Зелёная тетрадь N41. 1

Часть сорок первая
Последняя страница

Лето 1973 года. Регина дважды в день проверяла почтовый ящик, она всё ждала письмо. «Если завтра не будет, то напишу сама». Пальцы не сгибаются. С нетерпением разрывает конверт. Вот оно, наконец-то, долгожданное!

«Здравствуй, Региночка, дорогая, милая! Прости, но я уже и забыл тот день, когда брал ручку в последний раз, чтобы написать тебе письмо. Экзамены сдал отлично и уверен, что ты тоже. Сейчас с 9 июля по 9 августа прохожу сестринскую практику в Бассейновой больнице моряков. Работаю в хирургическом отделении. Чаще всего хожу в ночную дежурство: во-первых больше работы, во-вторых целый день свободен, можно торчать на пляже до девяти вечера. Работа в общих чертах неплохая. Каждые полчаса внутривенные, внутримышечные, подкожные, внутрикожные, утром анализы крови в лаборатории и прочее. Больные меня любят. Это мне очень приятно и особенно женщины. Более доступными они стали после того, как узнали у старшей сестры о том, что я женат, а сами зрели обручалку на руке. Теперь они ничего не стесняются и полностью мне доверяют. Я тебе не писал целую вечность. Ты, видно, думаешь: соблазнил и покинул, писал тебе — раздражал, а теперь перестал и чёрт возьми причины не сообщил — легче бы спать по ночам. Не так ли? Если так, уверен в противном, что ты глубоко заинтересовалась. Я помню, помню и всегда буду помнить тебя в лучших красках радуги и отблесках бледнолицей луны. 26 июня приехали наши родственники с Польши, ведь я поляк, чёрт возьми, хотя и живу на Украине, но кровь-то польская! 28 июня пришёл с рейса мой отец, сейчас он дома с 3 по 20 августа едет с мамой Чехословакию, а в середине октября его должны забросить в Сенегал, в Дакар на 2 года. Это не фонтан и не Рио-де-Жанейро. Но да мы надеемся удержать его дома.
Отец снова уходит на два года. Мама плачет на кухне, прикрыв фартуком лицо. Я смотрю на них и думаю: вот она — любовь. Ждать. Тосковать. Бояться получить плохую весть. И я не уверен, что способен на такую жертву. Может, моя «польская кровь» (как шутят друзья) — это кровь кочевника? Я привык лёгких привязанностей. А ты... ты требуешь глубины, в которой можно утонуть. Когда мне было 14, умерла мамина сестра, которая растила меня, пока папа был в рейсе. Она просто не проснулась. И с тех пор я знаю: самая страшная боль — это не та, что приходит с криком, а та, что приходит с тишиной. Тишиной после того, как письма перестают приходить. Моё будущее — советский врач в глубинке — и я не хочу тащить в эту жизнь тебя, такую яркую, столичную... Ты пишешь о выставках импрессионистов, а я сегодня три часа выносил судна. Между нами не просто расстояние. Между нами — пропасть. Ты паришь, а я увязаю в глинистой почве этой жизни. И если я притяну тебя к себе, ты лишь испачкаешь крылья. А я не смогу этого пережить. Я со своей сестрой Людмилой и друзьями был, а сейчас и нахожусь на Каролино-Бугаз — море, песок, лунные ночи, чистый воздух и 33 удовольствия. Работу я пока забросил, считаю, что всему своё время. 10 месяцев работы и 2 месяца заслуженного отдыха. 3 сентября колхоз. О, как я его желаю увидеть и почувствовать, но видно шеф не отпустит, такая тоска. Вот вроде бы всё Регина, что я хотел тебе написать. Прошу не обижайся, пиши, что делаешь, что делала, как экзамены, что собираешься делать, в общем всё, что считаешь нужным. Нежно и крепко целую тебя в мечтах, ощущаю теплоту твоих ласковых губ и ласку нежных рук. Да, вот чуть было не забыл, можешь спать спокойно, если это тебя хоть чуть-чуть волнует, я вовсе не женат, это просто фикция для больных. Это ложь, которую я придумал, чтобы дистанцироваться. От больных, от медсестёр, от самого себя. Интересно, а если бы я сказал это тебе в лицо — «это всё фикция» — ты поверила бы? Или увидела бы, как дрогнул мой подбородок? Вот и всё.
21 июля 1973 года».