А на приказ не называть его вашим благородием…
Отвечал: «Слушаюсь, ваше благородие. Ой, извините, запамятовал, у меня с памятью плохо…»
Он сразу смекнул, что всегда будет плохо, а через неделю и молодые будут звать его «Ваше благородие», а потом и весь радиоцентр…
Больше он меня не звал, да и я пресёк у молодых так его называть. Всё-таки это был нехороший заряд негатива. И они со мной согласились; если забывались, показывал кулак…
А косяк сержанта был в том, что он полностью неправильно перезапускал выпрямительную станцию. Там надо было сперва убрать всю нагрузку, выключить автоматы и свет во всех помещениях, а потом только включать выпрямительную станцию +24 вольта, которые подавались на корпус телефонной станции вместо заземления. А она стояла на стойках с изоляторами. А потом уже постепенно включать автоматы света и в аппаратном зале радистов, и в других помещениях. То есть свет в коридоре появлялся после радистов, что и было зафиксировано. Но потом через несколько минут он мигнул и пропал. Это тоже никто не заметил, был уже яркий солнечный день. Все окна были вытащены, света было в избытке. Выпрямительная станция пошла в перегрев без нагрузки освещения — ещё бы чуть-чуть, и вспыхнула…
Сержанта бы убрали в рядовые, меня — на его место. Но радиоцентр бы вывели из строя и надолго, а это в мои планы не входило…
Молнией всё просчитал и рванул всё исправлять. Потом подобные истории случались и с другими блоками питания — уже у радистов и другие. И молодые тоже что-нибудь не так делали…
Видимо, и там у меня была роль быть закадровым голосом. Я же всегда после своего отсутствия, в патруль, например, или в другие места, приходил и проверял весь радиоцентр. Так как уже знал: что-нибудь да не так сделают, что и случалось постоянно…
Даже уже спрашивал: «Почему вчера не сделали, и случился залёт?»
«А мы на тебя надеялись, что ты проверку проведёшь, ты же всегда так делал…»
Понял, что нянчиться надо тоже в меру, а то расслабятся и на шею сядут…
Сказал им, что буду проверять непредсказуемо. И не каждый день. Угроза подействовала, стали всё делать правильно, так что я уже и раз в месяц стал лениться проверять.
    Ребята потихоньку учились, уже появились первые пёрышки, но до полного оперения было ещё далеко. Хотя взлёта, как у той курицы, не получалось…
Поэтому и старались, чтобы все места прохождения службы дублировались. Вот и меня сперва оставили дублёром, а потом оказался основным…
Блок питания этой выпрямительной станции был рассчитан на такую полную нагрузку вместе с освещением. А если выбивало автоматы освещения — а их всегда выбивало через несколько минут — то блок питания начинал греться, что и случилось. Там в конце уже вообще стояла невыносимая вонь, а надо было ещё и ручки крутить, выводя постепенно на одном вольтметре +24, а на другом, для освещения, — 220 В.
Когда всё закончилось, инженер завёл меня в своё помещение, сержантов выгнал. Сказал, чтобы я открыл, кто нарушил его второй приказ: не только не подпускать меня к выпрямительной станции и генератору, и следить, но и не показывать ничего, что и как делать внутри. Пригрозив, что, если покажут, всё равно узнает и накажет. «Так кто? Сержант не мог? Были два радиомеханика, этот намечен в сержанты, он побоится показывать тебе. Остаётся вот этот, его и буду трясти. Он расскажет и будет наказан…»
— Нет, этот сам ничего не умеет, и даже уже несколько раз просил, и показывал ему при вырубании, не хочет учить, сбегает от страха…
Просто я эту станцию знаю в совершенстве, так как майор, что был до вас, учил меня лично. А после нескольких вырубаний и выключений официально запретил сержанту входить туда впереди меня и даже ждать, если я буду далеко…
Так как у того сержанта тоже был такой залёт с запахом…
А ещё я попросил инструкции и описание всего этого генератора. Схема выпрямительной станции — простая электротехника. А вот с генератором проблема: у него её не было, а я просил достать…
И майор мне её привёз, сержант читать отказался, сказал, что ему на дембель: «Читай сам». И я её изучил и знаю в совершенстве…
А также знаю, почему вы отдали такой сверхстрогий приказ: не подпускать меня в помещение выпрямительной станции…
У вас на прежнем месте службы, где вы работали инженером как раз по этим станциям, две сгорели. И когда вас переводили сюда, сказали: если сгорит и эта, то вас выгонят из армии…
— Откуда ты это знаешь? Я же никому из солдат и сержантов этого не говорил? Только командиру радиоцентра да лейтенанту при закрытых дверях. Опять прослушка есть?
Он же в курсе был всех этих историй с командиром и замполитом.
    Командир ушёл на пенсию, замполит — ты к нему не пойдёшь выпытывать это. А чем ты подкупил лейтенанта, вы же с ним никогда не пересекались по службе?
    — По службе да, но он был у меня на связи, с женой замполита-то пересекались постоянно…
    — Ну, связь — это ладно, но здесь же другое, просто так он бы не открыл?
    — Просто так да, но он же должен был меня отблагодарить за телефон, что я ему провёл от замполита…
    — Что, снова прослушка?
    — Да нет, двойной тумблер — и всё…
    — Хорошо было с инженером-электротехником разговаривать, сразу всё понял…
    — Ладно, отменяю свой приказ, входи свободно…
    — Нет, вы официально отдайте, с построением, как тогда…
    Новый начальник нормальный оказался, с юмором. Позвонил в роту, строго приказал назавтра всех радиомехаников отправить в тех.здание радиоцентра. Никаких нарядов, патрулей или птицефабрики. И даже того радиомеханика, что всегда оставляли в казарме, в радиоклассе, — и того прислать…
    Явились все в точно назначенное время утром.
    Построил всех, во главе с сержантами.
    Отдал команду: «Смирно!»
    Отдаю приказ: Тимшину можно входить к выпрямителю и генератору…
    А потом уже, когда отдал команду «Вольно», добавил, чтоб входил всегда первым Тимшин, а остальные — за ним. И если он далеко, то пусть ждут, самим не включать. Очередной круг всех моих ситуаций…
    Ребята потом всё никак не могли понять, для чего их собрали так строго, всего на несколько минут? Но я оценил прикол: всё было строго по нотам, как в первый раз…
    А потом он попросил меня вспомнить: «Откуда была привезена инструкция?»
    — Да там есть одна контора в Ташкенте, с которой майор постоянно контактировал. Это кабельщики, он и перфокарты мне оттуда привозил, чтоб я сделал недостающие копии для себя…
    Инженер привёз инструкции и заставил всех выучить, и спрашивал. Кто плохо запомнил — то снова и снова…
    Ребята ворчали, а я смеялся…
    Говорил: вот теперь я спокойно уйду на дембель, что чему-то реально научились. А то страшно боялись включать.
Ну, там и, правда, этот главный автомат при включении бабахал так, что уши закладывало. И прежде, чем включать его, надо было выключить ещё две группы автоматов в разных местах и выкрутить ручки установки напряжения +24 и 220 В до нуля. И только тогда включать этот главный автомат и возбуждать станцию постепенно. А на самом генераторе автоматика вентилятора, и тоже автоматы на каждую фазу…
И если сразу включить главный автомат, не отключив всю нагрузку и возбуждение, то всё вроде включалось, но не совсем. Автомат вентилятора не включался, а значит, начинался перегрев, через несколько минут вырубало автоматы фаз. И всё, генератор переключался на блок питания трансформатора +24 В, и тот начинал работать как электроплитка…
А всё же пропитано лаком, вот от него и запах, и ещё пара минут — и всё вспыхивает. А блок питания стоит под генератором, то горят вместе…
Но если читать инструкцию и выполнять её чётко и грамотно, то всё легко и просто: 2-3 минуты — и всё опять работает отлично…
Вот из таких, незначительных для меня мелочей и складывалась вся служба. После этой истории у инженера как открылись глаза: уже только меня и расспрашивал обо всём. Знал, что я знаю всё, пусть даже и не моё, как, вроде, зарядка аккумуляторов…
А их привезли десятки, и не знали, что с ними делать, — лежало на площадке между двумя тех.зданиями больше 30 штук…
Пришлось и здесь не только рассчитать схему, но и собрать, чтоб последовательно, пачками их заряжать…
Стояли пару недель на солнце, а надо-то было пару часов для подключения. И всё, процесс пошёл, 3 дня — и всё готово. Потом ещё привозили партии по 50 штук из других частей, но мотористы уже поняли, как всё надо делать, и справились…
А однажды привезли нестандартные. Я упёрся и сказал, что для таких должна быть не просто своя схема, а что-то ещё, чтоб лучше не лезли, а искали схему по всем частям и организациям…
Нет, не поверили, стали собирать по обычной схеме. Но в последний момент побоялись включать, начали искать…
Там оказалось, что наши выпрямители не годятся, надо свой отдельный генератор с двигателем от трактора «Беларус» — этот сварочный агрегат на колёсах, который и был привезён вместе со схемой, он и был такого двойного назначения…
Не знаю, что это такое, но вот этот дар — всё просчитывать — действовал не только на людей, но и на технику…
Эти примеры же были не единичны, и вроде бы происходили естественно, без всяких значений…
Только вот сейчас начинаю собирать всё в единую картинку…
Да, новый инженер, которому уже присвоили звание майора, был узбек по национальности (по матери), а лицом — чистый японец. Я и звал его за глаза Макимуто, но, когда узнал его как толкового электроинженера, — зауважал…
Он только в радиотехнике сперва был как полный дуб, но очень быстро учился; я даже поразился, с какой быстротой…
Вообще, каюсь, я постоянно прикалывался над этим сперва капитаном, а потом майором…
Заходит однажды ко мне в ЛАЗ (линейно-аппаратный зал), где я и жил, и работал. А я там разложил на столе схему радиоприёмника, стоит блок из приёмника, выпаял потёкший электролитический конденсатор…
Вот майор подходит и спрашивает: «Что нашёл? Где повреждение?»
«Да, вот, — показываю, — катушка индуктивности повредилась, из неё даже видно, что что-то выбилось…»
Он повертел эту деталь да говорит: «Я вижу это повреждение, только я думал, что катушки по-другому выглядят…»
«Эта особая, мини…»
Он повертел эту деталь, говорит: «Она же всё равно повреждённая, я её заберу, попробую привезти тебе новую такую катушку…»
И ушёл. Я — бегом к куче хлама из разных блоков и даже гражданских приёмников. Успел оттуда выпаять несколько похожих мини-катушек, на случай, если он принесёт «конденсатор».
И последовал вызов к этому майору на разборки. Там же у него сидел этот сержант, с которым у меня возник конфликт…
Вот он ему и настучал, что это я так над ним, майором, издеваюсь. Что я такой, никакой субординации. А над прапорщиками — так вообще неделями издеваюсь…
Мстил мне за конфликт…
Майор строго потребовал отчёта…
«Виноват, ошибка вышла, вы же видели, я сидел над блоком с паяльником. Ваш вопрос прослушал, а вопрос “как называется деталь” не разобрал, я же её видел боковым зрением, ответил, что видел». Притащил горсть деталей, где и лежали эти три похожие мини-катушки…
Пришлось даже сержанту признать, что пока не прочитаешь с лупой, не отличишь…
А прикол про прапорщика — так тот вообще из серии «нарочно не придумаешь». Он же был из этих гл. старшин-сверхсрочников. При нас вводили чины прапорщиков, вот он им и стал…
Если пропадала телефонная связь или даже просто так, заходил к нам в ЛАЗ. И с умным видом хватался за телефонную трубку на телефонной станции КВ-24 и что-то там говорил, щёлкая на блоках тумблерами…
Производил на нас, молодых, впечатление, но я же знал, что трубка барахлит. Всегда, когда нужно было переговорить по служебному каналу с другим специалистом, втыкал туда переносной телефон ТА-57, и связь выходила отличная…
Там же в нём электронный усилитель, а эта старинная тяжёлая трубка от ТАИ-47 уже была еле слышащая, динамик даже потёк угольной пылью. Я его выкинул, а потом вытащил оттуда и микрофон. Остался футляр этой трубки да гибкий шнур к ней…
А мы всегда сидели и смотрели на него, чуть не валяясь со смеха. Я даже приказал молодым всегда быть спиной, а то грохнутся. Но все же знали, а кому новому говорили, те из любопытства отворачивали эти крышки микрофона и динамика, чтобы убедиться, так ли это. И однажды одна такая не до конца закрученная крышка упала на пол, и обман открылся…
    Больше этот сверхсрочник к нам не заходил ни разу…. Понимал, что начнём снова прикалываться, ещё что-нибудь придумаем. Там же ещё были штучки и над ним, и подобными ему…
    А майор попросил меня научить и радиосхемы читать, схватывал мгновенно…
    А я взял самую сложную схему: супергетеродин с двойным преобразованием частоты. Здраво рассудив, что если он её поймёт, то все остальные сам расщёлкает, как семечки, а если нет, то и бесполезно учить…
    Ну, пришлось попотеть, пройтись по ней 3 раза, от начала до конца…
    Чётко схватил, что все антенны – это колебательный контур, потом каскады усиления, на выходе, как правило, – фазоинвертор. На вторую схему понадобилось уже 15 минут, а на третью он только взглянул и сказал, что всё понятно, как в букваре…
    Да и военные схемы – они и есть букварь, там же каждая деталь имеет свой номер. Всё ясно разложено по полочкам.
Бери, читай, чини – ну, максимум 30 минут на любую поломку. Всё доступно и легко заменяется, а в гражданской там хаос и бардак. Но там всё дело в объёме, когда всё сводят в кучу, чтоб поменьше места заняло. А на военной технике на объёме не экономят,главное — это надёжность…
    И в военном на стоимости деталей не особо экономят, пусть подороже, но сверхнадёжно. Эти же электролитические конденсаторы были большой редкостью. Это я тогда гражданский приёмник чинил, кто-то из офицеров попросил…

И уже схему следующего приёмника майор читал легко…
    Сразу спрашивал: Где здесь генераторы?
    А их здесь нет, есть кварцевый калибратор и одни каскады усиления…
    И радиодеталями нас просто завалил, были все необходимые, очень хорошо в них стал разбираться…
    А про прикол всё-таки спросил…
    Да, конечно же, прикололся, там и выдумывать ничего не надо было…
    Правда, же не отличал конденсатор от катушки?
    Он посмеялся: Правда…


СЕРЖАНТ

Сержант потом приходил и извинялся, что так поступил. Он очень боялся ошибиться, так как майор по несколько раз в неделю на планёрке напоминал, чтобы следили за Тимшиным и в выпрямительную не пускали…
А майор думал, что у того личная неприязнь ко мне. Про залёты того никто, кроме меня, не узнал…
А я майору объяснил, что это обычная реакция человеческого мозга: если он боится ошибиться, обязательно ошибётся…
Когда возникает экстремальная ситуация и надо действовать с активацией всех рецепторов, они окажутся заблокированы страхом…
И наказывать бесполезно — ещё больше будет бояться. Пускай лучше ещё раз поучится у вас. И молодых заставьте приказом пройти весь цикл без боязни, но под вашим присмотром…
Он их несколько раз так прогнал по кругу, только и слышны были выстрелы того автомата…
А я уже работал с самым сверхсложным прибором для проверки крутизны характеристик радиоламп. А там после таких вырубаний надо было начинать всё сначала, все настройки. Потом, когда они эту забаву продолжили сами, начал гонять их. «Сломаете этот главный автомат», — нет, не поверили, а ведь сломали: отломили эту рукоятку-рычаг с ладонь величиной…
После этого привезли новый, и он уже был нормальный: звук мягкий, за дверями и не слышно…
Пришлось даже, и менять мне его, и под напряжением, а кому ещё это доверишь. Да и не смог бы никто, а у меня же был хороший доармейский опыт электрика.


ШОФЁР

Когда мы вместе с замполитом понаблюдали из-за кустиков за его женой, увидели, что страх из неё ещё не ушёл. Я пошёл в роту, а вот там началось. Шофёр, которому я так много помогал, начал во всю глотку кричать, что мы с замполитом педики, он сам видел, долго наблюдал…
Орал без конца, сошлось много ребят, ничего не понимал, никаких слов — как одержимый стал…
— Ну, так покажи, откуда ты это увидел?
А там вдоль другой дороги этот кустик, за которым мы стояли в наклонку, чтоб его ищущая жена не увидела. Укрыться абсолютно негде, подошли, и ребята это тоже увидели…
Ну, я ему сказал несколько слов: «Могила ты был, могила и остался. Креста только некуда ставить…»
Плюнул и пошёл…
Оглянулся: уже трясут, бить будут и всё…
Вернулся, попросил: «Ребята, не сильно, он обделается. Он патологический трус. А потом побежит жаловаться к новому командиру радиоцентра. Тот тоже одержим борьбой с дедовщиной. Вас из-за этого дерьма посадят…»
— Ладно, не мешай, иди, сильно не будем…
Потом он ко мне подходил, грустный очень…
Спросил: «Били, да сильно?»
— Не очень…
— А надо бы сильно, но нельзя пачкаться…
— Нет, надо было сильнее, так даже обиднее, я попробую исправиться…
Уехал он быстро и неожиданно. Звонок — и через пару часов уехал. Трудно такому будет в жизни. Он же совсем беззащитный от воздействия тёмных сил. А они против тех, кто воздвигает крест, особенно лютые. Мы видели эту его одержимость, когда он так кричал, ничего не хотел понимать…



НАУШНИКИ

В армии, да может и везде у специалистов, и разных категорий людей, есть какое-то стремление к особой отличительной внешности…
Деды, например, всего нашего маленького подразделения все собрали свою новенькую тёмно-зелёную форму и замочили в одном чане с водой с добавлением хлорки…
Наш призыв перестарался: форма сразу стала очень светлой. Чистое «Белое солнце пустыни», да пустыня и начиналась в нескольких километрах от нас…
А у наших радиомехаников была традиция: носить на шее наушники, отличающиеся от наушников простых радистов. То есть новенькие, с блеском, носили сперва радиомеханики, а только потом они переходили к радистам, а меняли их постоянно — 2 пары на 3 месяца. Но старший сержант, старше меня призывом, имел зажиточных родителей…
Каждый месяц получал посылку — ровно 30 пачек сигарет «Наша марка», так как был призван из Ростова-на-Дону…
Так ему послали из дома шикарные наушники, с красивой дугой, полностью закрытые, с выключателем и регулятором. И на все просьбы дать поносить отвечал: «Не заслужили ещё…»
Я уже через полгода потребовал у майора новые, а он даже извинился, что сам хотел мне их выдать, так как видел, что я всё освоил и легко справлялся без сержантов…
А старший сержант, хотя и не ходил почти к радистам, занимался рутинной канцелярской работой за майора. Наушники всё равно не давал…
Мы все гадали, кому он их передаст, не увезёт же домой?
Хотя пред ним старший сержант наушники увёз, но там были супердорогие, заграничные…
И надо отдать должное его честности. У нас же после того разговора по поводу прослушки, а потом и конфликта, не получалось уже тёплых, дружественных отношений…
И хотя мы и обращались друг к другу по имени — я к нему Виктор, а он ко мне Александр, — таких отношений, как с другими, не получалось…
Например, я самого близкого и постоянно находящегося рядом со мной молодого звал Санёк, а он меня — тёзка…
И вот когда он уже вовсю готовился уходить, однажды в присутствии всех снял свои наушники с шеи и повесил на меня со словами: «Ты и носи, заслужил…»
И уже я носил их постоянно, а на все просьбы молодых отвечал: «Не заслужили ещё…»
Что и была чистая правда: очень медленно обучались, всё время косячили…
Но уже где-то за два месяца до дембеля произошло несколько случаев, когда молодой Саня прибегал вперёд меня и устранял неисправность…
Я тогда попросил новоиспечённого мл. сержанта из молодых вызвать другого радиомеханика из роты и сделать построение…
И встать с ними рядом, а я, такой отец-командир, буду производить награждение…
Все встали, никто не поймёт зачем?
Команда: «Смирно!»
И я толкаю речь: «За успешное освоение профессии и за отличное исполнение служебных обязанностей Сане объявляется благодарность!»
Надо отдать должное, он не подкачал, гаркнул во всю глотку: «Служу Советскому Союзу!»
А строй стоит, команда же: «Вольно, не было…»
Подхожу к шкафу, достаю эти свои шикарные наушники и торжественно вешаю ему на шею…
Потом уже все снова просили дать поносить их, а он молодец, отвечал: «Не заслужили ещё…»
Но в эти два последних месяца в радиоцентре уже снова вернули всех радистов. Мы же сделали капитальную проверку всего оборудования, и боевая работа закипела…
И уже в конце справлялись все, и Саня начал передавать наушники по смене следующему, а не прятать, как мы делали раньше, подальше в шкаф…
Всё-таки была гордость и за своих соратников, чтобы и они отличались…
Отличия ещё были, например: им всем официально разрешили находиться в этом тех.здании без ремней, с этой неизменной фляжкой с отваром из верблюжьей колючки…
Да и если не было большого начальства. Мы при дежурном старлее вообще ходили в брюках, тапочках, без курточки, в летних кальсонах, которые выглядели как белая рубашка. Сзади только было ярко-синее клеймо с номером нашей части…
Я в них всегда ходил в самоволки за вином. И в магазине всегда становился лицом к людям. А они так и норовили посмотреть, что это у меня такое интересное на спине…
Говорил: «Военная тайна, секрет…»
И только быстро показывал, чтоб не успели запомнить. Мало ли что, вдруг позвонят в часть. Легко же найти, у председателя их совхоза номер командира был…
А я же просчитывал всё, ни об одной самоволке офицеры не узнали…
Пожалуй, единственный практический результат от моего дара: всё просчитывать и предугадывать…
От остального я получал нервотрёпку, а когда и шишки. Но, видимо, так и надо. За правое дело надо пострадать, а от ерунды Господь хранил меня, сам потом поражался…
У меня же таких выходов за пределы части — за виноградом, за орехами, ягодами тутовника, за яблоками, просто купаться — набиралось десятки, и ни единого прокольчика…
Всегда алиби, всегда есть отмазка, так как сумка с телефоном ТА-57 всегда висела через плечо…
Но это же давало и наработку всех этих навыков, просчитывания всех экстремальных ситуаций до мельчайших деталей…
То есть я сейчас отчётливо понимаю, почему Господь поместил меня в то место, на ту должность, в то время, с теми людьми, которые очень нуждались в помощи…
Всё это была подготовка к тому пику, к той встрече с этой девушкой в белоснежном свитере…




СТАРШИЙ СЕРЖАНТ

Сейчас, когда все духовные глаза у меня открылись, я понимаю, почему у меня тогда произошёл конфликт с тогда ещё младшим сержантом, и не получилось дружественных отношений…
Он же для меня, когда я поступил к нему в обучение, был просто недосягаемым кумиром. Такой жилистый крепыш, на турнике мог «солнце» крутить. Бегал по радиоцентру на все вызовы и вроде всё устранял, но, как потом оказалось, не причины, а следствия своих же закладок…
Запретил называть его мл. сержантом, только Виктор, Витя. Сказал, чтобы не спрашивал, брал себе сколько надо сигарет «Наша марка», был с виду просто рубаха-парень…
Но, видимо, страх, что он тогда испытал с прослушкой, не давал ему покоя…
А меня же тогда поставили на сержантскую должность, и я тоже стал получать 10 р. 80 коп.
Вот старшина, под видом того, что мне надо учиться быть дежурным по роте, стал через день ставить меня дневальным…
Кончилось тем, что ему и мой майор, и подполковник запретили вообще больше привлекать меня к дневальству по роте…
Но он взялся за молодых и начал их так тиранить. А у нас после завтрака был развод, и на нём выделялись трое, которые понесут пищу боевой смене в тех.здание.
Вот я и стал сбегать до развода, чтобы трёх молодых отправляли с пищей и их никуда не привлекали. Постоянно же ещё нужен был один человек на птицефабрику…
Да и семь патрулей в месяц для Ташкента тоже требовали людей. А их было в обрез для боевых смен…
Кончилось тем, что старшина нажаловался командиру части, тот вызвал моего мл. сержанта, дал хороший нагоняй за меня…
Мл. сержант злой за старое, да ещё новое добавилось. Пришёл и дал мне сгоряча по лицу…
Потом, правда, когда разобрались, что к чему. Что я за это время, пока сбегал, стал первоклассным мастером по настройке радиорелейной станции и полностью избавил его от этого занятия. Да и другому научился, что надо было делать именно в эти сверхранние часы, а не тогда, когда притащится эта пища: в рюкзаке, в чемодане и в чайниках…
И хоть много раз просил прощения, и я простил. Но всё, табачок врозь: больше я его сигарет не курил…
Да и от него старался держаться подальше, больше с техникой занимался, чем беседами с ним…
Но и сейчас понимаю, что и здесь Господь хранил меня от близкой дружбы с таким человеком…
А он полгода до этого крутил фильмы на экран открытого под небом кинотеатра. А туда приходили дети и жёны офицеров и прапорщиков. К нему, такому спортивному, и приклеилась одна. Вот он и завёл себе любовницу одного старлея…
Он на сутки боевого дежурства — в тех.здании, а она туда же, но через окно к мл. сержанту. И другие такие любовницы из посёлка птицефабрики у него были. И даже приезжала девушка из Ростова-на-Дону…
В общем, классический герой-любовник, да ещё полез в коммунистическую партию…
Спрашиваю: «Вить, а что тебе там надо?»
А он говорит: «Вот приду я домой, меня максимум после кинотехникума поставят старшим киномехаником, вот и вся карьера. А приду сперва становиться на учёт в партком — меня сразу поставят директором кинотеатра».
И другие личные выгоды, замашки у него были. Чтоб избавиться от сержантских сборов, заставлял меня выводить из строя аппаратуру, чтоб его до того, как увезут, успели вызвать обратно в тех.здание.
Правда, один такой случай майор разоблачил, долго стыдил его, тот пообещал больше такого не делать, но крайним тогда получился я…
И таких мелочей ещё было предостаточно. То есть за внешней приличной личностью пряталась совсем другая сущность…
А я был очень привязчивым к людям, вот Господь и обрубал эту привязку таким образом…
Всё, к чему человек привязывается в этом мире вперёд Бога, отрывается у него через боль и кровь. Пусть это будет своё здоровье или ребёнок, деньги или вещи…
Бог – это превыше всего. Он должен быть на первом месте, а всё остальное в этом мире вторично…
Но что я знал тогда о Боге? Вот поочерёдно привязывался то к одному, то к другому, и всё это отнималось…
Привязался к нему, как к другу – отняли, привязался к должности радиста на море – отняли…
Потом уже на каком-то подсознательном уровне, что ли, начал доходить до этого понимания. Даже в своё ещё безбожное время прочитал книгу о диагностике кармы. Со многими выводами из неё и постулатами я согласен.
Особенно глава о земных привязках – полностью согласен. Со многими другими не очень или вообще не приемлю…
А потом, когда уже начал знакомиться с Библией и искра веры, что всё-таки была во мне, стала разгораться, и впервые – именно по молитве этой девушки…
Это я теперь знаю точно, хотя, конечно, молились за меня и мама, и бабушка-староверка. Но сила энергии, исходящей от этой девушки, была просто зашкаливающей…
Я до сих пор вижу эту прослойку света между моими губами и её щекой. Открылось это неземное касание душ. Есть ли ещё такие люди на Земле?
Такое ощущение, что вижу больше оболочки, а чуть мелькнёт, где душа, то её Господь забирает. Она уже дозрела, а мы ещё здесь пыхтим, копошимся во временном и текущем, варимся в этом житейском вареве…
Хотя, я уже понимаю, что каждому своё время и каждый призван для своего делания…
Вот и моё делание — стихи и песни, требуют ещё титанического труда для полного завершения…
Значит, будем идти невзирая ни на какие преграды. Дали талант, надо его преумножить во стократ, чтобы вернуть Господу, помогая спасти хотя бы одну душу…
И тогда, может быть, скажут: «Ты был верный сосуд, получи награду свою обратно…»
И мы споём ещё другую, более возвышенную песнь.
Раз я, не имея музыкального голоса, всё-таки слышу каким-то внутренним чутьём красоту мелодии, значит, это не зря. Значит, это и будет даровано, если смогу дойти и не упасть с этой трудной, ведущей ввысь лестницы…


СЕРЖАНТ РАКЕТЧИКОВ

Я же тогда разыграл этого сержанта тем, что и меня-то берут с собой только для того, чтобы я таскал эту сумку противогазную, как грузовик. Она же тяжеленная: с гвоздями, да молоток с гвоздодёром, да и сам гвоздодёр торчал из сумки…
А вон тот — и показываю на сидящего в отдалении на газоне Саню — он у них самый умный. Он только с дипломатом ходит, в нём очень дорогой прибор, мне даже за ручки подержать не дают…
Вот это, видимо, сработало железно и заставило окончательно поверить. Я же им говорил, что я рукожопый и мне только доверяют носить гвозди, даже не дают их забивать…
Правда, через два дня обман вскрылся, так как к ним приехал их командир с той главной ракетной точки. И они стояли на проходной, а я проходил поодаль…
Саня — впереди с дипломатом, а я, таща эту тяжеленную сумку, да ещё телефон на плече на ремне, и ещё моток провода-«лапши» был на мне навешен…
Сержант и сказал майору, что вон идёт самый тупой у связистов, ему только таскать тяжести позволяют…
Майор долго ржал над ними, понимая, в какой степени я разыграл их…
Потом рассказал, что, по отзыву всех офицеров части, я там самый умный, а вот молодые действительно все рукожопые. Им только этот дипломат доверяют с гвоздями и прочим барахлом, а кому-то даже этого не доверяют…
Когда мы уже шли обратно, они — специально группа из четырёх «дедов» — перехватили меня и попросили показать: правда ли то, что сказал майор?
Пришлось остановиться. Саня открыл свой дипломат, который реально весил очень много. Какого только там железа не было! Там и ножовка по металлу, и небольшая кувалда, болты и гайки, да и все гаечные ключи, и прочее…
А вот медицинская сумка почему не давал им даже прикасаться? Пришлось её нежно, аккуратно снять с плеча, тихонечко опустить. Расстегнуть и так же нежно вынуть сверху телефонный аппарат ТА-57. А вот на дне лежал наш единственный, очень дорогой прибор, который измерял всё: и вольты, и амперы, и сопротивление, и ёмкость…
Сейчас бы сказали, что это простой тестер. А тогда это была единственная дорогая редкость; без неё мы были бы как без рук, ног и глаз…
Вот и не давал прикасаться к сумке: мы же его никогда на вынос не выносили, а тут очень понадобилось — мы же новую АТС подключали на 20 номеров…
Ещё начали расспрашивать, как я по этому телефону звоню: у него же нет номеронабирателя?
Пришлось зайти к ним на проходную и показать этот фокус. Добрый сержант держал зажимы с «крокодильчиками», они были специально сверхслабые, чтоб я мог их лёгким рывком сдёргивать с проводов, когда находился на траверсах столба…
Вот он стоит, держит, все стоят рядом и смотрят, как без номеронабирателя набрать номер…
Говорят номер своей головной части. Я молнией бью морзянку по торчащей плавающей планке, на которую просто ложится любая телефонная трубка, — и всё, связь есть…
Вот про этот трюк я сказал, что это — да, только я могу проделать. Молодых учу уже больше года — не получается. Где-то да ошибутся, как всегда…
Даже не знаю, за сколько дней они уничтожат этот радиоцентр: спалят, взорвут и т. д.
Буду принимать сверхусилия, чтобы за эти два месяца доучить их всему, чтобы спокойно уйти на дембель…
Вроде нереальная вещь, а в конце концов она получилась…
А как яркий заключительный аккорд, дал этому молодому телефон. Сказал: «Очень нежно донеси и положи рядом с сумкой, и тестер выкладывать не надо, сам уложу, и всё…»
Через несколько минут на улице крики, выбегаю: картина маслом…
Рукожопый молодой роняет этот телефон на сумку с прибором. И крышка, где находится наушник, — вдребезги…
Хорошо, что сам телефон не задел прибор, об него только крышка ударилась…
Вот уж действительно: и смех, и слёзы…
Сержант всё сокрушался: «Как же теперь быть-то?»
Да так: сам разбил — сам и добавил себе веса. Там же лёгонькая была, более современная на то время крышка. Была такого же размера, как у ТАИ-43, но та тяжеленная, и в утиле имелась. Вот её и будет дополнительно таскать…
Охи поржали мы потом, все эти два последних месяца. Они же, только увидит кто заходящего меня к ним в казарму, во всю глотку орали: «Всем смирно!» И сами вытягивались по стойке «смирно»…
Приходилось так, на полном серьёзе, давать команду «Вольно», и проходить в комнату комсостава…
Молодёжь так до конца и не понимала, что происходит. Лишь единицы понимали, что это очередной прикол-розыгрыш, уже сообща…
Я же несколько раз заходил к ним с этим дипломатом, в котором лежало уже не железо, а папки с радиосхемами…
Показывал всем дедам, как они работают. Были и толковые ребята, врубались сразу. И понимали: для них и носил, не для сержантов…
Не всем это и дано — видеть не внешние эти линии схем, а несколько «ягодок», узлов радиоприёмника, да вход и выход. Вот и вся радиосхема, просто и примитивно, но дано не всем. А мне — лишний раз потренироваться в объяснениях, в переводе на «картошку».
В двух парнях я разглядел очень большой потенциал. Эти пойдут по этой стезе далеко, даже, наверное, в институт или радиотехникум…
А для остальных — тёмный лес. Просто смотрели, разинув рот, на это внешнее нагромождение линий в схеме, а «ягодки на торте» нет…
Да и главная мудрость философии: каждому своё…Я и сам знаю много областей знаний, через которые мне не дано было переступить…
Для меня, например, эти нотные закорючки, всякие тона и полутона, и прочая лабуда, были верхом мудрости. А кому дарованы знания всего этого — так же просто и примитивно…
Да об этом и сказано в Библии: таланты даёт Бог. Кому один, кому пять, а кому ни одного…
То есть я не ставил себя высоко, отлично понимая, что, как я правильно считал их убогими для военной службы, так и я убогий в других областях…
Все вместе мы сверхубогие в области веры, так как все до единого были ещё слепыми котятами, да большинство такими и останутся до самой смерти…
Их учи — не учи, тащи их, веди за ручку — не поможет; чуть отвернулся — и косяк на Страшный Суд…
Здесь уже каждый за себя, а за другого — только молитва, другого способа нет…
Молитва — просить для них чудо, ибо милость Господа нашего Иисуса Христа неизреченна и сверхнемыслима.
Только чудо — больше ничего…

Вот вроде просто и ясно разложил всё по полочкам, опять 2+2, но вот дано увидеть эту арифметику не всем. Большинство увидит только путаницу линий в этих сюжетах, а несколько вишенок на торте не заметят: подумаешь, кислятина какая-то лежит, и всё…
Да я и не сужу, знаю, что всё — и духовное зрение, и слух — не от нас. Для многих грехи предков, да и свои собственные закрыли этот мир железной стеной.
Но они живут с нами рядом, делят этот сверхкраткий миг нашего странствия на Земле. Тоже для чего-то пришли в этот мир, за своим горем и радостями. Как в любом механизме нужны большие и малые детали, даже малейшие прокладки, эти шайбочки и винтики, так и в нашей жизни у каждого своё предназначение — каждому своё…
А молодые среди этих убогих всё это время заглядывали через дверь, подсматривали, что мы там делаем. А я раскатал очень большую радиосхему и показывал этим двум способным, что всё это нагромождение линий — это не более чем линии в тетрадке по письму для 1-го класса…
И что в этой схеме всего одна буква «А», но несколько раз, больше в ней ничего нет. И они врубались, сами показывали, где я ещё такую букву «А» пропустил… А в конце нас застукал за этим занятием прапорщик. Он уже кое-что знал обо мне, вышли с ним поговорить…
Он спросил, зачем я это им показываю, я же знаю, что они убогие?
Я сказал, что вот для этого одного парня, и другой что-то понимает, но меньше. А для остальных это шоу, это очередной розыгрыш…
Он со мной полностью согласился: эти двое и есть кандидаты в сержанты, а остальные достойны только сожаления, и зачем таких только в армию берут…
Приходится быть им не только отцом-командиром, но и мамочкой…
Как я ему точно поставил диагноз, увидев его всего несколько минут тогда на повороте, где мы ходили «Командой».
Он просил ещё приходить, но уже все дела по связи в округе завершились…
Вернулись все радисты и офицеры с центра УКС, и дел на радиоцентре прибавилось. Надо было завершать обучение ребят, так что эта страничка была перевёрнута…
А сколько ещё их будет, таких, в нашей жизни — неведомо.
А каждую надо прочитать и понять: для чего она, о чём? — прежде чем перевернуть…
А большинство даже не читает, просто глядит, как весь этот мир, и перелистывает дальше…
Кто-то, конечно, видит знакомые буковки в тексте, кто-то даже разбирает отдельные слова или фразы. А вот схватить всё и уловить всю суть — это дано ограниченному числу людей…
Есть, конечно, места, где эти тексты освещаются очень ярко, и даже есть подсказки— это наши православные храмы. Особенно намоленные: там этот неземной свет ощущается даже на физическом уровне…
Но кто сейчас в них идёт? Эта масса убогих видит только внешние атрибуты, позолоту и прочее…
А вот главное для них — череп под крестом — не замечает…
А череп, то есть смерть, — это и есть главное, для чего приходят люди на эту планету…
А вот воскресение в жизнь вечную будет дано только тем, кому будет дано…
Остальное, как бы оно ни казалось значимым на Земле,— в топку…
Хотя, каюсь, тогда ту толпу с майором мы их разыграли с целой постановкой…
Сперва выгрузили почти всё железо ко мне в сумку. Саня шёл впереди и легко помахивал пустым дипломатом, а я, сгорбившись почти до земли, тащил всё барахло за ним…
На одном плече — противогазная сумка с телефоном, на другом — бухта с проводом, а в руке — эта тяжеленная сумка с гвоздями и прочим железом, которую я почти волок по земле…
Здесь даже я сам, если бы стоял рядом с ними, стопроцентно поверил бы, что это идёт дебил, которому только и доверяют таскать эти тяжести…
Значки мои на груди под бухтой не видно, а я даже и ремень с латунной пряжкой в сумку спрятал, чтоб вообще чучело шло…
Вот почему майор и заходился в хохоте три раза: он же всё понял, как я их всех сделал, и всё им потом рассказал…
Не продержался мой секрет три дня. Я на три дня отводил срок, что до сержанта самого дойдёт весь розыгрыш. Там же многое белыми нитками было шито, а вот до него не доходило, но я верил, что он справится…
Он признался, что вроде проблески уже пошли, и он точно бы дошёл к третьему дню, но тут приехал майор, да ещё и дебил тащил такую ношу за молодым. Это хоть кого собьёт с толку…
Я его и успокоил, что и сам бы поверил, пусть не сомневается. А к третьему дню, когда бы до тебя дошло, и добрый сержант тебе всё рассказал. Прости, но уж больно вы там все удобно стояли на проходной: и ты, и майор, и деды. А мы же вообще никуда не спешили, оставалось работы на час с этой проводкой по дому, и всё. Вся работа на день закончена, вот и разыграли всё это шоу…
Саня же всё это время ходил со мной, и всё видел в тот первый раз. Сидя, как и полагается умному, с дипломатом в сторонке, наблюдал этот первый мой спектакль, вот и захотел в нём поучаствовать…
Да он и идею подал. Он же первый у меня ходил, я за ним, чтобы что-нибудь не накосячил: не потерял, не уронил или ещё что…
Вот и взмолился: «Давай разыграем, ну, давай…» Я же понимал, что поступлю с сержантом нечестно, но уступил просьбе друга, да и в том был уверен, что за три дня всё дойдёт…
Да и невозможно же в армии жить без приколов, с ума сойдёшь от этой однообразной жизни, надо же и улыбаться иногда…
Вот уже мы поулыбались потом, как сойдёмся все вместе, вся их контора. Там же все деды наблюдали эти спектакли со стороны или были участниками. Один только первый врубился сразу, но я ему дал знак и попросил молчать три дня, что и другой, добрый сержант, всё знает. Услышав про второго, он согласился: «Не выдам».
А там уже и с майором он ржал, как сивый мерин, держась за живот…
Я же видел, чуть оглядываясь, что он схватился там за живот, заходясь. Но протащил свой груз ещё метров сто и сказал: «Хватит, Саня, побалдел, давай мне дипломат и грузи всё это на себя. Я дал тебе поучаствовать в роли, отрабатывай…»
А он, такой маленький росточком, безропотно взвалил всё это на себя и потащил, спотыкаясь. И так и прошествовали дальше, слыша снова хохот — шоу продолжалось…
Это я дал понять тому солдату, что оценил его выдержку молчать уже целых два дня. Он же уже тогда начинал хвататься за живот. Ну, еле уговорил ради другого сержанта чуть потерпеть. Надо, мол, тому очень помочь, чтоб этот ваш строгий поставил всю вашу контору на уши, но чтоб никто больше не смог сидеть на шее у того во всём несении службы. Чтоб ни у кого даже мысли не возникало взвалить свою работу на него, как с этим подметанием.
Вот эта задумка и получилась полностью. Тот строгий сержант навёл такой порядок, что все боялись в чём-то хоть чуть-чуть огорчить того доброго. Стали добровольно и даже сверхстарательно выполнять свои обязанности, понимая весь контраст: тот, даже не выходя из своей сержантской комнатушки, имел больше порядка в подразделении, чем строгий. Это даже заметил прапорщик и спросил: «Твоя работа?»
Да, пришлось попотеть, но по-другому с этими сержантами и нельзя было поступить — слишком тяжёлый, клинический случай у обоих был. Да клиника полная, это же одна больничка…
Это сейчас все эти события сходятся в одну картинку, а тогда каждая страничка разыгрывалась по-своему. И я же был обычный солдат-срочник, которому, как и всем, хотелось домой к маме: покушать, поспать и выбрать занятие по душе, а не по обязанности…
Недаром всегда говорили, что армия — школа жизни. Вот и я повторюсь: не знаю как, но мне дали её пройти в самом лучшем месте нашей 12-й отдельной армии, на самой лучшей должности, с получением самых лучших знаний. И как радист, и как радиотехник, и, наверное, как психолог…
Сколько же типажей и сколько судеб прошло рядом! Но не просквозило, как у остального мира, а вошло в зацеп, и с помощью меня была изменена вся их жизнь. Да и в меня, видимо, закладывался основательный фундамент на всю жизнь…
И он был заложен не зря: я же уже тогда стал не просто дед, а как бы старик-старец…
Хотя, выглядел сверхюно — это тоже отличительная черта нашего рода: выглядеть моложе своих лет…
И вот только сейчас, после инсульта, всё вернулось на круги своя, и внешний образ стал соответствовать годам…
Но вот внутри я чувствую: я такой же молодой, даже иногда с такими же приколами юноша. Душа человека не стареет, она всегда юная…
Но надо всё-таки дойти и до возраста Христа, к этим 33 годам, что ещё предстоит совершить для завершения этого странствия в этом мире…
А времени, как всегда, в обрез — и у этого мира, и у меня. Не знаю, успею ли?
Буду неустанно просить молитв у всех, кто хоть что-то понял во всех этих историях. Помогите, Христа ради, и вместе дойдём…
Ещё раз: помогите ради Господа нашего Христа распятого. И помогите и себе самим, ища и прося найти дорогу к храму…
Простите и в третий раз, и молитесь и о своих ближних, кто рядом с вами. Только одна молитва и может изменить мир, а без неё всегда хаос, и здесь всё возвращается на круги своя…
И перед тем солдатом с метлой я извинился, сказал: «Прости, я же не знал, что вы такие слабые во всём…»
Даже он сам сказал, что там, в роте, есть и полные дебилы: их, только постоянных 4 человека, допускают стоять по очереди на проходной, а остальных даже из роты не выпускают, так всю службу и просидят в ней…
Да я это и понял, побывав у вас несколько раз. Там же почти полные идиоты присутствуют…
Он это подтвердил: им даже тряпку мыть полы не доверяют…
Короче, там половина была неисправимых, а остальных пытались хоть чему-то научить в жизни. Продолжение коррекционной школы…
Буквально через пару лет прекратили призывать самых полных идиотов, но половину продолжали…
И только вот вроде сейчас стали доходить весточки, что начали проверять по полной программе…
Всё-таки времена и техника, да и всё стало другое. Но вот по жизни гражданской они никуда не исчезли. Вся эта выпущенная на свободу «палата № 6» присутствует везде и во всём…
Раньше она больше группировалась в сельской местности, но сейчас заполнила и города, да ещё и из-за границы пошла косяком…
К чему это приведёт этот мир, в конце концов, когда критическая масса переполнит терпение Божие? И это накопление негатива всего человечества в генотипе прорвётся. Как тот гнойник, что останется только один способ — резать всё начисто, прижигать калёным железом. Другого выхода и способа уже нет, все средства для лечения не помогут, и даже исцеление этой гнили невозможно…
Пусть это сурово и жёстко, но кто понял, о чём это я говорю — о гнилых человеческих душах, — полностью со мной согласится. Что этот мир дозревает до полного уничтожения огнём, никакой потоп уже не поможет. Уничтожить надо всех…
Все воскреснут: кто-то пройдёт отбор в Небесную рать, а кому-то — смерть вторая, в топку…
Жёстко, но клинику уже не исправишь, сколько бы главный добрый Лекарь их ни прикрывал и ни лечил. Они всё равно наступят на те же грабли, а бить в лоб, в котором ничего нужного нет, — без пользы…
Но нам, ещё остающимся на этой многогрешной земле, последним христианам, остаётся принимать этот мир таким, какой он есть…
Молиться в надежде хоть для кого-то на чудо. Да неустанно работать над собой, чтобы стать, наконец, полностью годным сосудом. Что от нас далеко, да и просто невозможно, но невозможное человекам — возможно Богу.
Вот в надежде на это чудо, и чудо в отношении себя, и была сотворена сия книга…
Да простит меня Господь, если я что-то забыл, но здесь нет ни йоты вымысла — всё это правда, одна правда, ничего, кроме правды. Аминь.


ОСОБИСТ

Я же ещё до встречи с особистом вычислил, что, видимо, буду главной его жертвой. Но не понимал зачем. За мной же ничего не было, и взять меня за жабры было не за что…
Потому и подскочил тогда к папке с личными делами, чтоб убедиться. Да, сверху лежали шесть личных дел назначенных в сержанты, дальше — я. Потом личные дела с красивыми, не развязанными ещё с учебки двойными бантиками, которые и не были ни разу развязаны. А наши были завязаны на одиночный бант…
Понял, что пытать будут меня, и поэтому готовился особенно тщательно. Надо было найти место, куда нанести удар, и самому защититься…
Так и оказалось: он ездил в головную часть, допросил там и старшину, и капитана, и майора. Знал обо мне всё, обо всех моих проделках и участии в их личных делах…
И понял, что первоначальный план вскрыть меня, как консервную банку, и вывернуть наизнанку не годится никуда…
Я же перед ним, большим психологом и математиком, был как на ладони. Даже про самоволку знал — от сержанта из учебки — и вычислил, что она была подстроена мной, как и весь перевод на радиоцентр. И что я сдал отлично экзамены и помог друзьям — всё обо мне знал…
Переменил своё решение и решил посоветоваться со мной о дальнейшей службе, которая заходила в тупик…
Но даже близко не хотел говорить со мной о личной жизни и жене. А это — первое, что он сказал, сам не зная почему…
Да всё он знал, это ему его совесть подсказала. А дальше и начало происходить всё, что произошло…
Почему мы сразу нарушили с ним всю субординацию? Он, видя, что она меня напрягает, сказал: «Зови меня по имени и на ты».
Я ещё пару раз ошибся, он мягко поправил. И вот тогда меня и отпустило, и понесло дальше на каком-то сверхвдохновении. Дальше всё просчитывали уже вместе, в мельчайших деталях…
И там, в этих безошибочных построениях всех расчётов, я единственный раз — напомню ещё раз — просчитался…
Это в самом незаметном человеке, с которым и виделся-то не более пяти минут, и поговорили-то ни о чём…
Я просил заменить грязную подменку, а он, душа-человек, выпытал: зачем мне она?
Да главный повар просил заменить, она ему не понравилась, и всё…
А он, оказывается, был такой жилеткой, к которой все ходили поделиться даже своим сокровенным…
Вот он и поинтересовался у нашего старшего сержанта учебки: где, мол, такой-то поймал ещё нарушителя?
Они же там косяками ходили. Так постепенно он стал узнавать о моих отличных результатах в учёбе, обо всех случаях помощи офицерам, да и обо всём, что я вытворял во всей части с электричеством и проектами…
А к старшине из учебки плакаться приходили и наш командир взвода — капитан, и другие командиры взводов. И командир учебной роты — майор, и с ним у меня пересечения были: я же их все косяки подмечал, подсказывал…
То есть особист сразу вычислил этого старшину, а тот и вывалил ему этот массив информации, так как понял, что мне где-то надо помочь. А тот, обладая такой зацепкой — он же великий психолог, — развёл на откровенный разговор и остальных. А младшего сержанта из учебки и разводить не надо было: у него зло на меня крепко засело…
И только где-то через год после учебки до него дошло, что я всё подстроил, когда и до головной части дошли все эти истории, связанные со мной…
Так бы он никогда не допёр. Но молодец, подловил меня в единственном месте, где я не смог от него укрыться в толпе. А он уже стал ст. сержантом…
Вызвал всех с автобуса, как бы на помощь что-то передвинуть. И когда все ушли, быстро вернулся…
А я сидел один, с забинтованной рукой, которая уже снова реально была повреждена до крови. Так что меня на помощь не взяли, как я ни рвался. Этот старший сержант подговорил всех, чтобы меня не брали ни под каким видом. Хватит ему и той руки, что была повреждена у меня в учебке целых два месяца. Он, мол, нас всех там обвёл и сейчас обведёт…
А все же из взвода знали о нашей стычке, почти что драке, тогда после самоволки. Да и с рукой все были в курсе, что я наполовину косил, так что железно оставили и не взяли…
Они потом долго не могли понять, для чего и вызывали на помощь под гору — там же никого не было. И допытывались: о чём мы говорили со старшим сержантом?
Потом кто-то всё-таки допёр, что ст.сержант приходил извиняться наедине…
Ну, не один я там был, там же ещё этот замкомвзвода был — единственный, кто что-то понимал во всех моих построениях и верил каждому моему слову…
Он сказал: «Не лезьте к нему, у них было своё личное дело, вы всё равно не поймёте…»
Половина сразу поняла, а остальные так и не допёрли. От них я отделывался, как всегда, шуточками да сочиняя всякие небылицы. Как всегда, прикалывался, во что некоторые всерьёз и верили…
Сказал, что тот остаётся на сверхсрочную. Но всё-таки отомстил мне за ту стычку, где он, такой джигит-кавказец, трепыхался, как беспомощный мальчишка, в моём железном клинче. Вот этому эта вторая половина, клиническая часть, поверила и успокоилась…
Некоторые хотят услышать что-то своё, родное, понятное только им до глубины души. А всё, что выше и сокровеннее, принимают в штыки. Вот им я и дал услышать то, что ждали, потешил их ожидание…


ХУДОЖНИК

Никто никогда так и не узнал, почему наш капитан, командир учебного взвода, выбрал именно этого человека в художники для своего класса. А потом тот стал вообще освобождённым от всего, стал супернеприкасаемым. Творил свои шедевры в ленинской комнате от души…
У нас же у всех были записные книжки. У кого не было денег купить их, капитан купил на свои и изредка проверял, правильно ли внесено самое важное в учёбе и службе, всё…
И понятное дело, со временем кто-то ронял свою книжку со столика или из кармана. Выпадала, когда военный билет доставал…
То есть потеря, и нахождение книжек, были постоянным явлением…
И однажды владелец книжки не нашёлся: все показывали свои, а эта была как бы своя, личная, чья-то. Там были только имена, адреса и другие сведения, но о владельце не говорило ничего…

Ни почерк, но, самое главное, там везде были такие заголовки и вписаны разные афоризмы печатными буквами, которые были вершиной каллиграфии… Идеальные, с завитками — да я никогда больше таких в жизни не видел, пока не появились компьютеры…
Так как владелец книжки не находился, её положили на угол стола, где сидел капитан. Мол, пусть он и ищет, кто в наш закрытый класс зашёл и выронил, и все успокоились, а на следующей перемене все высыпали из класса и ушли в курилку. Остались только двое дежурных, которые тут же закрыли дверь на ключ изнутри (такое было правило) и начали быстро подметать класс…
Вдруг стук: там парень забыл сигареты взять, курить хочет. Ну, пустили. Он бегом к пачке сигарет на столе, а на бегу незаметно смёл книжку со стола. А я прятался под своим задним столиком, меня быстро обнаружили и прогнали из класса. Но всё, я знал владельца… И потом, сколько ни слышал гаданий, почему художником выбрали именно его, этого не говорил никому…
А также знал, почему капитан выбрал его. Он случайно вынул из кармана всю эту пачку: две записные книжки и военный билет. Одна — которую купил капитан, а другая — личная… Капитана это очень задело: значит, он его обманул, что он такой нищий, что не может купить себе в магазине… Потребовал и вторую: «Что у него там? Мол, наверное, голых девочек хранишь?»
Я просто с задней парты видел выражение его лица и отвисшую челюсть. Он молча вернул книжку, и всё забыли…. А я сразу и вычислил: будет искать, чем взять этого человека за жабры, так как попытки привлечь кого-то из нас к печатанию плакатов уже были. Но этот хитрец изменил свой почерк — как курица лапой. А печатные буквы в книжке, выданной капитаном, были вкривь и вкось, хуже всех в классе… Он ими отбился от капитана легко, а других тот тем или иным способом привлекал. Правда, без особого успеха: везде была серая посредственность…
А тут ему светил уникальный шанс — сразу вырваться в наглядных пособиях далеко вперёд перед остальными взводами. И, видимо, и судьба того, и шанс были даны… Этот парень уронил карабин ночью на пол, когда стоял в карауле у знамени части. А пол был покрытый кафельной плиткой — был грохот, а рядом, за открытой дверью, спал дежурный по части. Сразу и выскочил, и, понятно, донёс всё командиру взвода, чтобы тот сам наказал его за сон в карауле…
Вот под видом кары за этот страшный проступок капитан и взял его железно за жабры. И сколько тот ни кривил буквы, ничему не верил. Тот уже после третьего плаката на обоях понял, что всё — это судьба…
И на глазах всё преобразилось. Никто ничего не мог понять: как он так быстро научился идеально, каллиграфически буквы выводить…
Тот только смеялся, а его же целый месяц запирали в каптёрке до отбоя и сказали, что, если не научится писать, будет так сидеть несколько месяцев, до конца учёбы…
Вот только тогда он сдался, сказал, что весь месяц писал-учился, только нам не показывал, чтоб не смеялись все и поверили…
Только уже в конце службы, когда начались все эти заключительные истории, и мы попали с ним в наряд…
Свежеиспечённые «дедушки» славно отдохнули, «отдедовали» с ним на полную катушку, с приколами весь день, как-то подружились…
Он попросил зайти к нему в его отдельный кабинет в отдельно стоящем здании, где он и творил своё художество. Мол, ещё поболтаем, а то скучно бывает, а всем было запрещено входить к нему…
Он сказал, что повредит свет и меня вызовут, как единственного электрика среди солдат…
Пришлось уступить его настойчивости: «Только, мол, сильно не ломай, а то мне потом и чинить…»
Художник же с клеем в руках вклеил в патрон бумажку, и старшина перепробовал все лампочки, заведомо годные. Но ни одна из них не загоралась. Развёл руками, сказал, что такое только Тимшин может починить. Начал просить меня, пришлось, значит, с трудом уступить, пообещать…
Так что уходил из тех.здания на весь день официально. Крупная, неисправимая поломка, даже старшина не мог разобраться…
Пришёл, там уже и чай, и конфеты готовы, мы и начали чаёвничать да вести разговор…
И он сказал, что он вычислил меня. И даже сейчас знает, почему больше никто не заикнулся об этой записной книжке. И я, в его отсутствие в туалете, сказал всему взводу, что приходил капитан соседнего взвода и забрал книжку — это его личная…
А все знали его плакаты в его классе, что он может писать печатными буквами…
Также художник сказал, что он сперва сильный зуб на меня имел, наверное, целый год, пока здесь творил и не вошёл во вкус. Он же узнал, что это с моей подачи его внесли в этот вторичный список — не в головную часть, а в маленькую точку…
Я же тогда сам пошёл к старшему сержанту и попросил вычеркнуть этого олуха из списка на КП армии, где служить считалось за честь. Мол, он и там что-нибудь уронит. Посмеялись, конечно, но ведь вычеркнули именно его…
А младший сержант, несмотря на мою настойчивую просьбу исключить того парня из списка, сказал: никогда, он достоин, не так, как некоторые.
И сказал об этом капитану, мол, Тимшин собутыльника ищет…
А капитан сразу смекнул: раз Тимшину это нужно, значит, он всё знает про книжку и что-то задумал. И в самом конце, не говоря никому, добавил того в список. И всё, на выход с личными вещами. А нас одели в парадки, а форму, в которой учились, уже застиранную и с заплатками, несли в узелках с личными вещами…
Художник поблагодарил меня за помощь и за то, что всё это время хранил тайну…
Ну и хорошо, и дальше храни. Теперь-то ты видишь, как всё это здорово получилось. Ты же стал просто каллиграфом-профессионалом. А твоё оформление лен.комнаты всё командование приезжало смотреть…
Мы же с твоей помощью стали самым лучшим подразделением в 12-й отдельной армии ПВО по наглядной агитации в лен.комнате…
Вот так и нашей части послужил мой дар: всё замечать, всё копить и, когда надо, применять…
Потом он, уже зная, например, о моём вызове в кочегарку, в гараж или к старшине домой, всегда выходил на крыльцо своего домика и перехватывал меня к себе на чай…. Даже и старшина допёр, что вся поломка была подстроена, и что я и художник чем-то связаны…
Да, конечно, есть и здесь тайна, но я её никому не расскажу…
Художник, правда, перед самым дембелем всем им поведал. Вот уж смеху было, как, мол, он нас тогда провёл, отправив по ложному следу, и ведь молчал же почти два года…
Это же на третьем месяце службы случилось…
Очередную судьбу человека предугадал. Он же после армии в худ. институт собирался поступать. Мол, полный самоучка, и все эти поделки, не без таланта, конечно, но надо учиться…
Конечно, учёба — это наше всё. Мы для неё и в этот мир приходим и учимся всю жизнь. Хотя кто-то прячется под личиной, кто-то косит, кто-то просто катится по течению, как все…
Единицы только начинают взывать к Господу: «Господи, помоги незнанию моему, дай озарение, дай помощи». Мы без Тебя ничто, просто ноли без палочки. Вот им палочку-выручалочку и дают, но их единицы. Но и настоящий жемчуг встречается редко, да и крупный алмаз не везде найдёшь…
Так и в духовном идёт перелопачивание человеческой руды. И находятся, и получают огранку до бриллианта единицы. Часто бывает и брак, если хоть одна грань не так отколется. Самому здесь ничего не огранить и не отшлифовать. Только Господь наш, Христос распятый, и может Своей смертью за нас негодных сделать нас годными…


СЕРЖАНТ УЧЕБКИ

Там, в разговоре, я ему быстро всё разложил по полочкам. Остаюсь в головной части — сливаюсь со всеми, простой серый радист в подземелье, и больше никто…
А тут я элита: аттестованный электрик с допуском, лучший из радиомехаников. Город Ташкент изучил вдоль и поперёк. Знаю все сады и места купания в округе. А скольким людям помог! И до вас же, я знаю, всё это донеслось. Так что это твоя заслуга, что ты, невзирая на протесты старшего сержанта и капитана, вычеркивал меня, несколько раз рвал их списки, составлял свои, что они сдались…
Тем более я же знал об этом противостоянии и шепнул им: если оставите меня на КП, то он меня убьет когда-нибудь. Они и согласились с тобой…
Я, говорит, тоже был удивлён, как они быстро потом согласились. И всё это время что-то подозревал. Тем более никаких слухов о твоих самоволках и пьянках не было. Потом только допёр, что ты меня сделал: я же считался самым крутым знатоком солдатских проделок, этаким самодовольным диктатором, а вас всех считал навозом, подстилкой, ступенькой к очередному званию и отпуску, а оказался полным дебилом…
Да, не ошибся, все, кто уехал тогда от тебя, так считали и считают до сих пор…
Тут и он пришел в шок: что, правда, так?
Только так и никак иначе. Ты же слышал во всех этих историях про меня, что я стою только за правду. Успел дать ему несколько советов стать человеком, и не чморить больше солдат. И он мне твёрдо обещал стать, как тот старший сержант, что у нас был в учебке: справедливым и честным во всём. Тем более пример того у него был, и такой урок-удар от меня он получил, что, уверен, из него стал настоящий замкомвзвода, такой же, как наш прежний…
И это очередной пример, что нельзя ставить крест даже на самом негодяе и дебиле. Они в одночасье становятся другими. Совесть-то в нас никуда не девается, она просто спит, задавленная нашими заморочками: карьерой, выгодой, личной местью и другими греховными страстями…
Все мои проделки в учебке не остались в тайне, и некоторые ребята потом подражали мне. Особенно в этом упорствовал мой земляк из самого областного центра. Но всё оборачивалось проколами и ошибками…
Вот и в последнюю ночь, когда я попросил постоять его на стрёме, пока я делал муляж человека в кровати…. Он решил поступить так же, да и ещё двое; те даже не знали зачем, а этот пошёл за мной к клубу, но не успел. Сидел там и ждал, пока я приду…
    Вот этих троих и поймал мл. сержант, завёл их в разные помещения и запер. А потом периодически приходил, коротая время, и избивал их. Но не ногами, как я очень боялся, а вещевым мешком, со всеми лежащими там атрибутами: фляжкой, ложкой, кружкой и ремнём. Довольно увесистый получался узелок. Вот им и бил до 3-х часов ночи, пока сам не уснул. А их выпустили за 5 минут до подъёма…
    А с меня и волосок не упал. Старший сержант отправил спать, и, видимо, младшему наказал не трогать и не будить.
    Даже плеснул ему кружку вина, чтобы отошёл от стычки со мной, а то он был в бешенстве…
    Кстати, про кружку я и сказал, как бы шутя: «Дайте этому бешеному псу лакнуть, а то он меня загрызёт». Все посмеялись, но ведь плеснули, а двум другим мл. сержантам ни капли не перепало, да и этому тоже бы не налили…
    Его же и сам ст. сержант дубом считал, не раз, даже при нас, орал на него…
    Этот земляк потом будет свидетелем на моей свадьбе. Отработал честно по сценарию, который сотворили и распечатали однокурсницы жены. Но оказался слабаком по спиртному: потом не мог подняться двое суток с печи, куда забрался спать…
    Мы и на природу по насту ушли, толпой гулять по полям да лугам. Весело провели время, катаясь по склону горы и кувыркаясь в сугробах. А он так и лежал, изредка просыпаясь да прося моего брата принести выпить…
    А тот и рад служить в таких случаях — всегда принесёт. Поговорят с полчаса, тот и опять вырубается. Такой вот фрукт оказался, большой любитель халявы…Он и в армии несколько раз падал нам на хвост с другим земляком, не участвуя в складчине. Да и здесь я ему билет на автобус купил, а выпивки и закуски было вдоволь…
Мама два чемодана собрала на свадьбу, всех куриц и бройлеров зарубила, уложила и мяса ещё другого прихватила, много килограммов…
Готовили, правда, всё это школьные повара, а свадьба была в селе жены, в столовой школьного интерната, человек на 50…
Да студенты же, однокурсницы жены, проводили. Очень здорово получилось: сперва на сцене в клубе с пришествием всего села, потом покатали, как полагается, на машине, и сели гулять…
Три дня гуляли, правда, уже в доме жены, а жили все гости по соседям — нас же много прикатило…
Даже и в этом виделся промысел Божий. Мы же перед этим почти год дружили и даже вместе ходили на чужие свадьбы однокурсниц, приглядывались, что и как, и я уже знал, кто будет ведущим и на нашей свадьбе.
И что надо ковать железо, пока горячо, пока не началось организованное гос.распределение по сельским школам…
И здесь всё получилось идеально: так же не бывает, а у нас сошлось просто почти до месяца. Ребёнку ещё не исполнился год, и мы могли выбирать свободно. Мы и выбрали областной город, а не село, да захолустные посёлки, куда уехали остальные…
Это потом всё сложится в ясную картинку, что просто меня вели за шиворот и помогали во всём. А тогда это казалось просто случайным залётом и беременностью…
А мне была оказана такая честь — побыть мореманом: как мог я, моряк, сбежать от девушки и не жениться? Отдал концы — плыви и не стони…
Так и началось наше, сперва не очень весёлое, плавание. Но если уж Господь посылает удачу, то она будет идти и идти за тобой по пятам…
Как-то всё легко устаканилось: и у меня с переменой места работы, и у неё с переменой даже двух мест на третье…
Всё вроде достигло вершин: и профессиональной, и денежной, но это была не моя дорога — не к храму…
Молнией всё рухнуло: умерла дочка, крохотный невинный младенец, красивый, как ангелочек, и всё в этом мире померкло. Не осталось ни к чему радости в этом мире.
Вот в подсознательном поиске этой истинной радости мы и оказались в то время и в том месте, где я и нашёл, наконец, путём проб, ошибок и падений, настоящую дорогу к храму…
К Кресту нашего Господа. И стою перед Ним неустанно, припадая в мольбе: «Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй» …
ОФИЦЕРЫ УЧЕБКИ

После нескольких случаев моей помощи нашему командиру взвода в учебке, а потом и командиру роты — майору, дошла очередь и до двух других командиров взводов, всех капитанов…
Меня почему-то всегда тянуло познавать мир вокруг себя. И я на перемене не лез сразу в курилку, а поднимался на второй этаж и заглядывал в двери, в классы других двух взводов…
В одном месте сидел мрачный, злой капитан, который даже вниз к майору не спускался на переменах в последнее время…
Наорал на меня, сказал, что скажет моему капитану, чтоб наказал, и даже фамилию спросил. Я же не один раз заглядывал…
Я же хотел стоять там хоть полчаса, но больше уже времени не было, приближался ужин. А мы же все были всегда очень голодные, просто сосало под ложечкой. Хватило ровно 13 минут; я же всегда всё засекал по наручным часам, с которыми никогда не расставался…
Я же слышал, да и сам увидел, что ему очень плохо. Сидел злой на всех и на весь взвод. Те уже начали плакаться мне в жилетку, просить помощи, там же были земляки. Я тоже сперва думал: сорвёт на мне злость, и поможет? Нет, не помогло. Стал ещё злее, я уже и боялся приближаться туда — зашибёт же сразу…
Я просто провоцировал его на ругань. Да я и сам хоть кого бы послал матом далеко, если бы сидел на его месте. Тут к бабке не ходи, а ведь получилось…
Посылал просто в ярости, и разными словами: от них не только своему капитану пойдёшь жаловаться, но и до командира части дойдёшь…. Хотя в конце он меня вычислил, почему я именно три раза и подолгу заглядывал к нему. Я же искал его суть — как помочь? Да и по внешнему виду, да и по опыту понял: у такого есть совесть, толк будет…
А в другом классе я даже успел позаглядывать, и попроникать внутрь, пока все выходили. Короче, там тот капитан меня засёк и поймал. Посадил на допрос: кто и зачем?
Ну, с ним мы быстро поладили, он уже был наслышан обо мне. Попросил несколько советов: и по оформлению класса, и ещё каких-то. Я ему всё расписал как по нотам, и получилось идеально…
И вот тогда у них на совещании двух капитанов и майора обсуждался вопрос: как помочь третьему офицеру, сидящему мрачно наверху?
Пришли к однозначному выводу: не знаем, чем…
Кто-то предложил послать меня. Но когда меня попросили сходить к нему, я категорически отказался…
Сказал, что пусть он сперва согласится, и даже извинится передо мною за то, что так материл меня. Всё, я упёрся: не пойду…
Они три дня ходили, уговаривали его принять меня и извиниться…
А о предстоящем разговоре он не знал. Думал, что это я нажаловался своему капитану, угрожаю пойти и к майору, и к командиру части…
А он сидел в такой мрачной задумчивости, так как должен был поехать на повышение, на майорскую должность. Но жена упёрлась, сказала: «Пока не поеду, езжай один».
Но оставлять её нельзя было: сразу же бежала налево или принимала дома других мужиков. Вот и сидел мрачный, не зная выхода, да его и не было…
Принял он меня, даже стоя спиной, потом как-то повернулся боком и сквозь зубы процедил: «Извини за мат».
Но меня уже понесло: «Нет, садитесь за стол, как в прошлый раз, и извинитесь оттуда, а иначе я не принимаю извинения».
Делать ему было нечего, он сел и процедил оттуда: «Извини».
А я ничего не ответил, просто отвернулся от него спиной и начал разглядывать все наглядные пособия на стене. Правда же, было интересно — я в первый раз глядел с увлечением…
Но вот такой реакции я не ожидал. Он просто подошёл ко мне сзади, упал на плечо головой, плача и прося: «Да прости ты меня, наконец, дурака. Я же машинально сказал, не со злости, а чтобы не мешали думать».
— А о чём думаете?
— Да о своём…
Да, я тоже часто о своём думаю. А давайте вместе о чём-нибудь подумаем?
Я же его успокоил, вытер слёзы и даже чем-то рассмешил. Да и он что-то уже слышал обо мне и понял, что я послан не зря…
Уроки уже закончились, взвод ушёл, и я не спешил…
И мы начали с ним, как бы шутя, размышлять над разными вопросами…
Где-то быстро сходились во мнениях. Где-то упирался он, где-то упирался я…
Человек полностью открылся, и тогда я сказал: чтобы он даже не думал, пусть смело едет на ту должность, а жену оставит дома…
Он даже опять прослезился: «И про жену ты знаешь, какая она сука…»
«Отпустите её, это не ваша судьба. Вы на новом месте, такой умный и красивый, быстро найдёте себе самую лучшую. И проживёте с ней счастливо всю жизнь. Я это вижу и чувствую во всём вашем облике…»
«Вы — самый честный и стыдливый человек, которого я встретил; ещё никто не плакал у меня на плече…»
Разошлись уже друзьями: я его — по имени-отчеству, он меня — Саша…
Всё так и случилось, он написал обо всём в письме. Что нашёл на новом месте женщину, которую полюбил. И у них будет свадьба, приглашал этого майора, который потом приедет к нам на точку с повышением, станет подполковником и всё расскажет о своём друге…
Но про этот случай особисту никто не рассказал, это уже из серии личного. Меня же это не особо касалось, хватало и их рассказов, что всё, что я говорю — верно, и всё, что я делаю, очень нужно людям. И очень убедительно это утверждали…
Вот почему особист всё удивительно точно просчитал…
А капитаны и майор меня тогда пытались затащить в свой кабинет. Но я упёрся: «В туалет хочу, да и ужин уже вот-вот, а я есть хочу, отпустите меня, после выходных расскажу…»
И сбежал от них. А после выходных капитан приехал совсем другим. Повеселел, сказал, что принял за выходные решение ехать. А жена? Да пусть она катится, куда хочет. Это её дело, он её давно разлюбил, сам не знает, зачем держался. И ребёнок-то у неё не от него…
Подумали, что это он сам за выходные придумал. Меня пытались раскрутить, я упёрся: «Это не я. А вот прощение — он молодец, очень искренне попросил. Даже я был поражён, со слезой. Мы просто нашли общий язык, обнаружили общие увлечения, но это наша тайна. Зачем вам знать чужие тайны?»
Они поняли, что я им ничего не расскажу, и отпустили…. Но майор обо всём догадался. Потом, уже служа у нас на точке, как бы между делом, при мне сказал: «Вот получил письмо от друга, зовёт на свадьбу, да разве вырвешься…»
Я прекрасно понял, что сказал он это для меня…
К этому новому майору, а потом и подполковнику, мне не было нужды приближаться и оказывать помощь. У него всё шло нормально, все повышения — в свои сроки. В семье порядок: и с женой, и с детьми…
Так что мы держались друг от друга поодаль. Хотя он и знал обо всём, но личной причины встречаться не было. А просто так я ничего не делал, да и был же мастер уклоняться от встреч…
Он даже пытался благодарности мне объявлять: за гараж, телефоны, кочегарку и за всю электрическую часть. Но я всегда знал, когда будет построение и благодарности. Всегда сбегал в этот день: то в патруль, то на птицефабрику, или просто сказывался больным. У меня же друг там был замкомвзвода, всё шло через него…
Вот уж в чём, а в славе я нуждался меньше всего. Всё старался делать незаметно, как бы между делом, случайно, походя…
Я же потом понял свою главную роль в жизни: быть закадровым голосом…
Когда мы прощались с тем капитаном, он попросил ничего не говорить о нашем разговоре и о том, что он плакал. Я сказал, что не узнает никто и никогда. И вот когда меня затащили в кабинет майора, я начал валять дурака и отнекиваться. И говорить, что хочу в туалет, да и, правда, пустил сперва пару «голубков», как бы случайно, от волнения.
А потом и сильно, так что даже запахло. Говорил, что сейчас наделаю в штаны, и дневальный, который подслушивает за дверью, всем расскажет…
Что у майора в кабинете солдаты обсираются, да и обсикиваются, а лужа сейчас будет…
Они, ещё не веря мне, выглянули за дверь…
Да, дневальный слушал всё у замочной скважины. Вот пострадал парень, даже заревел от боли, получив под глаз… Короче, капитаны его успокаивали, а майор, видя, что перегибают палку с допросом, да и время построения на ужин подпирало, отпустил…
Тайну эту так никто и не узнал, хотя он, придя к нам в часть, и пытался выведать что-то у меня…
Я упёрся: «Ничего не знаю, говорили об общих увлечениях».
Тайну эту я сохранил, и больше к разговору не возвращались, но утечку майор организовал мастерски. Вызвал меня в кабинет провести местное радио, динамик был спрятан в шкафу. И рассказывал о письме другому офицеру, но чтобы я слышал…
Я даже ляпнул мимоходом, выходя: «Здесь же недалеко, всего три часа на такси, а свадьба такого лучшего друга — это событие…»
И вышел. Ездил ли майор, точно не скажу, всех уже таких сверхмелких деталей и не вспомнишь, да и кто мне будет докладывать? Хотя вру, мне же всё, о чём они говорят, рассказывал лейтенант, но вот не помню всего…
Всё-таки последствия геморрагического инсульта не прошли даром. Какая-то часть нейронных связей оказалась сильно повреждена. Даже удивлён, что эти кусочки всплывают так чётко и ярко, как будто произошли вчера. Хотя я не помню, что делал час назад. Лопается сосуд в мозге, и кровь начинает горячими толчками заполнять череп. И тело всё более и более теряет подвижность, пока не превращается вообще в образ трупа. И только одна душа живёт там своей, особой от тела жизнью. Может даже мыслить, конечно, без того объёма знаний, что есть в мозге, но достаточно, чтобы осознавать своё Я.
Вот эта душа просто кричала к Господу: «Я не готова, я ещё не очистилась, я ещё не совлекла с себя ветхого человека…»
А куда девается ветхое, то есть близкое уже к уничтожению, все знают…
Да и до сих пор клочья этой ветхости ещё свисают на мне. Мы же срослись с этим ветхим, и рвать надо с кровью. Вот кровь и пролилась, невидимая для мира, но очень чувствительная для меня…
Я же встал, воскрес почти от смерти, полностью обновлённый…
Без памяти, кормили с ложечки, постепенно стал ходить, потом выходить на улицу, потом копошиться, после захода солнца, по хозяйству. Первые два года солнца вообще не выносил, только вечером выходил на разминку, поработать в саду…. Вот труд и сад, и вытянули меня из этого мрака и болота, в котором я очутился по грехам своим…
И дар стихосложения вернули, и с новой, обновлённой силой. А главное — обновилась, очистилась душа, а затем очистилось и восстановилось и всё тело…
И начала восстанавливаться память о том, что было давным-давно…
И хотя говорят, что с возрастом это бывает, но так ярко и именно последовательно, как в этой книге, — вряд ли…
Я даже и не буду сортировать, наберу это так, как идёт.
Простите ещё раз за сумбурное изложение, но как дают вспомнить, так и записываю…


СУМКА

    Когда со старшиной радиоцентра наладились такие доверительные отношения, я попросил у него противогазную сумку поновее. Моя уже пришла в ветхость, и цвет поменяла, и заштопанная была во всех углах…
    Старшина посетовал, что сумки нет, но он поищет в других частях. Через неделю привёз пару новых: выбирай. И одну медицинскую, для нашего фельдшера-срочника…
Я сходил с новой, мне не понравилось. Там же несколько минут надо, чтобы всунуть в неё телефон ТА-57, и даже отвёртку и пассатижи не пристроишь…
    Попросил посмотреть медицинскую. Вот она была шикарная, держала форму. Ставлю на пол, а она такая красавица стоит, не падает. Сразу понял: вниз можно ставить наш прибор для всех измерений, а сверху — телефон, и все инструменты из дополнительной сумки…
    Спросил: «Что она не у фельдшера?»
    «Так у него кроме чёрных таблеток с углём ничего нет, а сумка подотчётная, её надо будет потом сдать…»
    А я же был пунктуальным до всяких мелочей, и хранить её мог в шкафу под ключом…
    Я и сказал, что буду следить за ней, как за зеницей ока, даже молодым никогда не дам…
    Старшина не мог отказать мне и доверил…
    Сразу стал другой вид: там же такой очень широкий и удобный ремень, да ещё и регулируется…
    Вид у дедушки стал вполне приличный; вот с этой сумкой я и ходил всё это последнее время. И она была участницей всех событий…
    Там ещё место оставалось и для разных покупок в магазине…
    А в магазин, когда заходил, то покупатели расступались и пропускали меня без очереди. Потому что продавщица всегда говорила, что пришёл боевой специалист, его надо быстрее всех отпустить. Да, а потом уже все женщины части меня узнали, да и местные частично…. А с продавщицей были вообще очень дружественные отношения…
    Я зашёл как-то исправить в магазине свет, а заодно увидел и плотницкую работу, а потом и слесарную. Да разные мелочи, вроде смазки дверей. Везде ей помогал наводить порядок: и в магазине, и на складе…
    Плату, ну, максимум одну конфетку, с трудом брал. Мне нужно было другое. Я собирал разный упаковочный хлам: и бумагу, и обвязку, а главное — детали из пластика…
    Тогда же всё это было сверхредкостью, не этот кошмар пластика, что сейчас…
    Но для наших мини-ремонтов радиоаппаратуры и разных мини-деталей требовался большой выбор всего. Чтобы мы, имея большой набор надфилей, могли выточить нужное сами…
    Так что каждый раз, заходя в магазин, я имел что-то новое, а потом и жёны офицеров что-то приносили, а у нас создавалась рем.база…
    Мы же уже и гражданскую технику стали чинить. Сумку также использовал и для всех покупок в магазине. Мы же уже вовсю чаепития организовывали. Вот за вином она точно не бывала, да и на линию я её брать не давал. Старшина же не забрал и противогазную, а в старой уже носили фрукты: яблоки и виноград…
    Меня же сперва с ней за медбрата принимали, а так как старого все знали — он же 3 раза в неделю ходил за почтой, — думали, что я приехал из Ташкента, из госпиталя, с проверкой; бывали регулярно такие. Вот с нею я заходил попутно и к ракетчикам-соседям…
    А деды или сержант орали во всю глотку: «Рота, смирно!»
    И я следовал в их комнату отдыха. Такой вот камуфляж: вместо авоськи — медицинская сумка, вместо тары под инструмент — дипломат. Такой просторный, с обитыми блестящим металлом углами, и даже увесистый…
    Да, и у сумки был этот недостаток: она тоже кое-что весила, но это компенсировалось широким ремнём…
    Видимо, даже такую мелочь Господь предоставил нам, чтобы все постановки — что с «дебилом», что с заходом к соседям, да и работа с телефонами по всему городку — проходили с её участием…
    Реквизит тоже играет свою огромную роль, да и помогла она здорово: я же мог туда любой набор инструмента и деталей впихнуть…
    А она же была такая чистая и нарядная, что я даже и ремонт в гараже затеял, хотя там не было ни пяди, куда бы её можно было поставить, да и стены такие же — не повесишь…
    Я её на улице, на куске картона ставил. Доставал что нужно из инструмента и ходил чинить. Но потом надоело, и расчистил уголок на столе, потом уже весь стол, так как инструмент было жалко класть в ту грязь…
    Только такая мелочь дала толчок к развитию всех последующих знаковых событий: и с шофёром, и с сержантами-ракетчиками, и с другими людьми…
    То есть если Господь даёт что, то по полной программе.
Я сам даже постоянно поражался, что все нужные, пусть даже мелкие детали, всегда оказывались на своём месте…. И хотя я к настоящему духовному миру ещё не приблизился близко, понимал на подсознательном уровне, что есть что-то над нами, за кадром… Раз всё возникает из ниоткуда и всё получается, даже намного больше…. То есть уже тогда начинали изредка приоткрываться щёлки духовных глаз. Я этим и отшучивался перед ребятами, если у меня спрашивали, как я это всё делаю: «Щелки приоткрылись, а вы — слепые котята…» Все и соглашались с таким диагнозом, и отставали с расспросами…
А это же и была истинная правда: открывались, но ненадолго. Идёт вроде рутина, вдруг ситуация — они снова приоткрываются, и шире…. Понял, что и себя внешнего надо приводить в порядок. Да и весь вид изменился, и отношение к службе: стал реально специалистом во многих областях…. То есть внутреннее преображение было, но незаметное, а вот внешнее — очень.
Меня же не тянуло больше к выпивке, не сидел в курилке с анекдотами…. Приду, поздороваюсь со всеми и сразу за работу. Я же, наверное, там получил какой-то мощный фундамент на всю жизнь… Мы же были обычные пацаны, а с нас был такой сверхспрос: и боевые дежурства, и выполнение любых сверхсложных работ — всё по-серьёзному. Как говорят, не по-детски… Вот это и сыграло ведущую роль во всех событиях и на море… С виду вроде юный морячок, но с такой школой спроса «не по-детски», что другой и за всю жизнь не испытает.
Да и нас же психологически готовили капитально. Два раза, в обед и вечером, ставилась пластинка с гимном страны и звучал приказ: «На охрану воздушных границ нашей Родины — Советского Союза — заступить!» И мы заступали, прекрасно понимая, что кроме нас, простых пацанов, больше никого и нет. Офицеры — это просто статисты-наблюдатели, не больше. Только мы, простые солдаты-срочники, круглые сутки, без перерыва стоим на этом рубеже… Без нас это всё сразу рассыпалось. Связь — это во всех войсках самое главное; без неё любое подразделение — это «слепые котята». А мы были этим связующим звеном к их «маме»… Точно так же происходило и у нас: дивизионы ракетчиков (а их вокруг Ташкента стояло 20 штук.) И так прикрытие всех крупных городов — это «слепые котята», КП дивизии — это их «молодая мама», а КП армии — это «главная мама», которая выкормила тех мам и продолжает кормить. Примерно так же и в духовном мире: все мы — «слепые котята», священники — «мамы», а главная мама всех — любящий Отец Небесный…
Котята массово ползут к обрыву и падают туда. Кого-то мамы-священники успевают оттащить, но они ползут снова и обязательно падают, так как невозможно доглядеть за всеми…
И только тех, кого Господь изберёт, Он Сам оттаскивает за шиворот от этого обрыва и ведёт всю жизнь…
Вот и я: хоть и был слепой, пусть иногда со щелками, неминуемо полз со всей этой массой к обрыву. И всегда чувствовал, что мне помогают — даже пусть и ударами, то по одному, то по другому уху. Будь то болезнь, или удары судьбы, или другое — всё вело к пользе: приползти к маме-церкви и к главному источнику нашей духовной пищи, к Кресту Господа нашего Христа. Аминь.


ЧУДИКИ

Так уж устроен наш мир, что у всех людей без исключения есть свои причуды. И если в обычной жизни о них знают только самые близкие, а порой и никто, то в армии всё по-другому…
Там же всё обнажено: все видят всё, каждую отличительную черту сущности…
Кто-то везде спит: и на занятиях, и на боевом дежурстве, и при любом удобном случае. Кто-то болтун, кто-то храпун, а кто-то обжора и т. д.
А у меня была такая забава: я специально наблюдал за людьми и вёл свой внутренний каталог. У некоторых причуд было несколько, у кого-то по одной; кто-то таил, но я всё равно докапывался — как-то и это открывал Господь…
И вот когда ко мне непрерывным потоком стали подходить солдаты и спрашивать, как я всё это делаю с людьми и техникой, я отвечал, что это моё чудачество, и называл чудачества остальных, и чудачество спрашивающего: «Вот ты, например, сплетник: лезешь во все дырки, у всех всё выведываешь, а потом бежишь и всем рассказываешь. Это же твоё главное занятие и чудачество…
Я тебе, например, завтра расскажу некоторые тайны дедов — ты, конечно, побежишь и всем расскажешь. И тебя будут долго и упорно бить, возможно, ногами…»
Всё как рукой сняло — он просто убегал, завидев меня. Так же я отшивал остальных: «Ты храпун, ты обжора, ты соня. Да я завтра буду ходить и везде вас так называть, и эти клички к вам и приклеятся…»
Тоже безошибочно срабатывало. А умные ребята с такими вопросами не подходили — знали между собой, что это дар неведомый, и достаточно…
Так что внешние волны славы я гасил, мол, очередное чудачество. А они из меня просто сыпались каждый день…
Вот и тот старшина учебки, с которым я виделся-то всего несколько минут, когда просил подменку, а он не дал, послал меня за старшим сержантом. Всё, больше я никогда и ни в чём с ним не пересекался…
А он всю учебку собирал обо мне огромный массив информации от всех сержантов, прапорщика, капитана, причём регулярно — буквально при каждой встрече с ними. Как вот это можно назвать?
И когда узнал при беседе с особистом, что тот собирает все сведения обо мне, — не для того чтобы наказать, а чтобы спросить о помощи по службе, так как знает что-то обо мне, — тот и вывалил этот массив информации. С именами тех, кто тоже много знает обо мне…
Вот так, закадрово, обо мне и шёл весь сбор информации: о некоем неведомом чудике, который мимоходом, прикалываясь, делает что-то с людьми…
Например, чудачество старшины учебки было в том, что он просто притягивал к себе людей, чтобы они поплакали ему в жилетку и попросили совета, а он им его давал…
Вот и меня он просчитал мгновенно: понял, что я умышленно забрёл к нему, а не к каптёрщику за подменкой. Потом из расспросов старшего сержанта он понял, что я всю ночь на посту прикалывался над людьми: сперва над ст. сержантом, потом над главным поваром, потом над прапорщиком, завскладами…
Вот и начал интересоваться очередным приколом, а они же сыпались массово…
Прикол — что по всем дисциплинам отличник…
Прикол — что главный «косильщик» роты, даже санаторий на пару недель себе устроил в медсанчасти…
И с рукой перевязанной ходил два месяца, а повредил её в бане этого старшины. Там же было это невозможно, а я сумел — не подкопаешься. Все стрелки на него перевёл, он и догадался, и стал ещё усерднее расспрашивать…
Я это потом узнал из откровений особиста, когда он полностью раскрылся мне, до всех глубин…
Есть, видимо, какое-то притяжение этих чудиков друг к другу, что ли, по образу и подобию…
Рано или поздно все люди с мозгом математиков выходили на контакт со мной, пусть даже такой, как бы заочный…
Но, видимо, так и надо, чтобы мы были поодаль друг от друга, каждый на своём месте. А рядом долго нам находиться было нельзя: слишком сильная энергетика…
Я даже одно время чуть не ревел: в моём присутствии все двигатели внутреннего сгорания или глохли, или в них лопались кольца…
Просто непрерывная цепь таких событий. Потом постепенно, методом проб и ошибок, понял, что это пробой на внешний мир идёт, потому что стал много грешить, и защита ослабла…
Как только начал приводить всё в норму, нащупал дорогу к храму и пошёл. Пробои во внешний мир прекратились, стал всё меньше и меньше искрить при взаимоотношениях с людьми…
А когда эти приходы в храм стали постоянными, то вообще всё стало налаживаться к лучшему…
А эти пробои энергии пошли и на плоть — тело во многих местах неизлечимо болело…
Но вдруг, почти без лекарств, начались исцеления того или иного органа. А потом вообще стал слышать, что я самый здоровый человек в районе. Да, наверное, так и есть…
После 40 лет я к врачам почти перестал ходить, а после 60 вообще прекратил, и в таблетках не нуждаюсь…
Дочки, правда, подсовывают разные БАДы; принимаю их, чтобы не огорчать…
Знаю, что вся сила в корнях да травах, да в милости Божией. Чем и живу и питаюсь каждый день, неустанно пребывая в посте и молитве…
Ибо это и есть главное занятие души человека, а всё остальное – чудачества. Иногда, конечно, приводящие к тому, что Господь совершает чудо с людьми, с их душами.
Вот помогать совершать это чудо и было даровано мне, но приходилось прятать это под личиной чудачества. Да и постоянно юродствовать, кося под дурака, или хохмя, или просто чудика…
В зависимости от места и обстоятельств. Конечно, мир в большинстве заполнен этой безликой серой массой, как бы мышей, без чудачеств. Но это просто потому, что нам и не дано всё увидеть в миру, в шуме городов…
В деревне это виднее, но там опять главные чудики-математики сбежали давно. И кто там оставался, тоже известно давно. Так что найти теперь настоящего чудика – ещё та проблема; их и раньше были единицы, а остались ли в наше время – не знаю. Давно не контактировал с такими, хотя Интернет вроде есть, но виртуальный контакт – это не то. Он не даёт просчитать человека насквозь духовным рентгеном…
Так даёт снимок внешний, а негатив-позитив плёнки скрыт. Да это, наверное, и к лучшему. Господь Сам расставит нужных людей у нужных амбразур или в проломах на стене. И они незаметно, но стоят, ограждая этот мир своей молитвой…
Молитвами таких людей и стоит земля Русская, и будет стоять до конца. Так как эти люди не уйдут со своего поста до самой смерти. Праведниками будет стоять Россия…
Я ещё, наверное, не совсем праведник, остатки ветхой личины ещё висят клочьями на мне. И окончательно очистить меня может только ваша молитва – тех, кто хоть чуть-чуть понял, о чём вся эта книга…




ЧЕЛОВЕК-НЕВИДИМКА

Главное предназначение нашего отдельного отряда связи состояло в том, чтобы она была всегда. Поэтому шло круглосуточное боевое дежурство, с постоянной сменой боевых расчётов.
И торжественное построение личного состава проводилось дважды. В 13 часов 30 минут — гимн Советского Союза, и зачитывалась боевая смена. Сержанты, замкомандиры взводов, в 10 часов их составляли, и вечером, в 20 часов, когда уйдёт очередная вечерняя смена.
И у меня как-то так получалось, что я практически никогда туда не попадал за все два года. Получалось: я в расчёты не попадал, и в роте не числился. И, главное, всех это устраивало.
В роте я никому, кроме старшины, не был нужен, а в тех.здании сперва был один сержант, потом другой, потом молодые. А я, самый нужный, был нужен везде. И в военном городке без меня никак: я же классный электрик, и по телефонной связи мастер…
А в тех.здании так вообще знал всё: и электрику, и радиотехнику, да и моториста выручал, если надо. Знал, что, где запускать и переключать.
Все завидовали, мол, хорошо пристроился. А я отвечал:«Изучи с моё», — и все замолкали. Здесь уже никто, ничего не мог возразить.
Я реально там знал всё, и даже у соседей, на полигоне у ракетчиков, где никогда никто из посторонних не появлялся, заходил свободно, зная все дырки в их заборе. И меня никто не трогал. А у стартовиков-ракетчиков, за 6 км от нас, заходил на их территорию, пролезая через колючую проволоку. Мылся под колонкой и отдыхал, сидя и беседуя с часовым. И это тоже было в порядке вещей. Мог прийти в роту, а мог и остаться где-то: позагорать, покупаться. В любое время за дикими фруктами сходить. А уж людей сколько на этих путях встречалось…
Да у меня эта тяга к перемене мест сохранялась всю жизнь. И если я где чуть-чуть задерживался, становился и там асом своего дела, и тоже наполовину невидимый.
Вроде моей работы потом электриком в жилконторе: показал утром, что я был и читал журнал вызовов, да вечером показаться, что не запился, что живой, да опять в журнал взглянуть.
А где я был — никто не спрашивал. Все знали, что всегда есть железная отмазка. Вроде: «Идёт проверка счётчиков, пойду вечером, днём отдыхал»,— если поймают с заспанным лицом дома.
Комната в малосемейном общежитии была в этом же здании, так что они бегали домой, если поступал срочный вызов.
Но мне это легко сходило с рук, так как электричество и вода в квартиры поступали всегда. Никто по моей вине не оставался на ночь без света, а дом — без воды.
А это ценилось превыше всего: чтоб ни одной жалобы от жильцов не было. А их и не было за эти девять лет работы. А в других домоуправлениях с этим были постоянные проблемы, они никогда и первое место не брали, только мы…
Да я и постоянно домоуправляющей по разным мелочам помогал: то записку кому передать, то о квартплате напомнить — да там много чего набиралось попутного. Я же все свои объекты регулярно, хотя бы раз в месяц, посещал и приводил в идеальный порядок…
Так что электрик на хозяйстве из 1400 квартир вроде есть, и всё отлично работает, а сам редко мелькает…
Но здесь уже влияло и качество работы. Я всегда говорил: «25 лет гарантии…»
Это была моя фишка. Я потом, через годы, узнавал от инженера-электротеплотехника: как там мои объекты?
Гарантия работала…
Но, видимо, командование в армии, а потом и руководство на работе прощали мне мою невидимость. Видели, что всё, что от меня зависит,— работает…
А об их ошибках и просчётах я тоже регулярно всем напоминал, помогая, чем могу, исправлять…
Да, наверное, это они и ценили сильнее всего. Какое-то эхо об этом всё же долетало до меня. Да он и не мог никак утаиться, мой дар: приходить на помощь там, где особенно нужно…
Хотя, встречались потом по жизни и особенно упёртые, до которых не доходило ничего, — видели только внешнюю сторону бытия. Но и это я понимаю ясно: должны же быть на ковчеге судьбы все твари по паре. Они и оказывались всегда на пути. А иначе толком не выучишься, если все типажи людей не пройдут мимо…
В последние годы я уже дошёл до того, что могу неделями работать в своём обширном саду или по хозяйству и не видеть людей, кроме своих ближних, и не нуждаться в этом общении…
Зная их всех насквозь, не вникаю в их жизнь. Так как давно просчитал, кто есть кто, и что их ждёт,— лучше не ломать на этом голову: каждый получает награду свою по заслугам…
Первые годы моего воцерковления ещё пытался и другим открыть глаза, но убедился, что это невозможно. Только с помощью Господа приоткрывается щелка, а дальше — работа над собой, с постом и молитвой…
Да и коллекция типажей в моём багаже накопилась уже достаточная. А здесь повторение — уже не мать учения, а просто горькая участь видеть все эти изъяны и болячки души. У многих уже клиника зашла слишком далеко…
Да и убедился, что спасает нас один Бог. Кого Он захочет, так скрутит в бараний рог, как меня болезнями или ещё чем…
А я просто сосуд, который очень хочет быть годным. И в итоге Господь вывел меня к главному предназначению в жизни — это нести людям Слово, через призму моей душив виде стихов и песен.
И рать их 33 богатырей (столько книг стихов) и дядьки Черномора(первая книга прозы) реально выходит из моря небытия в наш мир, всё больше и больше вырастая в росте, и количестве выходящих. У последних видны только макушки шлемов — они всё ещё пишутся. Средние дополняются, и всё время идёт движение. Дядька Черномор к моменту сотворения сей книги ещё не вышел на берег, но уже показался полностью во весь рост, и верится: скоро выйдет окончательно.
А остальным ещё надо спеть свою песню и дополниться.
Труд неимоверно огромный, гигантский, даже невозможный, но с Богом всё возможно.
А раз Он сказал «А», то даст и возможность сказать «Б» — и так далее, чтобы всё было донесено до людей, до последней йоты. А если что-то не донесётся, то значит, я был негодным сосудом, который надо разбить на черепки.
Вот страх оказаться таким сосудом, и огорчить Господа нашего Христа, и является главной движущей силой моего творчества.
Каждый день творим песни в нейросети, каждый день их загружаем в Интернет, на разные площадки, несём людям.
И видим эхо, идущее от них: пускай редкое, пускай единички, но они есть, эти живые души на этой планете.
А статисты и зомби, которыми скоро станут все, кто принял номера... А они уже невидимо, как воздух, даны всякому.
Все учтены, но здесь всё дело в личном согласии и подписи. А так, если человек в душе не дал согласия, весь их учёт напрасен — они в число зверя не входят.
Это Божий остаток. Видите, куда вывел нас Господь, среди всего этого повествования?
Страх не войти в этот остаток, страх огорчить Господа нашего Христа, страх не познать Премудрость, и должен быть главной движущей силой до самой смерти. Аминь.


ПОЛКОВНИК

    У нас в головной части, на 88-м узле связи, при КП 12-й отдельной армии, был зам.командира части, который курировал не только всю внутреннюю жизнь и распорядок своей части, но и всех точек…
    Такой, знаете, гигант командования — один во всём. Понятно, что перед ним проходили сотни людей, и запомнить какого-то незначительного солдатика на пути невозможно…
А пересечения с ним у меня начались, после двух месяцев службы в учебке. Нас там на переменах выпускали из класса цепочкой, по одному. И мы сразу влетали в такие клетки-зверинцы, обшитые металлической сеткой до потолка и с лавочками по периметру. Строго каждая на 30 человек: 28 солдат и два сержанта…
И всё, выход только если по тяжёлому — то по одному, а потом группами по 3–5 человек, но через интервалы с другими взводами. За 10 минут надо было пропустить всех 90 человек…
Ясное дело, около туалета всегда была толпа курсантов, и пересечения с офицерами. Это вообще был строго офицерский туалет, но нас некуда было девать, да и перемен набиралось всего несколько, вот и разрешали…
Но постоянно получались встречи с офицерами. Те, зная, что у нас всё бегом, стояли и ждали эти 10 минут снаружи. А наши боялись входить туда, если там уже кто-то был внутри…
Я уже не вытерпел этот хаос. И после очередного пересечения с полковником, подождал его на выходе, и предложил такую схему: он звонит командиру роты, тот даёт команду командирам взводов, те избирают самого способного писаря-каллиграфа, и через какое-то время этот художественно расписанный распорядок наших уроков будет доставлен к нему. И пусть он положит его под стекло в комнате отдыха офицеров. И всем будет счастье, ни одного пересечения…
Он, конечно, поинтересовался моей фамилией, и всё так и сделали. Потом ещё было несколько таких пересечений. Вроде зашёл к нему во время дневальства в учебном корпусе, в свою смену отдыха, и попросил газеты. А они лежали в комнате отдыха офицеров примерно 3–4 дня, а потом их выбрасывали в мусор…
Попросил забирать эти газеты в караулку. Он удивился: зачем? Там же и так мало времени для отдыха, никто же не будет читать…
А я расписал ему, что это идеальное средство для чистки оружия. Газеты же прекрасно впитывают конденсат и высушивают оружие, а в конце — уже беленькой тряпочкой для блеска. Он, конечно, разрешил, и ещё было что-то подобное…
А потом у нас же всё было связано с электричеством, требовался строжайший допуск для работы с ним. И если первый год у меня действовал доармейский, то через год службы в радиомеханиках меня одного посадили в нашу машину, и привезли в эту головную часть на экзамен…
А я готов был идеально: те несколько справочников, и книг по технике безопасности знал хорошо. А один, который касался компетенции инженера, или напряжения свыше 1000 вольт, мне сказали не учить — он по нему не спрашивает…
И всё вроде сперва было нормально, хотя, я и видел, что он не по делу придирается, и вяжется ко всякой мелочи…
А потом он вообще начал задавать вопросы из того справочника, что был предназначен для инженера…
И понятно, что с треском меня завалил, но так достал, что я на прощание сказал ему пару фраз, за которые не просто с треском был выгнан, но были и угрозы избить меня, и форму он на мне пытался изорвать. Произошёл очень крупный инцидент…
Уехал грустный, понимая, что вишу на волоске. Я же знал: одно его слово — и меня на пушечный выстрел не подпустят к электричеству, а значит, и ко всей телефонии и радиотехнике…
И был очень удивлён, что мне поставили зачёт, и продлили допуск…
И только уже в самом конце, когда произошли все эти события, и я был признан лучшим всей части: по электричеству, и по телефонной связи, и по радиотехнике. Этот полковник специально приехал к нам, чтобы познакомиться со мной, так как узнал обо всех этих историях с нашими офицерами…
Оказалось, что он прекрасно помнил обо всех наших пересечениях, и извинился за тот экзамен. Он тогда был очень зол на всех за тяжёлые косяки по службе, валил всех на этой проверке, и меня специально завалил, спрашивая компетенцию инженера…
Я даже посмеялся: «А поспрашивайте сейчас, хоть вон из всей той кучи учебников и справочников, даже из тех, что для инженера, — ничего у вас не получится».
Да, он сказал: «Я верю тебе. Я же потом позвонил твоему старому майору, и он мне всё про тебя рассказал. Да и я вспомнил все твои приходы ко мне в учебке, и все проекты, поэтому и поставил «отлично» в допуск… Ты же, наоборот, исправлял все такие косяки, из-за которых я тогда страшно был зол».
Я ещё что-то попросил его для нашей части, поблагодарил за выделение нам достаточного количества денег на изоленту и другое…
Он и это знал, что это я, оказывается, собирал своё досье, которое и выдал тогда особисту…
Это как в некоторых кроссвордах: все связаны со всеми и неразрывно. Вот и вокруг меня тоже, видимо, закрутился такой кроссворд, а я в центре, со многими неизвестными ответами, которые, конечно, знал только один Господь. От Него же все эти пересечения и связи…
Мы же без Него всегда оказываемся в том хаосе, что творился в этом туалете. И кто в него попадёт вовремя, а кто и начнёт что-то делать в брюки — ещё тот вопрос…
Мы же и в духовном так же: кто-то успеет, кто-то обделается.
Да, все уже поняли, что обделается большинство, так как хаос нашей жизни начинает увеличиваться просто катастрофически. И вся эта толпа, что прыгает с ноги на ногу перед храмом, просто не успеет войти и сделать своё большое дело — успеть покаяться перед Крестом, покаяться в своих прегрешениях Господу нашему Христу, и попросить допуск в Царствие Небесное…
Я же пока, когда ехал обратно один в машине (даже не сел с шофёром, а в кузов с брезентовым тентом), размышлял и вычислял. Не допустят к электричеству — это мелочь, полбеды. Не будут посылать и просить выполнять всю эту электрику: и в тех.здании, и в казарме, и во всех других подсобных объектах, и в жилом фонде всего нашего городка…
По телефонии однозначно допуск будет, там небольшие напряжения и токи…
А вот по радиотехнике, в изучении которой вошёл во вкус, там могут и не допустить к обслуживанию. Посадят на одни ремонты с паяльником. Это, конечно, и спокойнее, и во всех отношениях выгоднее. Я же ремонт тогда гражданского оборудования поставил на поток. Но это будет не так интересно, как быть главным во всём и везде…
Вот в таком размышлении и прибыл, немного успокоился: пусть он сколько угодно там не угрожает, без меня они будут как без рук…
Да ещё и с такими же залётами, как я слышал, есть в других местах…
Так что ещё энергичнее взялся за всю службу, и за изучение всей доступной информации по всем параметрам и дисциплинам…
Видимо, и это дало свой толчок — стать по-настоящему знающими разбирающимся во всём специалистом…
Я наверняка, например, не стал бы читать те инструкции и положения, что касались инженера, как это здорово потом помогло всей части: я же всё и требовал выполнять, помогая всему новому командирскому составу точки…
Так что в очередной раз было показано, как всё переворачивается с ног на голову, а потом наоборот…
Вот эти перевороты почти во всех ситуациях идут со мной всю жизнь. А главный наш переворот — родиться из ветхого человека в новую сущность — ещё предстоит сделать. Но здесь это человеку самому невозможно, только если Господь наш Христос поможет. Вот и взываю неустанно: «Господи, помоги…»
Правда, во всей этой истории с экзаменом на допуск был один нюанс, тоже, как я понимаю, от Господа. Меня приняли не в 10 часов, как было назначено, а вообще в 13 часов. То есть у меня было более трёх часов на подготовку…
И подготовился я сверхосновательно. Я попросил списки всех экзаменующихся, что прошли до меня, и кто, как сдал. И начал их обход по всей части. И даже дождался тех, кто пришёл с боевого дежурства…
Опросил всех, что спрашивали, за что завалили. И даже опросил офицера, из-за которого был весь сыр-бор. У него был мощнейший залёт, связанный с нарушением техники безопасности и выводом оборудования из строя…
    Сгорела вся высоковольтная подстанция. Вот на этом вопросе, связанном с ней, он меня и срезал…
    А нам же даже к двери этой подстанции запрещали притрагиваться, не то что входить…
    Вот в конце я и выдал полковнику всё, что накипело. Что он за случайный косяк, который может случиться с каждым, даже с ним, срывает злость на нас, невинных солдатиках…
    Даже одного выгоняют с его места — может, за дело, не знаю. Но остальные-то отличные специалисты. Я расспросил о них всех офицеров…
    А он срывает свою злость на них. Я за них, таких специалистов, полез в драку и привёл его в бешеную ярость…
    А я, наверное, этого и добивался. Я же был последний, срывать злость больше не на ком, значит, он пойдёт и дальше, по всей части яриться…
    Вот и принял весь удар на себя, довёл его до белого каления. Мне понадобилось тогда 30 минут, чтобы он выскочил из-за стола, хотел сразу начать избивать, да я осадил его словом…
    Тогда он заорал: «Убирайся отсюда с треском, пока я не вынес тобой дверь…»
    А дверь там была очень широкая и высокая, из лобового бронелиста для БТР, на шарнирах для этих морозильных камер, как у холодильника «Свияга», только увеличенных. Снаружи и изнутри ещё и обклеенная поролоном. Это же был генеральский кабинет, а за дверью — как бы спец.укрытие для него. Ходила просто легко, без просадок, несмотря на очень большой вес…
    Дверь я закрыл с таким треском, что пошли вокруг неё трещины. И она опять раскрылась, я её снова с треском — посыпалась штукатурка. Она раскрылась и в третий раз, но я уже понял: не надо…
    Полковник стоял спиной ко мне, уперев голову в стену и обхватив себя одной рукой, плечи его содрогались…
    Третий раз закрывал тихо, но, чтобы он понял: я всё видел и пощадил его, за его чувства…
    Вот потому и было грустно, что я еду обратно не на белом коне победителем, как и ждали меня все, а с позором выгнанным…
    Меня потом ст. сержант всё допытывал, как я мог получить «отлично». Когда он, такой самый знаток части, только четвёрку…
    Но я ему сразу, как приехал, сказал, что не сдал. Не смог сразу, трудный вопрос был, и он же сам и виноват. Не дал мне тот справочник читать, отобрал и спрятал…. Да, было такое дело, моя вина. Я пойду к майору просить за тебя, чтобы он уговорил того полковника дать тебе допуск. С угрозой, что у нас без тебя будут залёты, — что и пошёл исполнять…
А я пошёл отдыхать на несколько дней. Я же чуть ли не три недели неустанно корпел над этими книгами, да ещё и текущую боевую работу исполнял…
Хотя я полковника и похвалил за экзамены: за то, что он смог выявить того, кого и надо было выгнать. Тот, по отзывам его сослуживцев, был не просто разгильдяем, но и тупым разгильдяем. Этот точно бы что-нибудь натворил…
Весь экзамен, проверка всего и всех нас — не были напрасны. Брак и все узкие места были выявлены…
Я же обычно говорю быстро, нужные слова сами, как из пулемёта, сыплются, и только люди с математическим умом это понимают и успевают схватить всю суть…
Для остальных это просто болтовня, мимо ушей. Я же просчитывал каким-то образом каждого и каждому вставлял в ухо то, что он и хочет услышать подсознательно…
Вот и полковнику вставил всё. Я же узнал, что первых экзаменуемых он принимал отлично, первому — и отлично с плюсом. Потом нарвался на тупицу и неуча, а тут — залёт офицера…
И пошло: первых — с яростью, в середине — со злобой, потом всё тише, а меня — просто со злостью. Все последние дни видели, что он вроде и тяготится этим, а остановиться не может…
За эти три с лишним часа я же нашёл всех, кроме отличника и неуча. Они и не нужны были. Хватило и нескольких офицеров, что были сопричастны всему происходящему…
Господь просто дал мне всю полноту картины и дал знание, как всё это завершить и исправить к лучшему…
Там же не только эл.техника была замешана во всём, там везде были человеческие души. А в корне лежала душа того человека, в ответственности которого, не по его вине, сгорела та высоковольтная подстанция…

УРОВНИ СЕКРЕТНОСТИ — этот штришок, этот нюанс тоже очень важен для понимания того, что происходило со мной и со всеми вокруг. Я не видел тех секретных документов по этому поводу. Вычислил это по разговорам со всеми офицерами, с которыми сталкивался во всё возрастающем количестве…
Было примерно 6 уровней секретности, и высший, тот я не знаю…. 6-й уровень получали те, кто имел и образование (хотя бы 10 классов), и отличные характеристики, и чистую родословную из рабочих и крестьян, и прочих служащих…
5-ю категорию получали те, у кого близкие родственники не были судимы, не были предателями-полицаями, тоже чтобы очень честные и с чистой анкетой. Это был обычный и достаточный уровень для рядовых и сержантов, их потолок…
4-й уровень — это среднее звено, типа прапорщик, лейтенанты до капитана…
3-й уровень был от майора и выше…
2-й — только у полковников…
1-й в нашей части имели только: замкомандира части (полковник), два майора центра прослушки и, может быть, сам особист, но он особо не лез к технике, не его это была сфера занятий…
А меня же тот полковник стал водить везде. Сначала по наружным объектам, а потом и по всем подземельям. А там уже местами требовался и 1-й уровень допуска…
И он был получен на меня почти сразу по звонку, а потом и по письменному запросу. Там же везде заправлял этот мой старший лейтенант, которого я и продвинул на майорскую должность, сказав, чтобы брался за учёбу, и всю науку, психологию, из всех источников, знал назубок…
Вот его и взяли безоговорочно на ту должность. А потом и на полковничью, а потом и выше в Москве…
А почему я так хорошо знал другие уровни? Я же там, посещая эти объекты, всегда, когда возникал разговор наедине с очередным командиром очередного сектора, всегда спрашивал эти уровни. Чтобы знать, до каких пределов вести разговор. А то, что у меня 1-й, они и так знали. Что я единственный, вместе с полковником, имею допуск на центр УКС. Да ещё и в самые секретные его закрома, о которых они начинали только догадываться, не более…
А закрома там были, как я примерно смог вычислить. Самые сокровенные и напичканные самой совершенной на тот момент техникой…
Даже в Москве, и на западе страны таких центров не было. Были, конечно, и у них центры прослушки, но все разбросанные и небольшие…
А у нас же он где-то в самых тайных кабинетах задумывался. Чтобы слушать весь Ташкент и окружающие города, и военных, и гражданских держать под колпаком…
И я именно попал в это время перемен, когда из одного места прослушки для двух майоров нужно было делать увеличение…
Я же начал с простого: просто предложил из неудачного места одного оператора сделать удобных два. С легкой доступностью ко всем коммуникациям. Чтобы сидел в кресле, и не вставал, и не тянуться на высоту, в неудобные места. Делать переключения на общем пульте, а потом расширил пульт до трех…
Всё это ушло и в органы, и в институт проектировщиков. Там дали добро и попросили еще одно место…
А я его, когда стал разрабатывать, снова сочинил такой же пульт с этим местом и еще двумя. Там опять всё утвердили, а потом и привезли фанерные макеты с одного завода…
А когда пришел приказ увеличить количество мест до 7, я переделал тот первый пульт на просторный для 2 человек, новый на трех человек, а в пустом углу — пульт еще на два места, для коммуникации уже не 150, а еще сотни магнитофонов…
В первую очередь поэтому, да и в придачу уже, наверное, большая папка моих других дел — за мной и был установлен такой строжайший надзор на гражданке…
Сперва автоматически, раз пришло это личное дело из КГБ, со всеми мельчайшими деталями моей службы. А потом и мой старлей-особист стал полковником в Москве. Уже под его постоянной опекой и контролем. Что всегда меня лично контролировал или подполковник, или полковник, как в областном центре…
Отсюда и незаметная, а потом и очень заметная помощь во всем, что я просил для людей, а для меня они делали сами. Зная, что я ни на какую плату или сделку не соглашусь…
Мы же были с ними одинаковы. Я стоял за правду и за людей, со своими методами, и они тоже были на передовом рубеже стояния за правду, тоже своими методами…
И если верхушка власти, включая этих генералов и всех из ЦК, была уже непоправимо гнилая, страна еще держалась вот на таких честных полковниках, и поэтому они так и опекали меня. Потому что прекрасно понимали, что я реально обладаю самым страшным и могучим оружием на Земле, перед которым и ядерное — ничто. Я обладал и владел в совершенстве, даже порою не осознавая этого, самым совершенным и нужным оружием — Словом Правды…
Я произносил его нужному человеку, в нужное время и в самое нужное место, что оно так безотказно и действовало всегда. А нюансы: вроде тихой беседы или крика в ярости — это просто фоновые детали…
Это они прекрасно видели и знали, что, сколько бы они ещё академий ни закончили, не смогут дойти даже до малой величины того дара, что дал Господь и моей столетней бабушке, и мне. А о прадедах я не знаю…
А то, что бабушка видела во мне этот дар, она даже рассказала на той последней исповеди в 100 лет, перед смертью, священнику, которого я потом встречу в ту метель, когда мы будем идти с кладбища, после посещения её могилы…
Сейчас я вспомнил одну такую историю, по которой она меня просчитала. У неё в доме, в центре избы, стоял огромный ткацкий станок с 50 шпульками ниток, на котором ткут половики…
Так вот, на нём не хватало нескольких деталей, и все, кто пытался на нём что-то делать, просто или снова ломали его, или он у них тут же клинил. Вот его и отдали бабушке…
А она, не имея ни одного класса образования, садилась за него, и он у неё работал как часики…
А я стоял рядом и наблюдал. Потом сел — и он у меня тоже заработал. Это же было так просто и гениально, что проще некуда, но никто не понимал и никто повторить не мог…
Там нужно было положить на колени доску и в нужный момент подбросить её вверх, да сбоку пара приставных брусков — их успеть переставить. И знай, нажимай педали да челнок перебрасывай под нитками…
И этот механизм просто, легко и воздушно сам всю работу делал. Надо было только после челнока ещё пройтись по ленте материи уплотнителем. И, работая 5–10 минут, можно было проходить до полуметра половика…
Потом опять работа со шпульками, другая подготовка, регулировка и смазка. В день легко проходилось 2–3 метра. Только успевай клубки ткани нарезать да на челнок потом наматывать…
Вот из таких штрихов да непрерывных вопросов: «А это как, а это что?» — бабушка и вычислила меня, и открыла священнику, что дар перешёл на меня. Я же тогда просто ревел, почему она мне ничего не сказала…
Да всё она мне сказала! Она же готовила себе смену и обо всей жизни рассказывала. И о любви к людям, и о том, что это надо скрывать, прячась под разными личинами, — этому она меня и научила…
А уж какая она была в этом мастерица и шутница — это ещё поискать! Это точно её школа, что я всегда в конце подшучивал, юродствуя…
Всегда в конце, когда провожала гостей, она даже подпрыгивала от радости, приговаривая: «Слава Богу, слава Богу, наконец-то уезжаете! А то я уже гнать вас в три шеи собиралась, до того надоели…»
Вот в таком духе и вариантах у неё было всё: всегда в конце что-нибудь отчебучит. Но перед этим максимально одарит этих гостей, чем может. Это навила, наткала, вырастила за весь год — для людей ничего не жалела, отдавая даже последнее…
Я её даже спрашивал иногда: «Зачем отдала последнее? У нас же не осталось ни огурцов, ни мяса, ни другого…». Она тут же отшучивалась: «Ой, мне не надо, а тебе принесут…»
И, правда: проходил день, два, и ей всего натаскивали родные. Знали уже от гостей, что она выгребла все последние остатки…
Для многих она даже осталась в памяти строгой, высокой, критичной ко всему старухой. Но я-то знал, что это всё маска и она так поступает для пользы этих людей, чтобы они как бы наперекор ей становились ещё добрее и умнее.
Она мою маму вышколила так, что та, всю жизнь испытывая эту сверхстрогость и критику, стала самой доброй — не просто мамой нам с братом, а мамой и для всех родных. Да и все люди, которые её знали, любили её за эту доброту…
Вот так бабушка незаметно действовала на людей, изменяя всех к лучшему, к доброте, к любви…
За это Господь и дал ей эти 100 лет и три месяца в ясном разуме. И дал возможность, не заходя все эти 100 лет в храм, получить перед смертью и соборование, и исповедь…
Вот этому я был реально поражён — такой концовке, о которой нам всем тогда приходилось только мечтать…
Для многих в миру она так и осталась неоткрытой книгой. Да и я только сейчас, когда Господь даёт собрать всю эту мозаику в книгу и раз за разом всё вспомнить, могу сложить всё в единую картину бытия…
И я в памяти многих останусь с той маской, что напяливал всегда: то разгильдяй-школьник, то чуть ли не шпана до армии, бухарик-дембель. После армии — хитрый электрик, ходящий сам по себе по посёлку с видом, будто что-то работает…
А в колхозе так вообще спрятался под личину сторожа, занятого только своей стройкой вокруг дома, своим садом, самогонщика да лентяя…
Хотя, наверное, никто во всём районе не натворил больше моего, а уж тем более — не посадил…
В конце концов нашёл себе занятие по душе и без людей — в увлечении садоводством, и здесь Господь дал все условия достичь неких вершин. Да и я не остановлюсь, продолжу восхождение и в этом росте…
А рост души — это главное занятие человека на Земле, я его тоже не оставлю. Открою вам этот последний уровень секретности, который у всех на виду, но возьмёт его каждый сам: это пост и молитва. Ничего более. Только эти два крыла открывают ту секретную дверь, что ведёт в Царствие Небесное…
А однажды я всё-таки показал этот дар уже более сильно и ясно. Воздействуя на людей и силой слова, и силой поступка. Там из года в год повторялась одна и та же картина, и именно в мой период летом, а не весной или осенью, это я даже расследовал досконально…
    Она же очень любила своих сыновей. Но они были полная противоположность. Если мой отец был просто ласковый телёнок перед ней, и ни в один приезд в отпуск даже ни разу не напился допьяна. И до ругани с женой, или до выпадения в осадок. Такой знаете образцовый сын, который слушает каждое слово мамы…
    То дядя был полной противоположностью. Приезжал такой крутой колхозный бригадир, на лучшей лошади, на лучшей бричке. Чуть ли не с лентами лошадь, сбруя даже была вся парадная. Сам тоже в таком командирском кителе, и медали на груди шли в три ряда, после ряда орденов…
    Этакий крутой командир комбат-капитан, которым он и являлся, пройдя 3 войны. Но понятно, что гордыня и зашкаливала. Приезжал всегда с одной или двумя бутылками водки. И всегда повторялась одна и та же история…
    Выпьет, опьянеет, начнёт всем командовать, и находит коса на камень. Возникает ругань с бабкой, и он вылетает из-за стола с руганью, что ноги больше в доме у неё не будет…
    Уезжал, а через пару недель всё повторялось, объявится, просит прощения, потом выпивка и ругань. И так несколько лет, а что я мог сделать?
    Выглядывал где-нибудь из чулана, боясь его как огня, до того он был крут во гневе. Мог и стакан об пол разбить, и тарелкой грохнуть, да и бабка не отставала. Тоже грохала тарелкой или стаканом…
    Ну, чисто два сапога пара, она же просто передразнивала его. Я же это видел уже ясно, и понимал, что у них идет какая-то непонятная мне война…
    Но, видимо, накопленные знания и дар искали какого-то выхода…
    Я сперва просто подошёл к нему, и попросил больше не приезжать с водкой. А иначе я просто подойду и разобью его бутылку молотком…
    А меня он не догнал, я ему показал, как я умею делать ноги…
    Он же за мной пару кругов успел сделать по двору, хотел достать, но не смог…
    Приехал снова через пару недель, и понятно, с водкой. А я где-то в это время в огороде сидел. У меня уже было железное правило, выпалывать одну или две грядки от сорняков. И только потом иду к друзьям…
    Зашёл, когда они уже выпили больше полбутылки. Просто подошёл и треснул молотком по бутылке, как обещал…
    Но бил щадяще, по горлышку, а если бы разом всю, меня бы тогда дед не простил, а он тоже был большой любитель принять на грудь…
    Стёкла им не помешали, бутылку они допили, но ругани в этот день не было…
В следующий его приезд я встретил его бричку за воротами и показал, чтоб привязывал лошадь к кольцу на улице. Во дворе нечего делать: навалит, а я убирай…
И показал ему молоток: что, если войдёт в дом с бутылкой, не успеет сделать глотка, и полетят дребезги по всему дому. Правда, мне же их и убирать, давай лучше я сразу здесь её разобью?
Из брички он бутылку не достал, уже вполне и серьёзно опасаясь меня…
Но вошёл во двор, а потом припустился за мной. А двор, хотя и большой, но против такого дяди разве устоишь? Где-то на третьем кругу он меня подсёк, повалил…
Начал доставать свой офицерский ремень из брюк, но тут вышла бабка на крыльцо и сказала только его имя…
Он сразу выпустил меня и даже начал оправдываться, что, мол, пошутил. А я тоже пошутил, показал ему снова молоток (бабушка его не видела)…
Все его попойки с руганью прекратились, и, хоть и выпивали потом часто, но там, над столом, где они пили в сенях, всегда на самом видном месте лежал молоток. И он знал, что я разобью всё вдребезги, если он, хоть словом огорчит бабушку, своими выходками…
Вот так совместно мы и сломали его гордыню. Да он же был очень умный, всё отлично понял. И даже как-то поблагодарил меня, что помог ему. А то он уже вразнос шёл, и на подчинённых колхозников так же стал кидаться…
Понятно, что было за что, но всё же люди, все со своими слабостями. Это я ещё совсем пацан, а уже говорил ему, что их руганью не исправишь…
Он потом переедет ближе к матери, в дом напротив, в дом родителей жены. И доживёт до 92 лет, уже не ссорясь с матерью…
И таких мелких, вроде, событий становилось всё больше и больше. А я же ни одного года за всё детство и юность, и послеармейские, и даже уже живя в областном центре 9 лет, не пропустил, чтобы не приехать и не повидаться с бабушкой…
Да и потом, когда переехали наконец из города в эту деревню, при каждом удобном случае шёл к ней чем-нибудь помогать. И всё мотал на ус, как она ведёт себя с людьми, за всем наблюдал, да и любил её сильно…
Всегда даже спорил с мамой, если она говорила что-то против…. Да просто открывал ей глаза на неё, показывал на эти большие сумки со всякой всячиной и говорил: «Посмотри, как она тебя не любит?»
Она же весь год свою мизерную пенсию откладывала, она же всю весну сажала и лето растила. Весь год вязала и ткала, чтобы набить твои сумки. А какие у тебя шали, носки, свитера и прочее? Это же всё её, из её мизерных денег…
Что и до матери, наконец, дошло…
Помню, что тогда довёл её до слёз, но уже были в райцентре, ждали самолёт, и на все её порывы вернуться в деревню говорил: Нет. Сейчас летим. А вот на следующий год сама вези столько подарков…
    Понятно, что бабушка их раздарит дорогим гостям. Но не жалей, она всё поймёт и без твоих извинений. Что ты поняла все её претензии к тебе, чтобы ты стала ещё лучше…
    Ты же меняешься на наших глазах, и ругань твоя с отцом пошла на спад. А скоро и совсем закончится, что и случилось вскоре. Просто жили душа в душу. Мы и свадьбу им на 50-летие отгрохали, с постановкой…
    Я уже опять начал творить свои ещё вирши-стихи. Тогда я целых 7 посвящений в стихах сотворил им и зачитал за столом, где сидели и отец, и этот дядя с женой, да ещё двоюродный брат, и мы с братом, и моя жена…
    И у бабки с дедом было своё пятидесятилетие, но без нас.
Она его потом слепого 16 лет обихаживала, и проводила в последний путь. А ей ещё предстояло долго жить и помогать людям, при яснейшем уме до самой смерти в 100 лет и три месяца…
    Кому дано услышать — услышит и кое-что и в этих историях моих предков, да и во всей секретности нашей жизни. Она же вся шита белыми нитками, но с разными уровнями допуска к тайнам бытия. Аминь.
    Бабушка же умела так великолепно и далеко на всю жизнь просчитывать все шаги. И так искусно всё прятать, что только я и мог вычислять все её комбинации, и то не сразу…
    Да и слова «Дар Господень» мы тогда не знали, как и самого Господа…
    Вроде переезжают мои родители с севера, из ликвидируемого лесного посёлка, опять на родину отца, да опять к бабушке в дом…
    А он отличный для проживания одного человека. И приёма гостей летом абсолютно не годится уже для 3 человек…
    Койку родителей поставили сразу у входа, на виду у всех. А если приезжали мы с женой и ребёнком, то спали уже в амбаре при доме, места уже не было…
    Вот бабушка и стала уговаривать мать перейти работать в колхоз поваром в этой маленькой деревеньке. Мол, бригадир тебе будет во всём помогать: и квартиру даст, и корм для скота, и живность, и дрова, и прочее…
    И не надо будет таскаться за эти 5 км на работу и тащить потом на горбу эти две буханки хлеба и другие продукты для семьи. Это всё тебе привезут в столовую. И выдадут всё по ведомости, всё, что надо…
    А хлеб будет всегда, даже самый горячий. Вот хлебом она подкупилась окончательно…
    Действительно, мама же приходила в то село поздно вечером и брала уже чёрствые остатки. Да ночь проводила няней-воспитателем в школьном интернате. А утром шла домой по грязи, дождю или снегу с метелью…
    Перешла, стала работать. Бригадир с радостью дал им квартиру в пятистенке, рядом со своим домом…
Приобрёл заодно и помощника себе в лице отца. Тот прямо в двух шагах от своего крыльца стал конопатить ему новую баню и в других делах помогать, имея к вечеру и выпивку, и закуску…
Потом предлагал весь пятистенок забрать себе, да мама не согласилась: мол, уже не смогут его отремонтировать…
Лучше, мол, простую половину брускового дома, чтобы и сыну старшему место там нашлось…
Дали и эту хорошую, как бы трёхкомнатную квартиру, а потом и сын, который вернулся к ней, получил и вторую половину. Со своей сожительницей: сперва с одним ребёнком, потом появился второй от свекрови, потом и третья появилась из дома малютки…
Вот мама и обросла пусть чужими, да внуками. Да она их ничем и не отделяла. И они её считали самой родной в мире, но это уже история для своей книги…
А здесь речь всё о той же бабушке, как она всё это гениально провернула. Что кроме меня её никто и не вычислил. И она призналась в этом только на исповеди тому священнику перед смертью. А он промыслом Божиим встретился на том пути, в той метели, чтобы мне всё и рассказать, чтоб не ушло всё это в тайну…
Секретность этому миру нужна, но нужна и правда обо всём — не всем, а тем, кому она дана будет услышать.
Но Господь так безгранично любит всех, и все же нуждаются и в помощи в беде, и в каком-то счастье в жизни. Господь позволяет творить добро и для таких людей…
Которым, вроде, по их уровню мышления и грехам и помогать-то не надо…
Но недаром одна из заповедей, данных Моисею: «Не судите, да не судимы будете».
Вот и простой пример на жизни этой бабушки скажет о многом. Не верь тому, что видишь, да и слышишь: всё может оказаться наоборот. А если даже и так, то для твоей же пользы. Недаром одна из заповедей гласит: «Любите врагов ваших». Враг — это же для пользы и спасения твоей души. И даже он может убить твоё тело, но вот душу поможет спасти…
А без него никак: как-никак проживает и большая часть людей…
А вот бабушка прожила не «никак», а очень достойно свои 100 лет и 3 месяца…
Нам бы столько! Но вот есть такая мысль, что если вдруг что-то изменится в стране и к власти опять придут тёмные силы, то за мной обязательно придут, будь мне, хоть 100 лет, так как Господь показал мне и дал это могучее оружие — Слово…
А вот его враг вынести не сможет и будет всеми способами уничтожать. Но здесь не надо даже быть математиком, чтоб увидеть, что Слово — это и есть вечность, и его никогда не убить. Аминь.
Там, в этой истории с переходом мамы в колхоз, не всё так просто и безоблачно было. Это же с полгода она работала поваром, а потом на полгода переходила работать на маленький телятник, где всё надо было делать вручную…
Сперва потрошить возок сена, что привезёт конюх и свалит на улице. И на себе, на волокуше из верёвки, натаскать на свою группу телят…
Потом наносить им всем горячей воды для пойла, да клетки почистить, да подстелить чистую подстилку. Труд довольно тяжёлый, а для её слабого и больного позвоночника — просто непосильный…
Но тут отец, который находился уже на пенсии, всё ещё считавший себя бравым военным моряком, приходил на помощь…
Таскал всё сено с улицы, да всё пойло. Да помогал не только ей, но и другой напарнице, и так в любую погоду…
Ну, может, несколько раз в году лишку примет на грудь и не сможет…
Но потом втройне отрабатывал, пока маме уже кто-то да помогал. Иногда этот двоюродный брат отца, который работал конюхом, или ещё кто. Все же уже любили повара…
Просто без всякой просьбы мужики вставали из курилки и заходили помочь, зная, что отец выпил и не придёт…
Даже одно время и отцу приходили помогать, да тут уже он проявлял характер…
— Вы что, меня за слабака принимаете? — и отказывался…. Я, слушая эти истории, понимал, что это же наши обычные волны жизни. То вверх, то вниз, то плюс, то минус, то добро, то зло…
А зло тоже, как всегда, показывало свои щупальца, но и убирало их обратно, сокрушаясь их добротой…
А они, при всей их разности, были в этом одинаковые…
Оба не сказали никому в этой жизни ни одного плохого слова…
А я ещё по молодости мог не только каким-нибудь козлом назвать, но и непечатно припечатать. И такое было, пока не дал себе слово, что перестану это делать…
А если этот гад не прекратит, то откушу ему язык, что и делал неоднократно, прикусывая его до боли. Пока не отучил совсем. А так и надо отучать всех паразитов, кусая их до боли — только так и поймут…
Вроде бы про себя, но и про весь мир. Да весь мир внутри каждого человека, у каждого и есть центр вселенной. Ибо без этого «Я» она и не существует…
Вот за это «Я» и бьётся Господь, и в мир пришёл, и был распят — именно за твоё «Я». Осознай это и намотай на ус. Хоть что-то, что здесь успел прочитать в этот краткий миг странствования в этом мире. Аминь.

Мама ещё потом, отработав два года в колхозе и выйдя на пенсию, в сезон посевной и уборочной продолжала работать поваром ещё 7 лет. И даже обучила мою жену. И та, работая 4 года завклубом в период между своим учительством, тоже работала во время уборочной поваром. На луга только не ездила, а маме и туда пришлось поездить: сперва на машине, потом на пароме, потом снова на машине, и только к вечеру обратно…
А там же и жара, и пауты, и комары, и некуда присесть весь день. Как подумаешь, сколько им, людям старших поколений, пришлось вытерпеть? Что наша жизнь при изобилии техники, электричества, воды — просто идиллия какая-то, что ли…
Всё есть, всё в достатке, а тогда, куда ни кинь, везде клин был…
Но и люди были добрее, а сейчас даже не знаю как; да все мы разные — и тогда были, и сейчас…. Только сейчас очень разных больше, но и время такое, а оно и выбирает своих героев. А вот герои, что дойдут до конца и получат то, что назовут вечностью, так как времени уже не будет. Аминь.

Этот дар помогать людям, видимо, перешёл к отцу, а он, не знаю по какой причине, не смог его развить правильно…
А если всё идёт неправильно, значит, там уже поработал лукавый. Да так оно и видно было невооружённым взглядом…
Отец же всем и во всём старался помочь. Идёт, бывало, по улице, видит: кто-то дрова колет, кто-то их таскает в дровяник или что-то строит — и надо помочь…
Всегда, без всяких просьб, подойдёт и поможет. Там, например, уже вся улица наша этим пользовалась: надо же где-то что-то перетащить, где-то что-то поддержать…
Ну и понятно вознаграждение — ковшик браги. А он чуть выпьет — уже вразнос идёт, ему хочется ещё. Начинает чудить по посёлку, всем свою коронную чечёточку показывать, или уже просто взмахами рук и ног танцевать «Яблочко»…
Такая вот широкая и весёлая натура была, а итог закономерен: придёт жена — дом не топлен, коза не кормлена, да всё по дому не сделано. Хотя, нескольким людям успел помочь…
Им же просто стали пользоваться нечестные люди, а кто его оградит, если он сам лез в их объятия, предлагая сперва бескорыстную помощь, а потом выпивая за компанию чарку-другую…
А к чему всё это приводит, все знают прекрасно. Эта трясина всё более и более затягивает человека, и большинство тонут. Кто окончательно спивается, кто и запивается до смерти…
Но Господь отца хранил — может, за его мать, а может, уже за меня. Он путём неплохой встряски по жизни отойдёт, наконец, от этих стаканчиков и дружков…
А потом они вместе с мамой полюбят и песни петь в кругу друзей. И выпивка будет нужна чисто символически, в небольших количествах…
Но всё-таки дар бабушки не сможет в нём развиться в совершенстве…
Был добрым, делом многим помогал. Но вот слова ему не дали — этого не было. За всё в этом мире надо платить…
    Может, и у меня бы это заглохло, попади я тогда сразу в это подземелье КП армии, да в радисты…
    Но Господь же знает всё наперёд, дал мне возможность попасть в самую лучшую точку в 12-й отдельной армии ПВО.
    И рядом с городом, и в садах, и в тепле, и не в казарме. И нужным везде: и внутри, и снаружи части. С максимальной учёбой во всём: и в радиотехнике, и в электротехнике, и в телефонии, и в газовом хозяйстве…
    Этот дар просто пошёл через край и задел всех, кто был вокруг; все же проходили проверку на вшивость вместе со мной…
    И кто-то прошёл, а кто-то и обжёгся. А я уже знал потом, что эти ожоги для многих были очень чувствительными…
    И это не от меня и не за меня, но всё нутро проверялось именно на мне…
    Кто творил зло, тот от зла потом и получал, а кто наоборот — тот становился намного лучше. А таких всё-таки было большинство. И в целом вот за них не стыдно, за всю прожитую жизнь…
    Хотя, за некоторые моменты стыд и есть, но там уже шла клиника. И я был просто проходящей пешкой без слов. Даже не с зацепом, а так — случайное касание этих шаров в хаосе…
    Не более того: у них таких касаний было и будет ещё вагон и маленькая тележка. А мне ещё со своей тележкой выпадет немало касаний, хоть как ни скрывайся я в своём саду…
    Да он же больше и для людей: я же сотни саженцев просто раздариваю людям. А это же тоже касания, да ещё такие долговременные, да в таких количествах…
    Может, и они мне когда-то отзовутся добром. Я же ради добра, из доброты, унаследованной от предков, всё это и творю, и творить буду. Да за этим нас и посылают в этот мир — творить добро. Аминь.

    Но уж так устроен наш мир, что материальное всегда влияет на духовное. И мы, состоящие из плоти, имеем и душу. И вот вокруг этих душ, да и для них, совершаются все наши внешние события. А главное и сокровенное остаётся за кадром почти для всего человечества…
    Мало кому приоткрывается даже маленькая картинка, не говоря уже обо всей картине мироздания…
    Вот мне Господь и давал — пусть краешком взгляда, пусть сквозь щёлку — видеть эти картинки бытия. Что всегда с нами рядом, но невидимы всему окружающему нас миру…
    За что мне дали этот дар? Не знаю. Может, из-за того, что все в наших родах, и отца, и матери, были очень добрыми людьми. Просто самыми добрыми; таких потом встретил всего несколько, больше и не за что….  Вот за эту унаследованную доброту Господь и давал мне всего в этой жизни с преизбытком. А особенный дар был, что Он дал мне и самого лучшего спутника жизни – жену…
ЖЕНА

    Всё когда-то и с чего-то начинается. Вот и я ехал с моря, чтобы забрать брата и быть с ним рядом в посёлке, помогая адаптироваться в мире…
С планом найти и будущую жену. На море найти её было нереально: и денег мало, и квартирный вопрос, и долгие отсутствия…
План был, но вот избранниц даже близко в окружающем мире не просматривалось — всё не то…
Однозначно пришёл к выводу, что она должна быть умной, как учитель или главбух. С этим и отбыл из посёлка учиться на киномеханика. И не на простого, а на все киноаппараты СССР.
И вот там, где-то в начале учёбы, в октябре, друзья по комнате организовали вечеринку в честь чьего-то дня рождения на квартире одной землячки, с приглашением других землячек. И мы пошли всей комнатой, да соседей парочку прихватили…
А так как тех землячек не хватало до семи, они прихватили ещё двух студенток 3-го курса пединститута, которые жили с одной из них на съёмной квартире.
Девушки скинулись на закуску, мы — на цветы, подарок и немного красного вина. И вот такая студенческая молодёжная вечеринка началась…
Как-то все так сели, что у всех совпадали типажи и пары напротив. Красивый сел напротив красивой. Умница — напротив нашего умника; они и вели вечеринку…
Я сидел в середине, напротив меня — не красавица, но и не дурнушка, самая спокойная из них. Дальше сидели земляки напротив своих землячек…
Ну и танцевать под пластинку выходили в таком же порядке. Не танцевать же мне с длинной, или слишком кудрявой и жгучей…
И за несколько танцев мы уже так разговорились и подружились, что я уже обнял её и не отпускал потом, и никому не давал с ней танцевать…
А я же был тогда у них самый авторитетный: этакий матёрый морячок, всегда тельняшка виднеется в вырезе рубахи, а они все — после 10-го класса школы…
Через пару дней заявился к этой девушке на квартиру, вызвал погулять по городу. Стояла золотая осень, и было классно пошататься по этим аллеям с жёлтой листвой…
Вот такие весёлые прогулки продолжались всю осень, а когда начались снегопады, мы перешли на посещение кинотеатров. Выбирали новые и лучшие, а потом и другие. За неделю успевали все новинки пересмотреть…
А когда уже начались сильные морозы и все эти толпы гуляющих ринулись в кинотеатры, билеты достать стало просто невозможно: везде были огромные очереди. И не факт, что что-то достанется. Тем более нам же надо было, чтоб рядом…
А у меня же постоянно в руках была пачка билетов с печатями. Просто приходишь, суёшь в кассу, они ставят место, и входишь…
Но только в основном в один кинотеатр — детско-юношеский «Смена». Там были большой и малый залы. В малом — в основном детские, подростковые, юношеские фильмы и мультики. Да и был он как пенал, длинный, и ряды без возвышения…
Фильмы мы с друзьями смотрели с первого ряда. А последние, с которых путём ничего не видно, бывали обычно пустые. Вот мы и стали заходить туда погреться, на эти задние ряды, где сидели такие же, как мы, парочки…
А студенческая жизнь катилась своим чередом. Мы даже Новый год с другом встречали среди этих студентов пединститута. Было очень здорово, с катанием с горок до самого утра…
К весне мы уже с этой девушкой были просто неразлучной влюблённой парочкой. Обычно проводили время на этих верандах, что есть у каждого детского садика…
Потом у неё началась сессия, а меня отправили на большую практику в мой родной посёлок на два месяца. А её, после успешной сдачи всех экзаменов, — вожатой в пионерлагерь…
Я отработал месяц без неё, а она, когда отработала свою смену, прилетела ко мне на север области на самолёте, для того чтобы познакомиться с моими родителями. Ну, была такая традиция, что прежде надо было показать им…
А там у нас каждый день был один и тот же порядок. Я сажал её на велосипед, и мы ехали по тропинкам вдоль улиц. Примерно 3 км — такой большой был посёлок. Потом последние 500 метров я вёл велосипед в поводу, она пыталась помогать мне, я её отгонял. Она в центре пути шла рядом, потом снова помогала на последних 50 метрах, так как у меня кончались силы тащить его по песку, в котором даже ноги уже тонули по щиколотку…
А эту картину наблюдал изо дня в день и директор леспромхоза — в бинокль из окна. Меня он узнал, а вот девушка была незнакомая…
И вот под видом любопытства он и выскочил из своего двухэтажного дома с 12 окнами на фасаде, чтобы как бы узнать о ней…
А я же там проходил через футбольное поле обратно, ровно в 12:45, с велосипедом и кинобанками на руле. Отправлял их по почте, с полным оформлением почтовой посылки, а в 13:30 возвращался снова в клуб…
Вот он меня и подловил — как бы поздороваться и узнать, кто она. А потом очень настойчиво стал приглашать в дом. Чтобы посмотреть на новоселье, пришлось уступить…
Ну, уж очень настойчиво было приглашение. Провёл меня по всем закоулкам и закромам, и всё это на виду домработницы и повара. А потом усадил меня в большой гостиной наверху: «Мол, давай, по чашечке чая выпьем, больно пить охота, а одному скучно…»
Пришлось и тут согласиться. Но когда эти работницы стали накрывать на стол, я понял, что опять влетел…
А он же всё время расспрашивал меня о девушке: какие у нас планы, скоро ли свадьба?
Пришлось уж делиться с ним всем. Мы же уже были отличные друзья, такие многотысячные проекты творили! Да провернули большую операцию по спасению ребёнка, а потом и обучение главного инженера, и делание из него другого человека совместно проводили…
Тут я уже всё понял, после того как на столе, кроме вазы с дорогими шоколадными конфетами, появился ещё и торт, испечённый поваром: что предстоит что-то грандиозное…
Так сразу и спросил: «Что затеваем строить?»
А он ответил: «Не строить. Надо полностью демонтировать этот огромный посёлок. Вывезти все дома и всё оборудование. А это даже по тем временам были миллионы, а по современным — я даже боюсь гадать…»
Чай мы повторили ещё по чашке, чтобы начать прикидки.
За девушку я был спокоен, пристроил её в таком помещении в клубе, где стояло мягкое кресло и вентилятор. И дал несколько интересных книжек. Так что она в том шикарном кабинете, где я творил свои прикольные афиши, отдыхала…
Просидели мы там более двух часов, делая предварительный план, который я забрал домой, чтобы сидеть над ним допоздна, ничем более не отвлекаясь…
На следующий день всё повторилось, пришлось зайти к нему с планом, а повар с домработницей уже выбежали навстречу и всё допытывались: кто я такой? Что мне одному из всего посёлка всё показали, да ещё торт приказали испечь…
— Ну, вы же слышали обо всех прежних проектах?
— Но посёлок закрывают, ничего больше не будут строить…
И тут до них дошло, какой проект мы готовим, а раз дошло, то стало известно всему посёлку…
Проект мы составили классный, я даже писал об этом, что была и надпись для прикола: «Составил Тимшин».
Прощались мы с директором, даже не знаю как, он всё сетовал, что не погуляет на моей свадьбе, о которой мы ещё и не мечтали: надо было учиться обоим. А он уже тогда сказал, что выбор мой самый верный, и пожелал нам долгой и счастливой жизни…
И он не ошибся: к моменту написания этого рассказа мы уже прожили с ней больше сорока лет…
А директор всё сетовал, что свадьба будет не в посёлке, где бы они закатили её в главной столовой — с приглашением всей конторы и других, моих друзей, и оплатили бы всё…
Я даже пошутил, что там же всего 20 столиков на 4 человек, как было на проводах в армию…
А он сказал, что привезли бы столики из других мест и поставили бы на улице. И он сам бы плясал там, на улице, радуясь за меня…
Вот до такой степени у нас уже дошла дружба: уже не с высоты возраста отца к сыну, а как к первому и самому дорогому другу…
А я же всегда чувствовал людей: говорят они правду или лукавят…
Тогда я понимал, что он говорит и выносит свои вердикты здесь, и поздравляет от чистого сердца. А раз такой человек сказал, что надо брать, что это твоя пара на всю жизнь, я так и поступил…
Уже на 4-м курсе сделал ей предложение, она сказала: «Да!»
Мы ещё сперва планировали ехать в этот посёлок на севере, но потом поняли, что это нереально…
Она ещё студентка, у них всех в её группе было всего 4 дня. Всем ехать далеко, всё организовать не успеть, а её родители сообщили, что у них есть все условия. Столовая школы-интерната с кухней, где её мать работала завхозом, а отец — главный зоотехник. Ему, конечно, разрешили проводить торжественную регистрацию в клубе. Туда и поехали: все её студенты из группы, все мои родные и друзья. Даже один приехал издалека, обвешенный фотоаппаратами со вспышкой и кинокамерой. Всё это снимал, да ещё и официальный фотограф был нанят…
Родители закатили нам свадьбу на широкую ногу — чтобы уж память, так память, на всю жизнь. И даже знаковое число, 13 февраля, станет для нас самым счастливым, и, дай Бог, 13-го сыграем и золотую свадьбу…
Главным пожеланием же на всех свадьбах было: «Мир да любовь!» И мир стоит в нашем доме, и любовь живёт во всех…

Значит, правильно сказал тот первый человек, что поздравлял нас заранее со свадьбой: «Бери и не сомневайся, будет с тобой до конца, в самых трудных твоих ситуациях». Что и случилось со мной потом, особенно после инсульта, когда она выхаживала меня, как младенца…
Я даже иногда ложку не мог поднять и проносил её мимо рта — до того была нарушена координация движений. А из памяти осталось только то, что это члены моей семьи, больше ничего из жизни не помнил…
Примерно через полгода, когда физически ещё был очень слаб, ничего не делал — только ел и спал, — начал возвращаться дар стихосложения…
Так вот этот дар и вытянул меня из темноты и того болота, в котором я очутился тогда…
Стихи сразу пошли технически гораздо грамотнее, духовно более сильные и ясные. Чему я почти всегда поражался, перечитывая их на другой день…
Я же плохо помнил недавние события…
Думал: «Что, мол, это я, что ли, сотворил?»
Ну, почерк вроде мой, больше некому. Вот так и шёл из темноты к свету…
Да ещё ближние усиленно помогали: своим участием, любовью, всякими БАДами, уколами и таблетками для памяти, лечением корнями и травами…
И ведь вытянули! И память стала такой, что даёт вспомнить все эти истории, которые были как бы погребены под спудом грехов, что накопились под грузом бытовухи, окружающей нас всегда…
Да она и создаётся незаметно, чтобы проверить душу на вшивость. А вот эту проверку душа, похоже, проходит нормально, раз дали вспомнить всё!


ШТАБ И СТРОЙБАТЧИК

Как-то так всегда получалось, что я, делая одни дела, попутно делаю ещё несколько, и все они получаются…
Вот и здесь, перед экзаменом у полковника, я летал, как реактивный самолёт, по части. Я реально бегал, говорил быстро с каждым и бежал дальше…
Попутно забежал в роту «Телеграф», попрощался с дембелем, с которым подружился в санчасти, и для встречи с которым бегал тогда в самоволку, учась в учебке…
А также узнал, что этот наш стройбат — инженерные войска — уезжает…
А там у меня был друг, с которым сложились особые дружеские отношения…
Он мне рассказал всю свою жизнь в мельчайших подробностях. Что он сирота с детства, всю жизнь провёл в детдоме, никого на свете у него нет…
Взяли его в армию из общаги, денег ехать на дембель у него нет, и жить негде, не говоря уж о гражданской одежде…
А этому стройбату, так как они являлись военными инженерными войсками, не платили ни копейки…
В общем, полный край, хоть вешайся. А попутно, пока он мне всё это рассказывал, он тщательно работал…
Да так, что я спросил, где он учился, в каком таком техникуме, или, может, академия есть?
Он ответил, что нигде. Это их родовая черта, тех родителей и предков, про которых ему рассказали в детдоме…
Они все являлись мастерами «золотые руки». Он работал строго до обеда, а я тоже до обеда должен был бегать на вызовы этого начальника медсанчасти, помогая ей в работе зубоврачебного кабинета, для чего меня и держали там. Так что, чтобы не носиться со второго этажа, я и сидел рядом с ним, на первом…
Да мне и было интересно: я же пробовал всё повторять за ним. И зачищал, и шпаклевал, и выравнивал, даже штукатурил…
Но видел потом, что он всё моё сдирает, тратя время, и всё делает по-своему…
Ну, вы представляете: какой суперуровень! Где бы вы ни глядели на стену — выше, ниже, наискосок — везде идеальная прямая линия без прибора. А если прикладывать эту двухметровую железную линейку, то нигде не просунете листок бумаги. Так же не бывает, а тут было…
А я же реально разнёс этот штаб. Там и над дверью, и рядом обвалом посыпалась штукатурка, и трещины пошли и в бока, и до потолка…
Вот я и решил решить все эти проблемы разом. Не пошёл в машину, как мне было приказано, а стал крутиться около штаба, ожидая дежурного по части, как раз зампотылу…
Нарвался снова на этого полковника. Он даже заорал на меня…
— Марш в машину! Что здесь делаешь около урны, окурки собираешь?
Было такое занятие у солдат — подбирать офицерские окурки; они их помногу оставляли…
Я ещё пошутил: «Надо мне ваши отходы, я только „Нашу марку“ курю», — и вытащил полную пачку. Курить-то некогда было, я же бегал везде…
И добавил: «Жду зампотыла. Я разрушил ваш штаб, я и восстановлю».
Он даже хмыкнул моему хамству: «Ну, мол, восстанавливай, полчаса тебе осталось».
А что, это же просто огромное время! Я же за это время не просто всё растолковал этому дежурному по части капитану, а всё расписал как по нотам на бумаге, со своей припиской: «Составил Тимшин».
А там как раз решался вопрос о капремонте этого штаба, но всё не могли подобрать кандидатов…
    Эти всегда на боевой смене, эти будут косячить и вредить, у них зуб на офицеров. Эти не очень мастера, такого натворят, что лучше не делать. Тоже была большая проблема…
    Вот я и рекомендовал ему супермастера, золотые руки. Но сказал, что тот сирота, денег дайте ему заработать, с полной оплатой и премией…
    Времени неделя, но хотя бы приёмную, на которую страшно смотреть и которая — лицо штаба. А выглядит как убогий туалет…
    Да у нас на точке, у командира, кабинет выглядит как операционная, без единой царапинки на всём. А здесь центр армии и такой бардак…
    Зам по тылу обещал попросить того мастера, но они его испытают вон на том туалете. А потом решат: гнать его или оставить…
    Мне потом лейтенант обо всём рассказал. Он же был накануне. И все они, вызванные, получили страшный нагоняй. Два часа стояли по стойке смирно перед этим полковником. И это он привёз вызов, прибыть и мне последним, как вишенка на торт…
    И видел, что приёмная того штаба была в порядке. Требовала, конечно, ремонта, но не до такой же степени, чтобы вся стена вокруг двери была разрушена…
    А потом он приехал снова, на другой день после меня, и полковника было не узнать…
    Хотя, и полковник стал совсем другим человеком. Больше он никогда не повысил голоса ни на кого. А к солдатам всегда обращался уважительно, на «вы».
    Очередной пример моих историй: шоковая терапия — самая действенная. Хотя со стороны может показаться чем угодно: и хамом, и негодяем, и дураком. Да все типажи годятся для достижения этой цели. И яркий пример — наш, да об этом и есть одна из главных заповедей Господних: «Не суди, да не судимы будете».
    Полковник больше молчал, говорили другие. Ну, этот лейтенант же тоже был математик, всё и вычислил. А также и то, что стало с этим штабом через две недели, и как оплатили мастеру…
    А там, после этого туалета, все разинули рот и упросили того мастера делать ремонт всего штаба. Даже выпросили оставить, когда его часть уехала. Питался он от офицерской столовой и даже спал в том штабе. Была там и такая комната отдыха…
    Оплатили тоже по-царски. Полтора оклада этого офицера, что по тем временам были даже очень неплохие деньги…
    Вот за этого сироту я был очень рад, что хоть здесь помог человеку. Самому и так бедному в мире, по всем статьям. Ему больше всех была нужна моя помощь…
    А чем парень-то понравился мне более всего? Не золотыми руками — у него оказалась родственная мне душа. Он был очень добрый. И хоть и дед, никого среди своих молодых не обидел, и ко мне относился как к равному…
    А какой там был уровень дедовщины и мерки по срокам службы, говорит вот такой факт…
    Когда к нам в нашу клетку-зверинец, курилку, входил сержант, первый, кто увидел, орал: «Встать, смирно!» Все вскакивали мгновенно. Следовала отмашка мл. сержанта — все садились…
    Если чуть зазевались, поступала команда: «20 приседаний». И опять: один орал этот счёт, а все одновременно вставали и садились. Если заходил ефрейтор, тоже орали: «Встать, смирно!» За ефрейтора давали 10 приседаний…
    А если заходил дед, то тут уже сам старший сержант давал команду: «Взвод, встать, смирно!» И мы все стояли, пока они разговаривают или сжалятся и позволят сесть…
    То потом уже, завидев его друзей-дембелей, орали эту команду. И я не знаю даже, какие бы кары постигли нас, если бы мы это не вспомнили. И вот после двух месяцев такой тренировки этот дед принимает меня на равных. Я же был ещё совсем желторотый птенец…
    Но уже начинал видеть в людях их главную черту; в том парне это была доброта…
    Да и во мне, без ложной скромности, тоже. Это и приносило по жизни пользу, но за неё же, получается, страдал, получая шишки по жизни. Так как не надо было всем и всегда помогать, а когда-то и отходить в сторону…
    Но вся эта мудрость человека постигается методом проб и ошибок. Я слышал, что рождались и такие люди на земле — сразу праведники…
Но это было так давно, а мы же жили в самое тупое время в жизни страны — в период застоя…
    И застой был не только в политике, он был во всём, духовная жизнь в стране почти что умерла…
    Где-то тлеющие ещё угли не были видны никому. Но, видимо, какой-то уголёк, заложенный ещё предками, передался мне по наследству. А Господь постепенно, с помощью вот таких встреч и разных событий, раздувал его во мне…
    И он разгорелся очень ярко в песнях, которые я уже после книги «СЕМЬ, СЕМЬ, СЕМЬ» уже и не считаю своими, да и все последующие, послеинсультные…
    Только первые 6 книг творчества частично мои, в обычных муках творчества. А во всех последующих, до 33-х богатырей, это уже не моё, чисто дар Свыше…
    Без особых мук сосуд стал годным. Приёмник Небесной индукции нашёл нужную частоту и стал принимать эти песни без помех…
    Видимо, и отличное знание радиотехники нужно было преподать мне, чтоб принимать и Небесное знание, и что индукция, идущая Свыше, всегда рядом с нами. Это Божия Любовь — везде и во всём, нужно только отстроиться от помех. И принимать её, и принимать до конца, что я и делаю, творя эту книгу. Аминь


РЕМОНТ

    Там же с этим ремонтом штаба возникла некая тайна. Никто же не знал, кто это сделал. Питался мастер от офицерской столовой: после них ему оставляли несколько порций, и с походом накладывали…
    Заходить на второй этаж, где шёл ремонт, было строжайше запрещено. И если кто приезжал из других частей, то лез туда, стали вообще запирать дверь на ключ…
    Работал он с раннего утра до ночи. Туалеты там были на обоих этажах, но плохо работали, вот поэтому офицеры ходили в уличный, но ему разрешили пользоваться…
    Закончил на втором, за выходные всё просохло, и штаб переехал туда, а его стали запирать на первом. Вообще никто не видел, даже из той части, а уж наши, с точек, и подавно…
    И бригады гражданских не видели, а уровень срочников все знали. Да и не было таких бригад в Ташкенте, большинство были уровня «давыд-строитель».
    И вдруг такое преображение! Да на этот штаб из других частей приезжали, прося этого мастера. Но он уже ушёл на дембель, вот бы подзаработал парень классно…
    Но ничего, на первое время, и на еду, и на одежду ему хватит. Там с его способностями он ещё заработает на хлеб с маслом…
    Я же бил этой тяжеленной дверью со всей яростью, на которую способен человек, да ещё два раза. Да ещё полковник потом добавил пару раз. Ещё бы раз, и, наверное, весь косяк с проёмом бы рухнул, к этому всё шло, там уже всё висело на волоске…
    Тайну эту лейтенант сохранил. Рассказал, что полковник сам поведал им всем, после личного знакомства со мной в конце, как с лучшим радиомехаником…
    Просил за меня, но чего там было просить? Я же и с ними такое же сотворил…
    Он им сперва советовал упросить меня остаться в армии, на любую должность. Но это было не моё. Да и они все знали, что даже заикаться не стоит…
    Я весь только и горел желанием поскорее демобилизоваться и избавиться от этого железного обруча армии. Мы же всё равно чувствовали себя скованными и дисциплиной, и сверхответственностью. Хотелось выйти в свободный полёт, а не в рамках устава да обязанностей…
    Это тоже главное стремление человека — творить именно свою волю. Творить именно то, что он хочет, а не другие. А в итоге получается, что он не хочет творить и волю Божию…
    Только Я, только САМ, только МНЕ…
    А к чему это приводит, и говорить не стоит. Не творящий волю Божию творит волю дьявола. Третьего не дано. Аминь.


СВЕРХУРОЧНАЯ

Полковник, видимо, отдал приказ: всеми способами уговорить, заставить меня остаться в армии. И они взялись рьяно решать эту проблему.
На отговорки, что будут проблемы с жильем и с дорогой из Ташкента, так как поблизости от части ничего не было, сразу нашли мне подходящую квартиру офицера, который уехал на север, и квартира пустовала.
Сказали, что машина, которая каждое утро отвозит школьников, будет забирать меня, а отвозить обратно после 2 часов дня.
На отговорки, что родители в возрасте и их надо бы чаще видеть, сказали, что будут давать два отпуска с оплатой.
На возражение, что здесь же невесту не найти, сказали, что будут знакомить меня со всеми подходящими дочерями офицеров.
Даже звание прапорщика, сказали, дадут сразу после приказа о демобилизации.
Но я сразу знал, что они повесят на меня этот радиоцентр полностью, со всей вытекающей ответственностью.
В общем, моментально закрывали все возражения. Я уже не знал, как отделаться, уже почти сдался.
А этому новому майору был дан строжайший приказ: любыми способами уговорить меня, и только тогда он получит подполковника. Вот майор и взялся основательно за мою обработку. Уже был назначен и срок — вечер следующего дня. А потом начнутся репрессии: буду служить до Нового года, и небо покажется с овчинку.
Но, видимо, у Господа на меня были другие планы, да это и случилось потом на море с девушкой, а потом и с инженером Батюшкиным.
Господь и здесь помог: случился мощнейший залёт. Мы все вместе не смогли найти и устранить аварию в радиосвязи целых полчаса, а у нас уже 15 минут было ЧП.
Оргвыводы были очень грозные: инженеру — строгий выговор, одного прапорщика (балласт) — с треском из армии. Другого — чтобы близко к технике не подпускать, только заведовать картошкой, дать дослужить год до пенсии. Сержантам и дежурному радиомеханику в боевой смене — строгачей без присвоения очередного звания.
Мне, понятно, ничего. Я там вообще оказался прохожим.
Да и причина оказалась неустранимая. Выгорели сразу все автоматы на блоке питания — последствия того «косяка» молодых, когда они все включения делали по-своему, не включая с нагрузкой, как я их учил. А раз 20 нажимали на эти автоматы, пока те не затрещали с искрами.
Вот этим аргументом я и отбоярился. Сказал, что такие залёты ещё будут, а я буду тогда самым крайним. «Да пожалейте вы меня, тут же и под суд загреметь можно, если будет с большими последствиями и с травмами!»
Здесь они согласились со мной, такие случаи постоянно случались в армии: и крупные аварии, и травматизм, и другие.
Да и устал я от вас. Вы же ждёте от меня чего-то необычайного, а я обычный человек, со своими слабостями, со своими мечтами.
Вот у вас есть мечты? Да, были, но армия быстро их развеяла.
А я мечтаю о море, а где здесь море? Одна пустыня. И вы хотите, чтобы я поменял свою мечту на пустыню за прапорские звёздочки? А я хочу к другим звёздам, отпустите меня, пожалуйста.
Вот эта нижайшая просьба: «Отпустите меня, пожалуйста». И слёзы на глазах сломили их упорство. Сказали, что как-нибудь смогут объяснить всё полковнику.
Да он всё поймёт, я же знаю, что и у него была мечта. И что за мечтой надо идти самому, а не на поводу у других.
А армия — это поводок, и железный. Так что не давите вы меня этим поводком-удавкой.
И все дары у меня отнимут, если я куплюсь на эти ваши плюшки, вроде фальшивого аттестата за школу, который вы мне обещаете, чтобы я мог учиться дальше заочно на офицера. А кто я без даров, кому я нужен?
Они, наверное, впервые увидели во мне не ту маску, что я надевал для каждого из них, а ту истинную: человека, идущего за своей мечтой.
На этом и расстались полюбовно.
Мне ещё долго предстояло идти за своей мечтой, за своей путеводной звездой, но в конце она же, наконец, вывела меня к храму…
    Так что мой наказ всем, кто что-то понял, из всего вышеизложенного. Ищите и вы свою Главную путеводную звезду. Полагаясь на совесть, и веру в Господа нашего Христа. И она обязательно и вас выведет на главную дорогу смысла жизни человека…
    Откроет, для чего вы приходили в этот мир – да только для этого. Искать и найти эту путеводную звезду, а это через совесть и веру. У нас, в Православии – правильно славить Христа распятого…
У мусульман – оправдание делами…
А у современный католиков и протестантов (только, где они?) – просто туман. Там слов не хватит для диагностики, пусть разбираются в своей мешанине сами…
    А нам бы в своей галактике разобраться, куда уж нам скудоумным постигнуть, всю вселенную человеческих душ. Прости нас, Господи. Аминь.
ПОСЛЕДНИЙ ЗАЛЁТ

    На этом последнем залёте Господь показал всем, да и мне, что я всё-таки достиг вершин мастерства. Там же было два радиомеханика, когда случилась авария. Они ничего не могли понять и сделать. Послали за сержантами и майором…
    Те тоже пришли и полезли к этому блоку разбираться…
    Я вообще был там случайно, и меня никто не звал…
    Но я заглянул в аппаратный зал к радистам, мгновенно всё понял. И бешено рванулся, отталкивая всех на пути. Просто метался, включая эти 8 радиоприёмников «Океан», и крича, чтоб настраивали потом каждый свою частоту…
    Потом так же в том темпе, оттолкнул на своем пути сержантов и офицера. Подбежал к коммутационной стойке, за их спиной, и перевёл все эти 8 радиоприёмников, что вышли из строя, на новые, которые уже заработали, и в том же порядке их коммутируя, что и выключал, так что все успели…
    Залёта по связи не было, все засечки по самолётам приняты…
    А та авария, где они все сгрудились, на несколько дней. Пока не найдут и не привезут эти автоматы. Которые все аж обуглились. Там же было сплошное 3х фазное замыкание всего. Взорвался один, и по плазме замкнулись все. Просто из трёх автоматов горка угля. Хорошо, что сам блок питания уцелел, а он был на 10 радиоприёмников – Р-154, и те вышли все разом из строя.
    А в запасных «Океан», у каждого был свой блок питания. Но они дорогие, их берегли для таких случаев…
    Я тогда работал на каком-то озарении. Я даже порядок важности связи с дивизиями не нарушил. Включал и коммутировал всё по важности направления. Например, связи с армиями взаимодействия включал последними. Там же всего по несколько засечек в день передавалось, передавали ведущиеся самолёты нам, если они входили в наш сектор, и там дублировалось несколько раз…
    А на дивизиях иногда шёл сплошной поток. И ни разу не повторялся. Там же велось сразу множество целей, и наших, и вражеских в Иране, тогда ещё проамериканском. Вот за то бы по головке не погладили…
    Таких самолётов, как у того разведчика Паулюса, было не много, а были уже и беЗпилотники, которые и сбивали без устали. За них даже и предъявить ничего не могли…
    Просто молчали в газетах и по телевизору. А мы знали, что война, которую называли холодной. Идёт и в горячих фазах, но нам всем было приказано помалкивать…
    Чтоб советский народ жил спокойно, и строил светлое будущее, зная, что армия и флот – это надёжный щит…
    Он состоял всего-навсего из простых пацанов, со своими косяками. Да таких вот, местами просто некомпетентными офицерами. Но каждый на своём месте рос и мужал, и щит в целом никогда не ослабевал…
    Да в этом наверняка был промысел Божий, в Богохранимой нашей России, что всегда в нужный момент, находятся нужные люди, чтобы выполнить нужную всем работу…
А у нас, находящихся тогда на самом остром конце этого самого грозного тогда противостояния, были шансы всё это увидеть воочию и ощутить на себе…
Даже на море всё это было не так. Вся эта возня с учениями и даже испытаниями ракет. Такая незначительная возня мышей после той армии, где мне посчастливилось служить…
Я же потом разговаривал с десятками людей об их службе. Да, такого уровня учёбы и требований не было нигде, чтобы за два года делать таких специалистов. А они требовались всё более и более умными, так как и техника обновлялась прямо на глазах. Уже наступала эра транзисторов и даже микросхем…
И всё это предстояло осваивать и обслуживать простым солдатам-срочникам. Хотя потом вроде доходили слухи, что стали и прапорщиков такого уровня учить...
А в последнее время — я это хорошо знаю, так как к нашей семье прибился такой воин — там даже контрактников: старшин и прапорщиков нет, одни офицеры на современных противовоздушных комплексах, что находятся на СВО.
А тогда везде и во всём — простые солдатики. А для них даже простая и примитивная для меня электрика — электротехника — была верхом познания и свершения…
Всё их умение в этом случае ограничивалось вкручиванием лампочек, не более…
Так же и в духовном мире: большинство дальше этой лампочки да щелканья выключателем не дошло. Кто-то научился и в розетку что-то втыкать, кто-то даже и счётчик, и автомат смог увидеть…
А вот что там дальше и откуда приходит вся эта энергия — не знают. Как и не знают все эти учёные всего мира, что такое электричество?
Знают только действие и применяют, да и то не все и не везде…
Так же и в духовном мире: кто-то иногда включает духовный свет и тут же гасит, кто-то даже подключается к нему через розетку и пользуется. Кто-то доходит и до счётчика. И видит, что он крутится, запоминает все наши грехи…
Но вот заглянуть дальше уже нет ни сил, ни времени, которого почти не осталось на нашей планете. И основная масса не успеет заглянуть, хотя и будет кто-то видеть бешено вращающийся счётчик, но не успеет…
Да никому уже ничего не успеть. Надо только просить помощи сохранить то, что успели накопить в своём странствии на Земле, и донести хотя бы эти крохи без потерь…
Да ещё, конечно, надеяться на милость Божию, да неустанно молить: и о себе, и обо всех…
Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!
Аминь.




ШУТОЧКИ

А офицер, тогда старший лейтенант, почему встал у меня на пути и кричал: «Что ты делаешь?» И пытался схватить меня, преграждая путь. Он же понял, как всегда, всё наоборот…
У нас же постоянно случались эти шуточки. Чуть кто заснёт на боевом дежурстве, ему выключат приёмник, и даже настройку частоты могут крутануть. А потом будят и показывают на мёртвый приёмник: «Ты зачем его выключил?»
А тот со сна ничего не помнит, начинает настраивать свою частоту, а там же тишина — он потому и заснул, что давно тихо. А были и просто наглые, потом «обратные мстители»: выключали, когда идёт морзянка, и сбивали ручку настройки…
Смотрели, с какой скоростью он всё восстановит. А офицеры смотрели сквозь пальцы на эти шуточки. Они же вели к повышению боевой готовности, на пользу…
И здесь офицер думал, что я бегу по одному ряду, потом по другому и включаю приёмники, и думал, что и к ним я бегу что-то выключать…
Вот почему я пошёл на грубость и просто отбросил его в сторону с криком: «Потом поймёшь!»
Он понял это уже через 30 секунд, когда пошли доклады с мест: «Связь восстановлена, слышимость отличная…»
Все трое, сидящие на дивизиях, доложили так.
Офицер извинился, как всегда: «Ты делал всё правильно, надо было мне и по роже дать. Ты же меня от залёта спас, со всеми вытекающими последствиями…»
А он тоже тогда висел на волоске. Его потом сразу перевели в другую часть, но уже за другое, и без повышения, как других…
А мне — очередной показ, как всё переворачивается с ног на голову, и потом обратно, с какой скоростью. Может, такой переворот и больше года быть, как с полковником, а может, и за 30 секунд. Где-то дни уходили, где-то месяцы, но всегда вот так: с извинениями и благодарностью…
Я уже принимал это как должное, что это не от меня зависит и это не моя заслуга. Так за что благодарить, что мне дали этот дар? И это чутье — и душ человеческих, и техники…
Да не стоит благодарности, это я так, между делами, текучкой и всем бытием…
Как какие-то побочные эффекты. Ну, с людьми — там не совсем, а вот с техникой точно побочные, но ведь как срабатывало — всегда без осечки…
Что в армии, что на море, что потом на гражданке: в посёлке, а потом и в городе. Что к тому времени, когда мы переехали в деревню, это уже сильно загрузило меня…
А тут и со мной случилась эта шоковая терапия — смерть ребёнка, так, что я закопал этот дар очень глубоко. И ударился во все тяжкие, стал как все в деревне: и мелким несуном, и самым крутым в округе самогонщиком…
Но за деньги никогда не продавал, только за помощь в освоении земельного участка, во всём строительстве, да и во всех прочих делах. Это же тогда так и называлось — «жидкая валюта».
И даже в этом достиг немыслимых для других вершин и совершенств. Деньги в самый пик перестройки в колхозе вообще не платили целый год. Вся зарплата уходила на транспортные услуги и корма для животных…
Гнал даже не из сахара, которого и для варенья не было. Изредка только жене вместо денег в школе давали то мешок муки, то полмешка сахара — вот такие времена были…
Гнал из картошки с пророщенным зерном, а потом из сиропа свекольной патоки. Это тоже только я один умел. Да на базе всё: электричество, и варка картошки, свёклы, и всё самогоноварение. Тоже пик знаний во всех областях…
Но довольно быстро отошёл от всего этого, да и построился на удивление быстро: буквально за пару лет возвёл всё из ничего…
Просто заготовил в лесах достаточное количество леса: и для сруба, и для досок, и для бруса. Ну, просто всего хватало в изобилии, и это почти без денег…
То есть и эту эпопею перевалил и увидел, что от спиртного идёт не очень хорошая волна. Всё свернул, всё уничтожил: и самогонный аппарат, и прочее…
Перешёл на частный расчёт — пусть последним, но рублём. Сперва не хватало, но пошла опять помощь от Господа. Льготы сельским учителям восстановили: дрова и электричество. Стали платить деньги. Мама стала отдавать мне всю свою пенсию, а сами жили на пенсию отца…
И здесь всё стало на круги своя, как только я отключил всё левое электричество и перевёл всё на частный счётчик. Вот за честность Господь и обрушил все эти щедроты очень быстро…
Я даже поражался, с какой стремительной скоростью наступали перемены во всём. А там оставались уже и шажки до храма. Я же уже встал опять на честный путь и шагнул к Господу. А Он в таких случаях делает два шага…
И милость Его не знает границ, и любовь Его к нам, многогрешным, тоже…
В этом я убеждался не раз и на своей судьбе, и на судьбе многих людей, а их мне Господь предоставил на моём пути предостаточно…
Показывал и сверхумных, и сверхтупых, и средних, и серую массу. Всех тварей по паре — на нашем ковчеге судьбы, на котором мы все находимся в этом странствии на планете Земля…
Кто-то падает за борт, ковчег идёт, кому-то ещё кидают круг, но большинство просто тонет без всякого следа…
Разошлись круги на воде — и всё, вот и вся наша жизнь. Эти круги на воде: у кого-то большие, а у кого-то просто «плюх» — и всё…
А остаться на борту можно, только если приковать себя железными кандалами веры к главной мачте — Кресту Господа нашего Христа…
Только в этом и есть главный смысл бытия. И смысл всех наших радостей и болей. Всё лишь фон и следствие, а главная причина — в этом…
Ищите и просите себе этой веры, и сами своей волей прикуйте себя к Кресту. Аминь.


МЕДСЕСТРА

В училище, где я начал учиться на электрика, было ещё 10 групп, наша 5-я была 11-й. И при таком количестве полагалась штатная медсестра. А так как постоянно же была и рабочая практика, где требовалось контролировать здоровье, в её обязанности и входило каждый понедельник измерять давление. Сперва у токарей, потом у сварщиков, потом и у нас…
А как-то так получалось, что я всегда после праздников или каникул приходил на приём чистый как стекло. Никакого повышенного давления, как у остальных — да почти все бухали…
А у меня 120 на 70, что у нас даже шуточки пошли: «Как, мол, часики работают?» – «Работают идеально», да они и до сих пор так работают…
А я уже начиная с октября начал искать подходы к ней, как попасть в санаторий. Так как один местный из нашей группы, зная кое-что от знающих людей, успел съездить в санаторий в степях под Одессой…
Хвалился, что была золотая осень, фруктами украинскими объедались…
Вот и мне захотелось на Украину, но не в степь, а к морю. Я же выпытывал разную информацию у всех. Каждому, кто ходил к этой медичке, давал вопрос-задание, получал ответ, так и складывал мозаику…
Знал все санатории: где и когда, какие комиссии, какие характеристики — да всё…
Даже ходил в то место, где проходят эти комиссии, и там, у секретарши, выведал всё. И на всех врачей поглядел, и на главного врача заводской поликлиники…
То есть весь огромный массив информации у меня был, так, между прогулками, собран…
А с медичкой сложились уже совсем доверительные отношения. Я заметил, что она очень страдает и стесняется своих седых волос, что стали появляться…
Уже никогда не стала появляться с непокрытой головой, повязывалась этой белой косынкой по-старушечьи как-то, что было ещё хуже…
Уж она и так повяжет, и так, и вокруг головы, что ещё хуже. Что я не выдержал и уже на правах как бы почти сына попросил её сшить себе белую шапочку, но не как у главврача, а высокую, и вшить в неё не синий крест, а ярко-красный…Сделал её эскиз, показал, где и как вшить вставки. Этот колпак главврача я успел рассмотреть и расщупать с двух сторон…
Был пойман, но сказал, что хочу такой же для мамы. И мне даже было показано, в чём фишка, и даже позволено сделать копии с выкроек: почему он так мощно держит форму, а в то же время и легкий…
Вот такой суперколпак мы и соорудили с ней, но он был круче и красивее; но она и была постарше, да и женщина, а тот — мужчина…
Когда она пришла в том колпаке первый раз, то весть об этом полетела по училищу, как ураган. Там шествие постоянно шло мимо её кабинета с открытыми всегда дверями. А уж на измерение давления бежали бегом, в надежде, если удастся, пощупать этот колпак…
Уж больно форма была суперидеальная, и видно же, что он даже не мнёт волосы, весь воздушный…
А потом я ей без обиняков сказал, что у меня мечта — хочу к морю, пусть поможет, чем может, со своей стороны. Я со своей сделал всё возможное: стал отличником в учёбе, вон даже мой художественный портрет в главном холле училища висит, в самом центре…
Все характеристики: и от классного руководителя, и от мастера производственного обучения — будут отличные…
А она же, добрейшая женщина, проверила, конечно, что всё это так и есть, и принялась энергично и настойчиво мне помогать…
И мы ведь смогли с ней, не с первого захода, но всё сделать идеально. И учебному процессу нисколько не навредить, и просто в идеальное время попасть: в конце мая и в начале июня…
Когда там, на юге в Крыму, под Ялтой, уже вовсю поспела черешня…
Попал в лучший санаторий для профтех.училищ «Буревестник». Это как «Артек» для пионеров, а этот — для ребят постарше…
То есть уже тогда дар, помноженный на это первоклассное знание математики, начал работать в полную силу. Но здесь не было ни йоты подделки и лжи…
И отличник, и гиперактивный, а санаторий и для такого диагноза был. И учебному процессу не во вред…
Уже вся теория закончилась, так что месяц рутинной практики — ни о чём. Просто ходить толпами по цехам и смотреть…
Главврач меня вычислил, когда я к нему последним пришёл за подписью…
Сказал: «Ну и жук ты. Вот ты для какой мамы выпытывал про колпак…»
Я сказал, что моя мама самая добрая, а эта подобна ей. И я ей помогал без всякого умысла…
Он со мной полностью согласился, да её и перевели из заводской больницы к нам за её огромную доброту. Именно такой медик и нужен детям, да и преподавателям…
Так что и здесь прекрасно поняли друг друга. Просил прийти потом к нему с курортной книжкой, рассказать, как отдохнул…
Тогда я ещё пацаном был, не осознавал, что и как я делаю. Просто жил не такой скучной и неинтересной жизнью, как все вокруг. А лез познавать мир вокруг во всех нюансах. Но всё больше и больше стараясь помогать другим, чем себе…
А у меня же как-то естественно всё складывалось, более или менее успешно. И учёба в училище, и в вечерней школе, и каникулы всегда самые интересные, и практика тоже самая интенсивная. Всё вроде естественно…
Но когда сложилось всё это в картинку, то становилось понятно, что так не бывает и не должно. Но оно шло постоянно, и даже все проколы, неудачи и даже беды оборачивались в идеальную пользу…


МЕДКОМИССИЯ

Медкомиссию я проходил дважды. Первый раз было 4 врача, и они всё не верили моим идеальным бумагам и характеристикам. А там же были и ведомости из училища, и всё из вечерней школы, и везде — отлично…
И даже из цеха, где проходил практику, и от классного руководителя, и от мастера производственного обучения…
Как не пытались завалить, найти где-то зацепку, но не смогли, но и не поверили. Сказали, что вызовут через месяц, когда приедет из отпуска 5-й врач, самый умный из них…
А они подготовят мне каждый свои вопросы: кто за 9-й класс, кто из программы училища, по самым трудным вопросам. «Всё равно мы тебя расколем…»
Подготовились основательно, каждый приготовил трудный вопрос, да и тому пятому сказали о жулике, которого надо разоблачить…
Кололи так, что я в конце какого-то уравнения допустил ошибку. Но оказалось, что и рядом другой врач тоже за компанию решала его, и та же ошибка, но она была типичная…
Я её потом запомнил на всю жизнь, и через годы найду такую ошибку у преподавателя математики.
А те однозначно пришли к выводу, что все документы — не фальшивка, и надо идти на подпись к главврачу.
А мы с ним, когда обсуждали эту его шапку, то пришли к однозначному выводу, что и носить её достойна эта женщина…
Она и так была красивая, но начинающая седеть. Но тут стала просто пава, и главврач её впервые разглядел, тем более уже который год был вдовцом, в поиске спутницы жизни. Ну и влюбился, и сделал ей предложение…
Свадьбу играли всей заводской поликлиникой, и из заводоуправления, и все с училища. Я даже был немного обижен, что туда не попал: это же я их свёл и открыл глаза на неё главврачу…
Но всё разъяснилось через несколько дней, после выходных. Я был приглашён к этой женщине в кабинет, а там сумка и два пакета со сластями, и всё это — мне…
Она сказала, что этот вопрос стоял сразу, но пришли к выводу, что будет грандиозная пьянка, а я там один подросток, а вокруг мои преподаватели. Будут меня стесняться, а я их, — решили собрать все сласти, что останутся, и отдать мне…
Славно мы потом с друзьями попировали, я даже в училище никому не дал, сказал, что это не моё, дали отнести…
Гуляли и чаёвничали на квартире у родственников, где жил мой друг, а я — недалеко. И это очередной пример, как через меня Господь совершает даже такие дела, для меня незаметные и тут же забываемые, а для людей — на весь остаток жизни…
Мы потом, когда снова разговаривали с этой медсестрой, я сказал, что не стал есть её сладости один, а созвал друзей, и мы накрыли стол на квартире у такой-то. Да вы её наверняка знаете, она здесь на заводе маляром работает…
Оказалось, что это её лучшая подруга. Они даже потом друг другу всё обо мне рассказывали, вот какая земля, оказывается, круглая…
Ты цепляешься где-то в одном месте, оно отзывается в другом, и так по кругу доходит к тебе обратно. Я в этом убеждался не раз, во всех своих историях, которые шли своей чередой постоянно. Как будто кто-то вёл меня к какой-то неведомой мне тогда цели…
Кто-то давал мечту и помогал её осуществить. И при всей кажущейся всем подтасованной череде событий, никогда ничего не подтасовывал. Делал всё просто, честно и понятно. А где правда, там и Бог, о Котором у меня тогда не было ни малейшего понятия…
Шёл застой, социализм цвёл своим самым махровым цветом. Коммунизм, конечно, уже терялся в дымке, в него уже никто даже близко не верил…
Везде процветало кумовство, спец.распределители да торговая мафия. Правила номенклатура, а главным законом было телефонное право…
По звонку свыше гасили любые преступления или фабриковали уголовные дела. Но с другой стороны, мне дали посмотреть все стороны бытия: и ту, и дикий хаос после, и дикий капитализм потом, и сегодняшнее мутное время…
А эта история с главврачом и медсестрой училища закончилась так. Он же наказал мне прийти осенью с курортной книжкой, да просто узнать, как я съездил…
И я зашёл уже в октябре. Ему было некогда, всё бегал, что-то собирал, попросил зайти позднее…
Позже я закрутился, зашёл через несколько дней. Узнал, что он уже уволился, что ждал меня все дни, всё спрашивал, приходил ли?
И рассказали, что у него неизлечимая болезнь, вывели на группу…
А уже через три года мама мне после армии дала денег и купила гражданскую одежду. И послала съездить на другой конец области, с Дальнего Севера на самый юг, чтоб я повидался с бабушкой и дедом…
А он обещал дождаться меня, хотя уже лежал 16 лет слепой. Я и съездил, успел поговорить три дня, всё расспрашивал про его жизнь. А потом он тихо отошёл в мир иной. Бабушка ещё проживёт до 100 лет и трёх месяцев…
А тогда я ещё заехал в город, где было это училище, уже на самом кончике юга этой области. Повидался и с родными, и друзьями. Но где там проводы да встречи — там и выпивка…
Узнал, что этот главврач умер. Медсестра не смогла оставаться на том заводе, где всё напоминало о нём, и колпак не смогла больше носить…
Дома стояли уже два этих колпака, на самом видном месте. Вот и вся её личная жизнь, оба же без детей…
Перешла работать в школу, тоже вроде с детьми — к ним она тянулась постоянно…
Я даже приходил к этой школе, и днём, когда она работала. Но не смог войти, совести не хватило. От меня же перегаром да табаком воняло. Этакий дембель-разгуляй, гуляет на всю рублёвку…
Уехал, так и не увидев толком её, и больше в этот город судьба не заводила. Может, что-то и говорила эта её лучшая подруга, с которой потом много раз пересекался. Она приезжала в нашу родовую деревню Тимшиных. Но я не расспрашивал, и так же было понятно, что это была её последняя любовь…
Они и гуляли-то на все свои сбережения за всю жизнь, просто без остатка. Даже часть заняли, долго ещё отдавали.
Но сделали такой прощальный праздник — и себе, и людям.
И такие, вроде, горькие уроки судьба мне предоставляла постоянно, что я уже стал избегать привязок к тем людям, что меня окружают.
Уходить всё больше и больше в какую-то скорлупу и под маску…
Но тогда предстояло ещё пережить зиму, и весной тронуться за мечтой к морю…
Казалось, что вся жизнь ещё впереди, а эти встречи и эпизоды так незначительно проходящие мимо. Но, видимо, всё это и ковало того парня в белой рубашке. Кем я и стал на море, достигнув вершины своей мечты – морским радистом.
А потом всё пошло как бы на спад, но и этот спад очень нужен, чтобы всё опять вернулось на круги своя. Что опять и происходит: дар снова начал разгораться, с новой, ещё неведомой силой. Неисповедимы пути Господни…
Пока же каждый день творю в СУНО песни, из пары десятков в день выбираю 1–3, а остальные слушаю. И звучат такие проигрыши – шедевры. И понимаю, что только я один и есть их слушатель, мир никогда не услышит…
Так и этот дар: его не надо тиражировать на всех, кого надо, Господь укажет. Да я и сам узнаю, как узнаю каким-то чутьём, что вот это – наша песня…
А размер для основного массива песен Господь дал просто идеальный: 10-слоговый анапест, как в песне «Я тебя никогда не забуду» из рок-оперы «Юнона и Авось». Они все получаются очень красивыми…
И всё-таки она усмотрела меня тогда из окна школы, как я ни прятался за столб. И выбежала из школы без одежды, а стояла уже зима. Я даже был в своей солдатской шапке, а под болоньевой курткой была полностью солдатская парадная форма: и китель, и брюки, и ботинки…
Она бежала из школы к воротам, а я рванул, как бы за другом. Она кричала вслед и даже бежала простоволосая. А я элементарно удирал, забежал в какой-то переулок и скрылся…
Но вот до сих пор стыдно, что так поступил. Но я не мог показаться в том виде. Я же которую неделю не просыхал, всё гулял на полную катушку…
Мама даже сама разрешила не работать три месяца, как тогда полагалось, чтоб не было потери стажа…
Но я сразу, как приехал, вышел на своё старое место, к своему наставнику, чтоб там достичь и вершин мастерства по электрике…
Стресс после армии прошёл, и началось новое восхождение. Да и протрезвел – дар вспыхнул с новой силой. А там и весна не за горами, да и некие пинки судьбы, чтоб выбить меня из посёлка в тот момент, тоже были…
Так что уезжал, за туманом и за запахом тайги, с лёгким сердцем. Манила неизвестная романтика, о которой я прочитал просто огромные груды книг…
С книгами я не разлучался почти никогда. Это и было почти главным занятием ещё со школьных лет. Да и потом шло обвалом. И все новые, и старые журналы в библиотеках читал, читал и всё новые книги…
То есть информацию (тогда ещё не было компьютеров) получал из них. И убедился, что всё-таки печатное слово доходит лучше, а с экрана как бы отскакивает от лба. Мало что остаётся, там же теперь просто обвал знаний. И мозг защищается, ставя блокировку, чтобы не зависнуть. А когда смотришь какой-нибудь технический журнал, то и свои идеи рождаются…
А тогда, когда я убежал сломя голову от неё, я всё же нашёл в себе силы написать ей письмо и отнести его прямо в школу…
Написал, что в тот день я был пьяный и не мог никак появиться перед ней в таком виде, так было стыдно. И что знаю, что обо мне будут от её подруги нехорошие сплетни. Ничему не верьте, всё это неправда. Да, пью, но остальное – сплетни, не более. Даю слово, что уезжаю к маме и завязываю с гулянками…
С тем и отбыл в тот же вечер. И дома долго держался, но, видимо, так и нужно было, чтобы у меня в тот момент были и такие «лучшие» вроде друзья. Но все – большие любители выпить. Я понял: если ещё останусь с ними на лето, то останусь окончательно. Обрасту мохом, так сказать, и мечта умрёт…
Так что рвал, вроде, с тёплого и насиженного места, да ещё и под боком у родителей, в новой трёхкомнатной квартире…
Но это был не тот мир, который меня манил. Другой мир был там, за горизонтом, вот туда я и ринулся. Не зная ничего, имея минимум одежды – то, что на себе, буквально смену белья, да эту белую рубашку в придачу…
И минимум денег. Несколько дней, пока проходили медкомиссию, жили прямо на ж/д вокзале Севастополя, на лавочках. На судах по утрам нам подавали кусок хлеба с маслом, запивали потом газировкой — 1 коп. стакан. А днём ели в кустах кильку — 30 копеек за 1 кг. Да запивали водой из бутылки…
Прошёл и через такие испытания; не совсем, конечно, бичевание, но были очень похожи на бичей.
Ребята потом сильно удивлялись: «А что сразу не пришёл на судно? Сразу бы и кормить начали, и спальные места отвели, как другим…»
Да там такая грозная проходная: и со старшиной, и два матроса, да ещё и офицер. А нас только под присмотром в отдел кадров пропустили, а к судам подойти не дали…
Нарвались тогда на очень строгого дежурного офицера. Но и мне дали увидеть эту картинку, и жизнь бичей изнутри. Там же, на этом конечном вокзале, их было порядочно…
Их даже милиция не особо трогала. Да и там таких, проходящих медкомиссию, было много. Увидел всю гамму типажей, как говорится: учил жизнь не по учебнику, чтобы быть в некотором роде и волшебником…
А для меня очередной эпизод. Но ведь из таких эпизодов и состоит вся жизнь. И этот фильм из обрывков имеет и свой сюжет, который знает один Господь. Он один и знает концовку…
А пока что идёт постоянное мелькание кадров. И понятное дело, и бесовские помехи, как же без них. Но вот за некоторые эпизоды стыдно до сих пор…
Вот и за эту женщину жжёт, но я же, хотя и был пьяный, уже ничем не мог ей помочь в этой жизни. И её любовь умерла, и на дорогу к храму, которую я и сам не знал, не смог бы направить…
Поэтому вот это чутьё и дар и сказали мне: беги…
И я ревел, но бежал, а за углом рухнул на землю и зарыдал. Друг, который бежал за мной, даже не мог ничего понять, да и я не стал объяснять. Так, что-то наплёл, как всегда, а тому и до лампочки…
Тут же забыл, но больше я в этот день не пил, сколько ни уговаривали, вывернулся весь и молчал…
И такие, видимо, нужно было испытания пройти, иначе не получилось бы то, что получилось…
Закаляли и такой дрянью, и грязью, в которой я успел тогда, после армии, изваляться…
Но это и позволило потом надеть эту чистую, ненадёванную мамину рубашку и быть тем парнем в ней, приходящим к каждому без исключения на помощь на своём пути…
Это был пик, потом уже не всем, а потом даже спрятался в скорлупу в деревне. Но деревня же рядом с селом, а не бывает села без храма. Вот и в нём оказался главный, где я был крещён, где отпели всех моих предков. И даст Бог, отпоют и меня. Хотя верующих людей остаётся всё меньше и меньше, одни женщины, мужей уже нет…


КНИЖКА МОРЯКА

Кто хоть раз видел книжку моряка, знает, что это такое. Там же все, до одного, врачи, у каждого своя печать. Все анализы, все прививки, а эту, на манту, ждали неделю, да в неделю и другие уложились едва…
Так что можно было сдохнуть с голода: на куске хлеба да на этой почти несъедобной сверхсолёной кильке долго не протянешь...
Но я же был очень общительный парень, нашёл свою нишу, стал как бы гидом для всё новых и новых гостей города и ищущих работу…
Понятно, не за деньги, а так, за еду. Поводишь по центру, подводишь к кафе-стекляшке, а там же так аппетитно пахнет. Гостю захочется перекусить, да и меня заодно покормить…
Специально ни у кого не выпрашивал. Сам не голодал, а если видел, что рядом мой знакомый парень, что приехал со мной из Керчи, то отдавал ему полпорции…
Знал, что он ещё голоднее, чем я. У него такой ниши не оказалось, больше молчун был…
Такой свой типаж, чисто «все твари по паре» передо мной тогда проходили. Но мы же не знаем зачем, а просто живём, варимся в том соку. А в своём нам вариться не особо дают, постоянно возникают всякие тёрки со всем окружающим миром…
Когда и искры летят, когда наши шипы обламывают, делая нас всё более и более круглыми, и гладкими. Без этих выступающих за края граней бытия, чтобы в конце стал просто идеальный шар…
А каждая грань и есть очередной участок нашей жизни, со своими ближними на тот момент…
    Полностью чужими людьми, со своими страстями, радостями и горем. У них свои грани, а мы наносим по ним удары или действуем своим биополем, своим словом, своим действием…
    Вот мне и дали дар обламывать такую слишком уж выпирающую грань у людей. А мне мог помочь только Господь, о Котором я не знал ничего, но начинал уже подозревать…
    Называл это Высшими силами, чувствуя, что Они ведут меня и дают творить добро через правду, ничего более…
    Вот это просто болезненное чувство правды и двигало меня всегда во взаимодействиях с людьми. А то, что бывало с техникой и прочим, это как бы побочные незначительные эффекты, пустячок, но приятный…
    Да за эти пустячки я и получал постоянно и нагоняи, а потом награды…
    Это тоже была своя особая грань бытия, как бы в материальном мире, а те уводили в неведомый духовный…
    Но без этого симбиоза, наверное, было и невозможно. Мы же двоякие твари, состоящие из тела и души…
    Поэтому и дар был общий, такой же силы на всё. Да, наверное, это так и надо было, всё же неразрывно связано. Материальное от нас до самой смерти никуда не денется. И в духовный мир мы пойдём с тем багажом, что успели собрать в дорогу…
    С этой маленькой сумочкой молитв да с огромным списком наших грехов. Что неустанно ведут бесы за левым плечом, вместе со своим главным – лукавым…
    Они и подбивают нас на всякие пакости, и даже ничегонеделанье…
    Но даже стояние на месте и не совершение ничего тоже не приводит нас к праведности. Лучше уж сделать шаг назад и два шага вперёд, чтоб шагать…
    Вот эти небольшие шаги назад у меня и возникали иногда на разных отрезках жизни…
    Но всегда снова рвался вперёд, да и Господь начинал помогать всё более и более явственно…
    А главные уроки получил, когда стали исчезать уже даже неизлечимые болезни. Язва двенадцатиперстной кишки. И обширный, с поражением в 3 местах позвоночника – остеохондроз, да и другие помельче…
    Плоть была доведена до полного разрушения, но когда дух восстал, как та птица феникс, воскресла из праха. И я встал обновлённый, пусть не сразу во весь рост. Сперва на корточки, потом с одного колена на ногу, а потом и на обе, и всё изменилось…
    Болячки отлетели, как ненужная шелуха, и обновлённый дух распрямился во весь рост…
    А приобретённый опыт уже позволял идти ровнее, не суясь в чужие души…
    А сейчас уже ощутив ту незримую энергию, что получаю в храме – благодать. Душа уже тоскует, если долго нет причины сходить туда…
    Да и там, в нашем, очень сильно намоленном храме, я уже полностью прихожу к подножию Креста, и вместе со всей братией. Неустанно прошу только одного: Господи, помилуй!

    Я же видел реально, как кончала большая часть моих тогда друзей и попутчиков. Кто-то спивался, кто-то уходил в тюрьму, кто даже умирал молодым…
    А умирали даже и не от пьянки. А кто от чужого ножа, кто от сердечного приступа. Кто от простых, но плохо излечимых тогда болезней…
    Этих смертей было показано тоже достаточно много, и между ними одно общее – полное незнание духовных законов. Никакой искры веры, да и родители у них были такие же…
    В этом плане мне всё-таки дали верующих предков. И живую, и постоянно молящуюся в храме бабушку, а потом и маму…
    И вот за них и меня Господь довёл до храма. И я принял их эстафету. Но вот самому передать её, наверное, будет некому…
    Молюсь, конечно, чтобы огонёк веры в нашем храме не угасал никогда. Но что будет после того, как мы уйдём в иной мир – неведомо…
    Но к этому всё идёт. Мир всё более становится развращённее и слабее духовно, а к чему это приведёт, знают все…
    Открывается путь антихристу, чтобы он мог пройти по этому миру в своих грязных сапогах и растоптать его. Он бог этой массы несчастных зомби с номерами…
    Даст Бог, не увидим этой мерзости, хотя она идёт отовсюду. Вот и у нас в селе, в самом центре, стоит такая мерзость запустения…
    Я когда случайно заглянул туда, через зияющий проём окна, меня чуть не вырвало. Там же стоит один скелет от храма, а внутри рухнувший пол и потолок, в подвал, и всё ещё покрыто помойным мусором…
    Но мерзость эта не убирается и, наверное, не уберётся никогда. Ни у кого же не поднимется рука доламывать этот храм, даже за деньги…
    Разве что Бог позволит его сжечь, но это вряд ли. Он на своём месте, чтобы последние христиане на этой земле видели всё и хранили то, что успели собрать. Нового уже никто не соберёт. Аминь.



ПРЕПОДАВАТЕЛЬ

В училище у нас главным преподавателем и классным руководителем был очень интеллигентного вида человек…
Мужчина в расцвете сил, лет 45, в белом костюме, да ещё с галстуком. А я же был из лесного посёлка, и, кроме деревни, бабушки и дедушки, внешнего мира не видел.
Телевидения тогда ещё не было, фильмы в клубе редко, и денег стоили…
А он весь такой выбритый, надушенный. И главное — как он вёл себя. Это было какое-то искусство: как он двигался у доски и вёл речь. Ко всем относился с уважением, да и часто на «вы», к нам, пацанам…
Но к третьему месяцу учёбы я его вычислил. Подкараулил, когда он один остался в классе, и пристал с вопросами: где он обучался ораторскому искусству, да и всему прочему?
И такому подробнейшему знанию электротехники и материаловедения…
Ему пришлось признаться, что да, целый год обучался по спецпрограмме, всему этому в Москве…
Готовили для преподавания всего этого в Алжире, да ещё и на французском языке. И он съездил, два года отработал. Потом снова были курсы, но больше съездить не получилось — там же постоянно шли какие-то свои заварушки…
И костюм этот тропический оттуда выдали за казённый счёт. Потом я ещё к нему подходил с разными вопросами. Подсказывал, где у него есть пробел в чём-либо, и всегда попадал в точку. Или он что-то забыл, или даже не знал, где-то ошибся…
А ошибиться ему было запросто. Как и многие в то время, увлекался алкоголем. Но никогда, ни разу за 2 года ни разу никто не унюхал от него запаха. Вот почему и душился одеколоном, и я ему это сказал…
Он, наверное, первый из окружающих меня учителей, что в школе, что в училище, оценил мой мозг…
И потом постоянно происходили истории. Что мастер производственного обучения назначит меня в одно место, а преподаватель всегда только вычеркнет меня и назначит на другое…
Мастер так и не мог до конца понять, почему он меня назначил на самое вроде трудное место. В ученики к индивидуальному мастеру…
Он же хотел меня, как отличника, определить в самый чистенький цех. Не бей лежачего, а у того мастера надо было реально пахать за троих…
Там многие до нас просто вон сбегали через неделю или месяц с того места. Но преподаватель настоял и не ошибся.
Именно там я и стал тем, кем стал. Тем знающим специалистом, и пришёл в армию уже во всеоружии и знаниях, и практическом умении…
Этот же преподаватель потом даст мне и отличную характеристику, и освободит даже и от учёбы, и от практики для поездки в санаторий…
А в конце, когда я с помощью одного трюка единственный из группы получил повестку в армию, он вообще настоял, чтоб мне выдали свидетельство о профессии с повышенным разрядом, без всяких гос.экзаменов, просто по результатам учёбы…
А потом уже, когда после армии заехал в тот городок, с огорчением узнал, что его нет в живых. А без него туда уже не хотелось заходить, тем более так бы просто и не пустили. Очень строгая и сильная была военизированная охрана того судостроительного завода, на территории которого и было училище. Только по звонку из училища могли впустить…
Получается, всё-таки это он заложил в меня фундамент знаний эл. техники и практического обучения…
Я сейчас, за далью лет, даже путём не вспомню его имя и отчество, хотя он и сыграл большую роль в моей жизни…
Да мы же так устроены: как мячики скачем по жизни, отталкиваемся при ударах друг об друга и дальше скачем. Как же, вся жизнь впереди, что там назад оглядываться…
Такие горизонты зовут неизведанного. Хотя, у многих такие соприкосновения — это просто тупые удары: о грёзы, а воздух, о песок. Никакого большого отскока не происходит, и мгновенно забывается или получается негатив…
У меня потом будут ещё два училища, и учебка в армии, и техникум…
Было много преподавателей, но такого уровня больше не встречались…
То есть были и грамотные, и талантливые в своих областях. Но чтобы и оратор, и отличные знания своего предмета, и всей психологии — больше не было…
Но такие люди и ломаются быстрее всего, видя нашу суету и рутину. А в тогдашнем застое всё это было даже не в квадрате, а в кубе…
Вот и сломался очередной человек на моём пути. И здесь Господь показал мне эту картину во всей её полноте. Во всех деталях: что не захочешь, да сделаешь выводы…
Что всё земное: и знания, и слава, и деньги, и прочее — всё это прах, и исчезнет в одно мгновение…
Но где твёрдое и вечное основание? Этого не мог открыть ни один преподаватель того мира. Все они были такие же слепые, как и мы: дети, подростки, юноши и даже мужчины…
Но мужей Божиих в обозримой тогда вселенной не наблюдалось. Как не наблюдалось и храмов, а уж о дороге к ним узнавали из книжек, и то вскользь. А где и с одной крамолой, и хулой на веру и Господа…
Помню, уже в конце застоя, перед тем как всё рухнуло, в начале Перестройки, был показан фильм «Покаяние» (Грузия-фильм).
И там был задан один вопрос: «А куда ведёт эта дорога?» А люди ответили: «Не знаем…»
А зачем тогда дорога? – если она не ведёт к храму…
В тогдашнем мире были миллионы учеников, тысячи преподавателей, но никто не учил, не указывал на эту дорогу. Каждый должен найти, и нащупать, и идти по ней сам…
Здесь уже учителями становятся примеры святых, само Слово и толкование его. Но главное толкование открывает только Сам Бог, и каждому особо. Каждому свой талант: а кому два, а то и пять…
Вот и мне дали этот талант, а как приумножить его и вернуть два, я ещё не знаю — надо ещё искать, и творить, и творить…
Может, и моё песенное стихосложение зачтут, может, эту прозу, или ещё что, а может, и это всё напрасно…
Остаётся надежда только на молитвы тех, кто понял, о чём вся эта книга и для чего.
Помолитесь обо мне, Христа ради, многогрешном Александре…
Я не зарыл данный мне талант в землю, но и преумножить его без вас не могу…
Помогите мне, кто может, молитвой…
Я, наверное, и выпил в тот день от такого огорчения, что узнал о смерти того преподавателя, что идти мне больше некуда. В школу к медсестре я однозначно бы не пошёл после деревенских выпивок…
Я же тогда, когда узнал эту весточку о преподавателе, очень огорчился. Пошёл к другу, потом он увязался за мной, так как я пошёл к школе. По дороге он купил бутылку портвейна…
И уже буквально рядом со школой уговорил принять стаканчик; да и голова после прощания в деревне с друзьями побаливала, да и такое огорчение…
Хотя я же чувствовал, что, если встреча состоится, огорчение это просто раздавит меня…
Тут боль за преподавателя, а ещё и её боль принять на себя — это было выше моих сил…
Она же обязательно поведёт меня домой, а там эти два колпака…
Она бы выплеснула своё горе на меня, а чем я мог помочь?
Я и себе-то ещё не знал, где найду место в мире…
Стаканчик я принял, но всё-таки на автомате дошёл к школе…
Увидел её в окне, но тут выходила преподавательница, я её остановил, стал расспрашивать обо всём. Она знала про меня и всё рассказала…
А тут я почувствовал, что стаканчик начал действовать и хмель ударяет в голову. В таком виде входить в школу было нехорошо, я и стал прятаться за столб, но было поздно…
Она всё так же, в одном белом халате и простоволосая, выбежала на улицу ко мне…
Вот тогда я и рванул бежать, одолел эти 300 метров, как спринтер, и свернул за угол, видя, что она одолела только полпути и перешла на шаг…
А друг, который был сзади, обогнал её и завернул ко мне за угол…
Я попросил задержать её и попросить вернуться: «У Саши, мол, синяк, он стесняется, придёт к вам завтра»…
Он её тормознул, и они стали разговаривать, а я понадеялся, что уговорит, не стал прятаться в подъезды, а упал в этом тёмном и свободном даже от троп промежутке между домами. Лицом даже в снег, и заплакал…
Но не всё рассчитал: она всё-таки прорвалась через друга и подошла по сугробам, в своих туфельках, ко мне…
И на все мои отговорки говорила: «У тебя синяк, да у меня полно в кабинете средств от синяков и ссадин, пойдём, обработаю, даже никто не увидит». И даже отговорка, что я с запахом вина, не действовала…
Она говорила, что уже рабочий день закончился, и мы сразу уйдём вместе…
Тогда я честно сказал, что был в училище, узнал всё о преподавателе, а теперь идти к ней — я не вынесу такой боли…
«Уйдите, пожалуйста, вы же замёрзли, и я скоро отморожу лицо, но не встану», — я же всё так же лежал лицом в снег…
Вот эта угроза подействовала, она пошла, взяв с меня слово, что я приду на другой день; я пообещал…. Но, глядя на своё опухшее от деревенских встреч и проводов лицо, да и видя всё наперёд, понял, что встречаться нельзя…
Только разбережу её рану, а она и так кровит, как рассказала мне учительница около школы…
В общем, весь вечер, да и полдня на другой день, я писал ей письмо. Разорвал несколько черновиков, но потом, на другой день, всё же понял, что нашёл нужные слова. Рассказать ей о себе, а ей помочь — назвал эти пункты утешением…
Я же понимал, что она моё письмо будет хранить всю жизнь…
И встречаться не надо: она в моей памяти самая красивая из женщин в мире и самая добрая, после мамы.
А я пусть останусь тем Сашей-правдолюбцем, каким был в её глазах всегда, пусть таким и помнит…
Что уезжаю вечером на поезде, и принял решение вернуться к маме, на старое место работы, и честно работать, без особых выпивок…
Слово я держал: весной, перед отъездом на море, было пару гулянок с друзьями. Но и там Господь показал, что не надо это делать, а то находятся приключения на голову…
Ввязался в пару драк, конечно, заступаясь за друзей, но и друзей надо выбирать. И в этом учил меня Господь, и эти типажи мелькали передо мною разные…
А эта медсестра оказалась лучшей подругой юности той моей родственницы, что жила там, около которой я и обитал эти два года до армии. Строго по субботам баня у них, со сменой всего белья и одежды, что стиралась в их в стиральной машине…
Так что с ней мы встречались почти каждый год. Она приезжала с мужем в ту деревню, где жил весь наш род Тимшиных, и обязательно передавала привет от медсестры. И мой — да, наверное, рассказывала всю информацию обо мне…
Что я осуществил все свои мечты: и выучился на радиста, и походил на судах по морю, и эту электрику освоил в совершенстве. Что она тоже не ошиблась во мне, избрав в такие близкие друзья, какими мы были в то время…
Мне же ребята-одногруппники рассказывали, да и друг с другой группы, что она перестала расспрашивать их о себе, а всё выуживала что-нибудь обо мне. Говоря, что это надо узнать для комиссии в заводской больнице. Но ведь обо всём: как веду себя на уроках в училище, как в вечерней школе, все спортивные успехи и практика…
Все и интересовались: «Что она о тебе всё выведывает?»
«Да всё, мол, ей из больницы требуют, всё не верят моим собранным бумагам». Всех такой ответ устраивал, и отставали…
Эта мозаика из таких людей уже смутно осознавалась тогда, ещё в то время. Все они какие-то необычные: кто красотой, кто умом, то ещё каким-то особым талантом…
Пожалуй, у всех них была общая черта – прекрасное знание математики. Но это просто свойство мозга мгновенно устанавливать необходимые нейронные связи и находить наиболее оптимальный ответ…
Я же как-то видел всю её последующую жизнь: и нищенское существование на эти школьные полставки медсестры, и одиночество до конца жизни, да и полная седина после смерти мужа…
Но у всех нас была своя жизнь. Ненамного лучше, и мы неслись вскачь, не ведая куда…
Хотя, видимо, так и нужно было устроить для нашей невстречи. И эта её работа в школе дала ей возможность успокоиться после смерти мужа…
Потом дошла весточка, что её пригласили старшей медсестрой в новую открывающуюся горбольницу. А от мужа осталась хорошая квартира; до этого у неё была только комнатушка в коммуналке…
Хоть здесь я за неё порадовался: и делами занята, и в быту полегче. Господь же, если что-то отнимает, то и даёт взамен какое-то утешение…
    А там и храмы стали открываться. Кто знает, может, и она нашла свою дорогу к храму. Да не могла не найти. А иначе, зачем ей был дан такой мозг математика и такая чистая доброта?
    Для мира, лежащего в хаосе, где каждый сам за себя, такое — просто тягостная обуза, да просто крест. И не все берут его и несут, а ей он был дан по полной программе…
    Её же тоже вели за шиворот по жизни, как и меня. И били, и давали подняться снова. А это же всё не случайность, ибо случайность — это один из псевдонимов Бога.
    Вот и мне верится, что вся череда как бы случайностей моей жизни была не случайна. Каждую историю и грань бытия давали пройти по полной программе…
    И даже не случаен дар стихосложения, да и сотворение сей книги…
    Эта как бы случайность заденет и другую душу, и раздует где-то другой уголёк, как когда-то его раздула та девушка в белоснежном свитере тому парню в белой рубашке…























© 2026 – А.Тимшин
Очередная сказка – 1 том
Книга житие-откровение, исповедь



Редактор – Надежда Давыденко


На обложке: Никольская часовня – «О 9 крестах», на Преображенском кладбище в Москве
Все стихи на сайте – https://stihi.ru/avtor/timshin
Мой сайт - sandrshin3.wixsite.com/alexandrtimshin








Продолжение следует