Рапорты в долгий ящик

Хочу поделиться историей об одном «чрезвычайном происшествии» на моем судне. Сразу успокою: обошлось без жертв и травм, ни в один дом не полетели страшные телеграммы. Наше ЧП носило чисто морально-этический характер, но история вышла примечательная. Впрочем, чтобы подобраться к ней, мне нужно начать с собственных привычек.

Я — закоренелый жаворонок, и это у меня с детства. В благословенные семидесятые наш поселок не мог похвастаться фонарями — уличного освещения не водилось в принципе. В школу мы выдвигались в кромешной утренней тьме, ведь первый звонок на урок гремел ровно в восемь.

До сих пор поражаюсь, как добирались до парт мои одноклассники. Некоторым приходилось топать километра по три, а то и по четыре, меся сапогами непролазную черноземную жижу на разбитых грунтовках.

Мой дом стоял совсем рядом со школой, ходу было минут пять, от силы семь. Точно в шесть утра оживало сетевое радио, и из динамика разносились позывные «Пионерской зорьки». Этот бодрый утренний марш дарил удивительный заряд оптимизма. И неважно, что вокруг царили полумрак и стужа (дровяная печь за ночь успевала полностью выстудиться).

Отца в эти часы дома обычно не бывало — работа. Зато мама на ногах была с первыми петухами: затапливала печь, соображала нехитрый завтрак. Ну а я, бодрый «козленок», на автомате принимался за физзарядку и закаливание ледяной водой.

С тех пор эта привычка въелась намертво. Спустя десятилетия я по-прежнему просыпаюсь на рассвете: летом — часа в четыре, едва первые лучи коснутся крыши дома или судовых мачт, а в другое время года — не позже пяти. Нет, я не страдаю от недосыпа, просто отбой у меня тоже ранний — в девять-десять вечера. Меня такой ритм полностью устраивает.
В ту ночь сон ушел около двух часов. Наше судно плавно покачивалось на ленивой зыби Южной Атлантики. Душа требовала крепкого кофе — без этого ритуала я и сегодня не мыслю своего утра. Чтобы не упускать время, я решил подняться на мостик, проверить вахту и заодно заварить себе чашечку бодрящего напитка.

Обычно в ночное время ходовой мостик погружен в полнейшую темноту. Но стоило мне переступить порог в этот раз, как глаза резанул яркий свет — грубейшее нарушение всех морских правил. Картина на мостике разыгрывалась дикая: второй штурман, тридцатилетний крепкий парень из наших, россиян, вальяжно застыл, уперев руки в бока. Напротив него на коленях ползал крошечный филиппинец, судовой токарь лет под шестьдесят. Несчастный старик навзрыд рыдал, размазывая по лицу слезы и сопли, и судорожно мыл линолеум палубы.

В нос мне тут же ударил тошнотворный, приторно-кислый душок. — Что здесь происходит? — ошарашенно поинтересовался я.

— Да вот, мастер, этот придурок поднялся на мостик набрать семью по спутнику, и его тут же вывернуло наизнанку. Прямо на рабочее место радиста нагадил! Вот я и заставил его драить тут всё до блеска, пускай попотеет. – Ответил мне второй помощник капитана.

— Ну-ну... — выдавил я, чувствуя, как утренний кофе окончательно отменяется. — Как закончит, отконвоируйте его в каюту и уложите спать от греха подальше. И приставьте к нему кого-нибудь из коллег, чтоб по дороге за борт не вышел.

С легким чувством брезгливости и усталости я вернулся к себе. Чтобы забить дурные мысли, запустил на телевизоре передачу «Прогулки с динозаврами". Под родной, умиротворяющий голос Николая Дроздова я быстро провалился в сон.

Восемь часов утра — самое паршивое время для разбора полетов. Мой подчиненный, уже немного проспавшийся, но всё еще источающий густой, предательский шлейф вчерашнего веселья, нерешительно переминался с ноги на ногу на пороге моей каюты. Вся его некогда бравая фигура так и транслировала немую мольбу о пощаде. Каюта по совместительству служила капитанским офисом, и сейчас этот офис стремительно заполнялся ароматами чужого праздника жизни.
— Ну, заходи, Луис, — вздохнул я, отвернувшись от монитора компьютера с электронной почтой на экране.

Так звали нашего судового токаря (фиттера, на морском лексиконе). Парень он был работящий, но сейчас выглядел краше в гроб кладут.

— Расскажи-ка мне, как ты умудрился так набраться? У нас же на борту, кроме легкого пива, отродясь никакого алкоголя не водится согласно Политики Компании, а пронос с берега категорически запрещен. Откуда дровишки?

Луис, намертво вперив взгляд в линолеум, не знал, куда девать свои рабочие руки. Ему было невыносимо, до багровых пятен на смуглых щеках, стыдно. Он не пытался оправдываться или юлить — лишь виновато, как нашкодивший школьник, повторял одну и ту же заученную мантру:

— Простите, капитан... Я больше не буду. Честное слово, не буду.

Как подобное могло приключиться с опытнейшим моряком, у которого за годы службы накопилась безупречная, хрестоматийная репутация, в мою капитанскую голову решительно не укладывалось. Но факт оставался фактом. Поскольку от токаря всё еще ощутимо разило перегаром, а трезвость в его затуманенные глаза возвращаться явно не торопилась, я не стал устраивать долгих допросов и отдал короткий приказ:

— Марш в каюту. Отрезветь, отмыться и раньше обеда мне на глаза не показываться.

Точно такое же жесткое внушение он уже успел получить и от своего непосредственного шефа — старшего механика.

Прошло совсем немного времени, от силы минут десять или пятнадцать, как на пороге моего офиса нарисовался следующий персонаж. Это тоже был филиппинец — наш шеф-повар. К слову, простоватое «кок» у нас на борту было не в чести, мы уважительно величали его «чиф-кук», хотя суть от этого, конечно, не менялась.

По его загадочному и слегка виноватому лицу я сразу понял: завеса тайны над утренним происшествием вот-вот приоткроется.

Ему было уже под шестьдесят. Человек, повидавший на своем веку немало портов и искушений, готовил он просто божественно. Особенно ему удавалось традиционное филиппинское блюдо «сисиг» — мелко нарубленные свиные ушки с острым соусом, луком и чесноком, которые подавались шкворчащими на раскаленной чугунной сковороде. От одного только запаха можно было сойти с ума.

— Капитан, простите меня за вторжение, — деликатно начал шеф-повар, переминаясь у двери. — Завтрак уже окончен, до обеда еще далеко... Можно, я задам вам один вопрос?

Я кивнул, предлагая ему говорить.

— Понимаете, наш фиттер — человек пожилой и очень уважаемый. Весь экипаж сейчас страшно переживает за его судьбу. Жалко Луиса, капитан...

Тут требуется небольшое пояснение для тех, кто далек от моря. В международной морской практике пьянка на борту — это не просто проступок, а тяжелейшее должностное преступление. За такое безоговорочно списывают на берег в первом же порту, выдавая «черный билет» — волчий паспорт, который навсегда закрывает человеку дорогу на приличные суда. Капитаны поступают так практически всегда, без лишних сантиментов, и каждый моряк на борту прекрасно знает эту суровую аксиому.

— Скажи мне, Чиф, ты ведь уже пожилой человек, фиттер тоже далеко не мальчик, да и я в море не первый год, — я твердо посмотрел повару в глаза.

 — Одним лишь судовым пивом так набраться невозможно. Вы жизнь прожили во флоте и прекрасно понимаете, о чем речь. Значит, сценария всего два: либо Луис втихаря купил крепкий алкоголь на берегу, либо вы соорудили на борту самогонный аппарат. А это уже серьезное преступление. И без золотых рук фиттера собрать такую конструкцию на камбузе точно бы не получилось так же как и без сахара из судовых запасов.

— Да нет, капитан, — горячо выдохнул повар. — Никакого самогона он не делал, и на берегу мы ничего не покупали! Давайте так: если решите списывать фиттера — списывайте и меня вместе с ним. Мы пили вдвоем!

Для меня эта история становилась всё более интригующей. Один из лучших специалистов машины и гениальный шеф-повар устраивают бунт на коленях ради какой-то бутылки.

— Пили вдвоем, говоришь? И что же вы такое пили? — я откинулся на спинку кресла. — Давай так, Чиф. Если честно расскажешь мне всё от начала до конца — обещаю, списывать вас на берег я не стану. Слово капитана.

Дело было так. Повар и фиттер на нашем судне являлись кем-то вроде неформальных эмоциональных лидеров экипажа. Оба пожилые, как говорят на флоте — матерые волки. Накануне у Луиса случился какой-то важный семейный праздник: то ли день рождения жены, то ли годовщина свадьбы, этого я сейчас уже в точности не помню. Душа требовала отметить это событие и пригубить чего-нибудь покрепче, но обычное пиво для торжественного повода категорически не годилось.

Знаменитый ром «Бакарди» компания с недавних пор строго запретила, и из спиртного на борту оставалось только хорошее красное, довольно крепкое французское вино. Вот только предназначалось оно не для экипажа, а лично для меня, капитана — как представительский запас для официальных гостей в портах.

Заведовал этим ценным хозяйством наш третий помощник — совсем еще молодой парень, практически ребенок, тоже филиппинец. И вот эти двое бывалых морских волков, включив на полную мощность весь свой авторитет, опыт и возраст, мягко, но уверенно прижали паренька в углу. Они убедили его втихаря продать им капитанское вино, которое тот по всем инструкциям трогать не имел права. Под таким мощным психологическим прессом юный штурман не устоял и поддался.

Первая бутылка ушла быстро и почти не опьянила. Вторая мгновенно догнала первую и, как это часто бывает, оказалась лишней. Когда алкоголь окончательно ударил в головы, повар благоразумно отправился спать, а вот фиттера потянуло на подвиги — он решил посреди ночи позвонить жене, что закончилось крайне неудачно.

Надо понимать, что эти люди в своей жизни никогда прежде не пили вина. Им были привычны совсем другие, куда более крепкие напитки, которые на борту сейчас были недоступны. У каждого из нас в юности случались первые неудачные эксперименты с алкоголем, после которых приходилось часами обнимать унитаз. Вот только у бедолаги Луиса в нужный момент унитаза рядом не оказалось, отчего и вышел этот громкий утренний конфуз.

— Простите, капитан, это чистой воды несчастный случай, мы больше не будем! — взмолился повар. — Клянусь, подобного точно больше никогда не повторится!

Я сидел и размышлял. Терять двоих отличных, проверенных морем специалистов мне категорически не хотелось. Да, они были кругом виноваты. По всем должностным инструкциям компании они подлежали немедленному списанию на берег с тем самым «черным билетом». Но инструкция инструкцией, а реальная жизнь часто переписывает любые сухие правила по-своему.

Во-первых, эти двое нарушителей были самыми возрастными среди рядового состава и являлись непререкаемыми моральными авторитетами для молодых моряков.

Во-вторых, до первого порта захода нам предстояло идти еще долгие четыре недели. Понимая, что суровое наказание навсегда перечеркнет их карьеры и создаст финансовые проблемы для их семьи, эти двое в состоянии глубокой депрессии могли натворить на борту чего угодно — от тихого саботажа до суицида.

И в-третьих: а какое мнение сложилось бы обо мне у остального экипажа? Кто я для них — жестокий самодур в духе Волка Ларсена, знаменитого персонажа Джека Лондона, или всё же справедливый руководитель и настоящий лидер?

Но и оставить этот случай без должной реакции, сделав вид, что ничего не произошло, я тоже не имел права. Безнаказанность на судне — прямой путь к анархии.

— Значит так! — произнес я, немного порассуждав и выдержав тяжелую паузу. — Вы оба пишете чистосердечное признание на моё имя с подробным описанием всего происшедшего. Но не только вы. Наш молодой третий помощник, которого вы втянули в эту авантюру и уговорили выдать алкоголь, тоже напишет подробный рапорт. После этого я положу ваши бумаги в самый долгий ящик своего стола. Никуда отправлять их я не стану, давая вам честный шанс доказать, что вы способны учиться на собственных глупостях. Ну и, разумеется, особое усердие в работе теперь никому из вас точно не повредит.

Лицо повара мгновенно посветлело, с него словно спала тяжелая маска страха.

— Конечно, капитан! Спасибо вам огромное за понимание. Мы всё сделаем прямо сейчас!

Все три рапорта лежали на моем столе примерно через полчаса. Видели бы вы в тот момент нашего токаря! С каким непередаваемым счастьем он принес мне этот листок с чистосердечным раскаянием, в самом конце которого было размашисто, многократно написано: «Сорри, сорри, сорри…».

Все последующие месяцы рейса пролетели на одном дыхании и без единого происшествия. Экипаж работал безупречно. Ну а еда в кают-компании из просто хорошей флотской пищи окончательно превратилась в изысканную ресторанную. Уж как наш чиф-кук старался угодить и команде, и лично капитану — это точно было по достоинству оценено всеми офицерами судна.

В самом конце моего контракта, буквально за пару часов до схода на берег, я в последний раз вызвал всю троицу к себе в офис. Достал из самого долгого ящика те самые три листа, внимательно посмотрел на притихших моряков и прямо на их глазах молча порвал рапорты в клочья, давая понять: инцидент исчерпан раз и навсегда, а их репутация снова чиста.

Даже сейчас, много лет спустя, я вспоминаю того фиттера каждый раз, когда отправляюсь в очередное путешествие. Я смотрю на свой небольшой чемодан для ручной клади — и в памяти неизменно всплывает лицо Луиса. И вот почему.

В тот самый рейс, когда я только летел на судно, у моего совсем еще нового и, казалось бы, дорогого брендового небольшого чемодана для ручной клади намертво оторвалась ручка. А вы и сами прекрасно знаете, что значит чемодан без ручки — нести неудобно, а выбросить жалко. Вот он и стоял у самого входа в мою каюту, сиротливо дожидаясь утилизации.

Луис заметил его и смущенно предложил: «Капитан, давайте я попробую отремонтировать?» Результаты его работы превзошли все мои самые смелые ожидания. Наш токарь выточил и установил новую ручку — да так, что она получилась не просто невероятно прочной, но и поразительно эстетичной, в сто раз лучше фабричного оригинала. В этой копеечной починке парень проявил настоящие творческие способности и душу мастера.

Позже старший механик уважительно заметил: такие «Кулибины» среди рядового состава попадаются раз в сто лет. И Луис оказался именно таким — человеком с золотыми руками и огромным совестливым сердцем.

Но особых слов заслуживает наш чиф-кук. Он проявил истинную преданность и дружбу по отношению к несчастному фиттеру. Рискуя быть пойманным на пьянке исключительно ради спасения друга, он был готов пожертвовать собственной безупречной карьерой. Он понимал, что человеческое достоинство и взаимовыручка гораздо важнее денег. Это стал действительно показательный пример для всего экипажа. Как говорят на Востоке: «Неважно, как часто ты падаешь, главное — что ты каждый раз поднимаешься!»

Написав рассказ, я попросил филиппиского повара с которым я на связи дать классический рецепт Сисига. Читайте машинный перевод вдруг пригодится!

"Да, сисиг! Хрустящий, с кислинкой, идеально сочетается с пивом и рисом.

Вот классический рецепт сисига из свинины по-капампангански:

Ингредиенты (на 3-4 персоны)
Для свинины:
500 г свиной грудинки/ушей/тушки - лучше всего в миксе. Щечки получаются очень аппетитными
1 луковица, мелко нарезанная
4-6 шт. кальмаров или 1 лимон, для сока
3-4 ст.л. соевого соуса
2-3 ст. л. уксуса
2-3 кусочка чили лабуйо, мелко нарезанных - по вкусу
Соль и перец по вкусу
1-2 ст.л. сливочного масла или маргарина - для придания пикантности
1 яйцо - по желанию, но это классический вариант
Майонез - 1 ст.л., по желанию для придания кремообразности

Инструкции

Свинину отварить в воде с добавлением соли, перца и лаврового листа в течение 45-60 минут до готовности. Для придания вкуса добавить лук и чеснок.

Приготовить на гриле/обжарить на растительном масле или Обсушить, затем обжарить на гриле или сковороде, пока она не станет очень хрустящей и слегка подрумянится. Это ключ к подлинному вкусу сисига.

Рубить
Нарежьте хрустящую свинину мелкими кубиками. Добавьте немного жира и кожицы для придания текстуры.

Обжарьте

Разогрейте сковороду, растопите сливочное масло. Обжарьте лук до прозрачности. Добавьте нарезанную свинину.

Добавьте соевый соус, взбейте и подавайте горячим