Путешествие японца в России. 4

Цикл: «Путешествие японца в России»

---

Глава 4. Алтай

Анкоридж встретил его ветром и дождём. Аэропорт маленький, серый, с запахом кофе и сырых курток. Рэн стоял у табло с рейсами и думал. Он летел через океан, через дату, через часовые пояса. Тело не понимало какое сейчас время суток. Глаза закрывались. Но голова работала.

Он искал рейс в Россию. Не в Москву, не в Санкт-Петербург. На табло, на экране, в поисковике, он нашёл: Анкоридж — Барнаул. С пересадкой в Москве. Два перелёта, двенадцать часов. Барнаул, столица Алтайского края. Рэн узнал об Алтае в Японии, в статье, в журнале, который читал ночью, в комнате, когда учил русский. Статья была про казаков, которые жили в сёлах у подножия гор, с церквами, с храмами, с обычаями которым триста лет. Он запомнил. Алтай. Горы, реки, леса, казаки. И ещё в статье была фотография: озеро огромное, синее, с водой чистой как стекло. Подпись: Телецкое озеро. Рэн подумал что это Байкал, который видел на гравюре, но прочитал: Телецкое, не Байкал. Байкал был далеко, в Иркутске, на востоке. Алтай был другим. Но тоже красивым. Он купил билет.

---

Самолёт сел в Барнауле утром. Рэн вышел из аэропорта и впервые почувствовал Россию. Не увидел. Почувствовал. Воздух другой. Не токийский, не лондонский, не анкориджский. Сухой, холодный, с запахом дыма, сена и чего то ещё чего он не знал. Небо серое низкое, с облаками которые шли быстро, гнало ветром. Земля ровная, степь с травой покрытой снежным покровом, с деревьями: берёзами редкими в ряд, вдоль дороги. Далеко на горизонте горы. Снежные вершины белые на фоне серого неба. Алтайские горы.

Рэн стоял у аэропорта с сумкой и думал: дальше как? Он знал по-русски достаточно, чтобы спросить дорогу. Но не знал куда ехать. В статье которую читал было название села. Он не запомнил. Помнил: казаки, церкви, горы. Подошёл к такси, показал телефон с картой, с названием района, которое нашёл в поисковике: Алтайский край, Солтонский район. Водитель, мужик лет пятидесяти, в кепке, с усами, посмотрел на карту, посмотрел на Рэна, на лицо не русское, и спросил:

— Ты японец?

— Да. Я японец. Меня зовут Рэн.

— Рэн? Ну, здравствуй, Рэн. Ты куда? В Солтонский?

— Да. В село. Где казаки живут.

Водитель засмеялся.

— Казаки? Там все казаки. Или не казаки, но делают вид. Садись, довезу. Далеко однако, триста километров. Дорого будет.

— Сколько?

Водитель назвал. Рэн достал карту которую дала мать, проверил. Карта работала. Банкомат в аэропорту выдал рубли. Рэн удивился: деньги которые мать положила в Японии в иенах, здесь в России превратились в рубли по курсу, без комиссии. Карта работала во всех странах. Мать подумала обо всём. Рэн поблагодарил её мысленно и сел в такси.

---

Триста километров по русским дорогам. Рэн смотрел в окно и молчал. Водитель наоборот говорил не останавливаясь. Рэн понимал не всё, но слушал. Водитель рассказывал про Алтай, про горы, про реки, про деревни, про людей, про урожай, про зиму которая в этом году пришла рано и стоит крепко. Рэн кивал, спрашивал когда не понимал. Водитель повторял, медленнее. Иногда смеялся когда Рэн произносил слова с японским акцентом. Но смеялся добро, не зло.

Дорога шла через степь, потом через лес, берёзовый с осинами и соснами. Деревья стояли голые без листьев, с чёрными стволами и белыми у берёз. Снег лежал на обочинах глубокий, белый, нетронутый, не грязный. Небо менялось: серое, потом белое, потом голубое с прорехами, через которые видно было солнце низкое, тусклое, зимнее. Горы впереди становились ближе, выше, снежные, с лесом на склонах.

Село появилось из за поворота. Деревянные дома вдоль дороги, с заборами, с воротами, с садами, с огородами убранными и пустыми. Церковь в центре, белая, с голубым куполом, с крестом золотым, который блестел даже в тусклом свете. Каменная, старая, с колокольней, с резными наличниками на окнах. Рэн смотрел на неё и думал: вот она, церковь казаков, про которую читал.

У церкви на площади стояли мужчины. В папахах, в полушубках, с усами, с бородами. Казаки. Рэн увидел и замер. Такси остановилось.

— Приехали, сказал водитель. Село Макарьевское. Здесь казаки. Вам куда?

Рэн не знал. Он вышел с сумкой и стоял у дороги, и смотрел на церковь, на казаков, на дома, на горы, на небо. Россия. Настоящая. Не статья, не карта, не учебник. Настоящая. Холодная, большая, с запахом дыма и снега, с церковью, с казаками, с дорогой которая шла дальше, в горы, в лес, в бесконечность.

---

Он подошёл к церкви. Казаки у входа посмотрели на него. Один, старший, с седой бородой, с папахой, с лицом обветренным как кора, спросил:

— Ты кто? Заблудился?

— Я японец. Меня зовут Рэн. Я приехал посмотреть на казаков. Я слышал о вас в Японии.

Казаки переглянулись. Седой, старший, засмеялся тихо, в бороду.

— В Японии? Про нас? Ну, смотри, японец. Это деревня обычная. Казаки тут живут, да. Но мы не в музее. Что тебе надо?

— Мне надо жить где-нибудь. Несколько месяцев. Я могу платить.

Седой подумал. Почесал бороду.

— Платить? Не надо. Есть у нас Ольга Николаевна. Учительница на пенсии. Русский язык и литература преподавала сорок лет. Дом у неё большой, старый, одна живёт. Она пустит. Она всех пускает. Она такая. Идём, покажу.

---

Ольга Николаевна жила на окраине села, в деревянном доме старом, срубленном из лиственницы, с резными наличниками, с крыльцом покосившимся, с забором крашенным облупленным. Сад большой, с яблонями, с вишней, с малинником, с кустами смородины голыми зимними. Огород за домом пустой, с грядками убранными. Баня в углу, бревенчатая, старая, с трубой. Сарай с дровами, с инструментом, с сеном.

Дом внутри был тёплый, с печью русской большой, кирпичной, с плитой, с духовкой, с лежанкой. Печь топили, и тепло шло по всему дому, по комнатам, по коридорам, по углам. Но дом был старый. Ступеньки на крыльце провалились, нижние, гнилые, с дырами. Окна старые, деревянные, с щелями, через которые дуло. Крыша по весне подтекала в двух местах, в углах. Стены бревенчатые, с трещинами, с мхом, который пробивался между венцами. Пол в комнатах скрипел, и в одном месте, у стены, просел.

Ольга Николаевна, маленькая, сухая, лет семидесяти, с седыми волосами собранными в пучок, с глазами серыми живыми, с лицом морщинистым но светлым, встретила его на крыльце. В платке, в вязаной кофте, в валенках.

— Заходи, заходи, сказала без удивления, будто ждала. Я Ольга Николаевна. Ты, значит, японец? Ну, хорошо. Комната есть. Не плати. Мне деньги не нужны. Мне собеседник нужен. Сорок лет детей учила, а теперь одна. Скучно. Будешь жить, чай пить, разговаривать. Только не шуми. И не курить. Ты куришь?

— Нет, не курю.

— Ну вот. Хорошо. Идём.

Она повела его по дому. Коридор узкий, с ковриками на полу, с фотографиями на стенах: классы, ученики, выпускные, с белыми бантами, с цветами. Кухня с печью, с столом, с лавками, с полками, с посудой. Гостиная с диваном старым, с креслами, с телевизором, с ковром на стене. И комната для него, в углу дома, с окном на сад.

Комната была маленькая, но чистая. Кровать с одеялом пуховым, с подушками в наволочках вышитых. Стол у окна, с лампой. Стул. Шкаф с книгами: Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Тургенев. На стенах вышивки, которые Ольга Николаевна вышивала сама на протяжении многих лет. Не картины, а орнаменты, русские, с птицами, с цветами, с узорами красными, синими, золотыми. На окне: занавески вышитые, с лебедями, с кувшинками. На кровати покрывало вышитое, с павлинами, с ветками. На подушках наволочки вышитые, с ромашками. Весь дом был в её вышивках. Каждая стена, каждая подушка, каждая занавеска. Годы работы, годы тишины, годы одинокой жизни, в которые руки не знали покоя, а знали только иглу и нить.

Рэн осмотрелся. Поставил сумку. Достал ноутбук, учебник русского, тетрадь. Открытку Хокусая положил на стол, у лампы. Карту России свёрнутую в трубку, в угол.

— Красиво, сказал он, глядя на вышивки. Вы сами?

— Сама, сказала Ольга Николаевна в дверях. Сорок лет вышиваю. Пока учила, некогда было. Как ушла на пенсию, начала. Руки не сидят. Знаешь, японец, у нас говорят: безделье — мать пороков. Но я не от безделья. От того что тихо. Когда тихо, руки работают, и голова отдыхает. Вот.

Она ушла. Рэн слышал как она пошла на кухню, как гремела посудой, как затопила печь. Тепло пошло по дому. Он сел на кровать мягкую, тёплую, и подумал: я в России. В селе. У учительницы. С вышивками. С печью. С казаками. С горами за окном. И ничего не страшно.

---

Утром, первый день. Рэн вышел на улицу. Мороз небольшой, минус пятнадцать, но для Рэна, который никогда не чувствовал минус пятнадцати, это было холодно. Он надел термобельё, куртку, шапку, перчатки. Ольга Николаевна на крыльце посмотрела и засмеялась:

— Рэн, минус пятнадцать, а ты как на Северный полюс. Подожди, вот минус сорок будет, тогда оденешься.

— Минус сорок? Здесь бывает?

— Бывает. И сорок бывает. Ты на Алтае, не на Канарах.

Рэн вышел за ворота и пошёл по селу. Деревянные дома с дымами из труб, с собаками на цепях, с кошками на заборах. Снег глубокий, по колено, тропинки протоптаны. Люди встречные смотрели на него, останавливались. Японец в селе был не обычным зрелищем. Женщины у колодца с вёдрами шептались. Мужики у магазина курили и смотрели. Дети на дороге с ранцами бежали в школу и обернулись, и один крикнул:

— Китай? Китай?

— Япония! крикнул Рэн по-русски.

Дети засмеялись и побежали дальше.

---

У церкви на площади казаки. Те же что вчера, и другие. Седой, который привёл его к Ольге Николаевне, увидел, подошёл.

— Ну, японец, как спалось?

— Хорошо. Спасибо.

— Меня Степан Егорыч зовут. Я тут, стало быть, атаман. Ну, неофициально, но все слушаются.

— Атаман. Я читал. Главный казак.

— Главный, это сильно сказано. Главный у нас Бог. А я так, за порядком слежу. Ты зачем пришёл? Чего ищешь?

Рэн помнил зачем. И решил спросить. Прямо. Потому что в Японии не принято прямо, но в России, как он уже понял, всё прямо.

— Степан Егорыч, я в Японии читал что русские ездят на медведях. С балалайкой. Правда ли это?

Степан Егорыч посмотрел на Рэна. Посмотрел на казаков рядом. Посмотрел на Рэна ещё раз. И засмеялся. Громко, от живота, с хохотом, который разнёсся по площади. Казаки рядом тоже засмеялись. Один, молодой, с чёрными усами, хлопнул себя по колену:

— На медведях! С балалайкой! О, японец, ты даёшь!

Другой, постарше, с бородой рыжей:

— Медведи у нас в лесу. На них не ездят. Их боятся. За ними - охотятся. А балалайка, она в школе, у детей, на музыке. На ней играют, не на медведях.

Рэн стоял красный и слушал. Ему было стыдно. Вспомнил Настю, которая не боялась, и подумал: она смеялась бы. И стало легче.

— А что, правда, что русские пьют водку литрами? спросил он, решив что раз уже смешно, то всё смешно.

Степан Егорыч перестал смеяться. Вытер слёзы.

— Водка? Литрами? Нет, японец, не литрами. Мы, казаки, в храм ходим, молимся, посты соблюдаем. Кто пьёт, тот не казак, а пьяница. Казак и пьяница это разные вещи. Мы за порядком смотрим. Пьяных, если что, отрезвляем. Не водкой, а моканием в воду, потом беседуем. Понял?

— Понял. Извините.

— Не извиняй. Смешно. Мы не обижаемся. Ты первый японец, который про медведей спросил. Обычно про Путина спрашивают. Или про холод. Или про водку. Ты про медведей. Оригинально.

Рэн улыбнулся. Первый раз в селе. Настоящей улыбкой. Не маской, а искренне.

---

Степан Егорыч позвал его рубить дрова. Рэн согласился. Не потому что умел, а потому что хотел научиться. В Японии он не рубил дров. Там не было дров. Там было электричество, газ, центральное отопление. Топор он держал в руках впервые.

Дворик за домом Степана Егорыча, с поленницей, с колодой, с топором, с двуручной пилой. Степан Егорыч достал полено, поставил на колоду, взял топор, замахнулся, ударил. Полено раскололось ровно, пополам, с треском. Просто. Красиво.

— Вот так, сказал он. Видел? Теперь ты.

Рэн взял топор. Тяжёлый, железный, с деревянной ручкой скользкой от времени. Встал перед колодой. Поставил полено. Полено не стояло. Круглое, неровное, заваливалось. Рэн поставил снова. Завалилось. Степан Егорыч рядом засмеялся:

— Ты его не ставь, ты его держи, пока не ударил. Держи левой, руби правой. Ну, давай.

Рэн держал. Левой рукой полено на колоде. Поднял топор правой. Замахнулся. Топор выскользнул. Не из руки, из замаха. Топор вращаясь улетел в снег, в двух метрах. Казаки, которые стояли у поленницы наблюдая, засмеялись. Рэн стоял с пустой рукой и красным лицом.

— Ты его не кидай, ты руби, сказал Степан Егорыч спокойно. Топор, он как молоток. Не рукой, а запястьем. Вот смотри.

Он взял топор, поднял, ударил. Запястье, не рука, работало. Топор упал ровно, в полено, расколол. Рэн смотрел. Понял. Не рукой, а запястьем. Как в карате: не кулаком, а корпусом. Не сила, а техника. Он взял топор, поднял, ударил. Запястьем. Топор вошёл в полено, не до конца, но вошёл. Не расколол, но вошёл.

— Ну вот, сказал Степан Егорыч. Уже лучше. Ещё раз.

Рэн ещё раз. И ещё. И ещё. Полено не раскалывалось, топор застревал, руки дрожали. Но к десятому полену стало лучше. К двадцатому он расколол одно. С первого удара. Ровно, пополам. Степан Егорыч кивнул:

— Ну, японец, из тебя дроворуб не ахти. Но ты не сдаёшься. Это главное. Завтра придёшь. Послезавтра. Через неделю будешь рубить как казак. Не как я, но как казак.

Рэн приходил. Каждый день утром, после завтрака. Рубил. Топор перестал выскальзывать. Полено научилось стоять, потому что Рэн научился его ставить. Руки, привычные к карате, к захватам, к ударам, привыкли к топору. Через неделю он рубил не как Степан Егорыч, но без позора. Через две Степан Егорыч сказал: «Ну, теперь можно и в лес. Там дров повалить надо.»

---

Жизнь в доме Ольги Николаевны была размеренной и тёплой. Утром Рэн рубил дрова у Степана Егорыча. Потом возвращался, и Ольга Николаевна кормила его завтраком. Она готовила в русской печи, которая была не плитой, а целым миром. Печь топили с утра, дрова горели, кирпич нагревался, и потом весь день печь держала тепло и готовила.

Ольга Николаевна готовила много и вкусно. Рэн, который боялся что в России нет риса и только картошка, ел и удивлялся. Плов с курицей, в печи, в чугунке, с морковью, с луком, со специями, которые Ольга Николаевна называла зирой и барбарисом. Рис рассыпчатый, жёлтый, с курицей, тёплый, с запахом, от которого хотелось есть немедленно. Рис был. Рэн ел и думал: вот, рис. Не надо привозить из Японии.

Тушёное мясо с овощами, в печи, в горшочке, с картошкой, с морковью, с капустой, с томатной пастой. Мясо мягкое распадалось на волокна. Овощи пропитанные, сочные. Рэн ел и впервые в жизни подумал: картошка это вкусно. В Японии он не знал. Теперь знал.

Борщ. Красный, густой, со свёклой, с капустой, с морковью, с мясным бульоном, со сметаной. Ольга Николаевна подавала его в глубокой тарелке, с пампушками, с чесноком. Рэн ел и думал: это не то что я читал. Это лучше. Горячий, тёплый, сытный. С запахом который заполнял дом от кухни до спальни.

Окрошка. На квасе, с колбасой, с огурцами, с яйцом, с зеленью. Холодная, свежая, с квасом, который Ольга Николаевна делала сама из хлеба, из изюма, с дрожжами. Рэн пил квас и думал: это не сакэ, не чай, не вода. Это другое. Русское. Хорошее.

Холодец. Прозрачный, с мясом, с яйцом, с горчицей, с хреном. Ольга Николаевна варила его из свиной ноги долго, на медленном огне, в печи, ночь. Утром разливала по мискам, ставила в холод. К вечеру застывал, плотный, с желтком в середине. Рэн ел с горчицей и думал: странно. Желатин из мяса, холодный. Но вкусно. Очень вкусно.

Пироги. Сладкие: с яблоками, с вишней, с малиной, с творогом. Не сладкие: с капустой, с картошкой, с мясом, с рыбой. Ольга Николаевна месила тесто сама, на молоке, на дрожжах, с маслом. Раскатывала на столе, посыпанном мукой, клала начинку, защипывала края, сажала в печь. Пироги золотые, румяные, с запахом который стоял в доме весь день. Рэн ел горячие, с чаем, и думал: в Японии есть данго и моти, но русские пироги другие. Большие, тёплые, с начинкой, которая течёт. Хорошие.

Хлеб. Свой. Ольга Николаевна пекла его в печи, в форме, с мукой, с дрожжами, с солью, с сахаром, с молоком. Хлеб горячий, с коркой хрустящей, с мякишем мягким, тёплым, который рвёшь, и пар идёт. С парным молоком, которое приносил сосед каждое утро, в бидоне, от коровы. Рэн пил молоко тёплое, с запахом которого не было в токийском молоке, и ел хлеб, и думал: вот оно. То, о чём читал. Хлеб и молоко. Простое. Сытное. Русское.

Блины. Тонкие, на сковороде, на дрожжах, с маслом, со сметаной, с мёдом, с вареньем. Ольга Николаевна пекла их на Масленицу, но и просто так, в воскресенье. Рэн ел, сворачивая, с мёдом, и думал: это как досинабэ, но тоньше, и с мёдом. Вкусно.

Чаи. Из целебных трав, которые Ольга Николаевна собирала летом, в поле, у реки, на опушке леса. Зверобой, душица, мята, чабрец, иван чай, шиповник. Сушёные, в банках, на полке, в кухне. Заваривала в чайнике на плите, подавала с мёдом, с вареньем, с пирогами. Рэн пил и чувствовал как тепло шло изнутри, как тело расслаблялось, как мысли становились тише. Чай не токийский зелёный, а русский, из трав, тёплый, густой, с духом лета, который жил в сушёных листьях.

---

Месяц прошёл. Рэн жил, рубил дрова, ел, пил чай, гулял, разговаривал. Ольга Николаевна вечерами сидела с ним на кухне, у печи, и говорила. Про литературу, про Пушкина, про Толстого, про Достоевского, которого Рэн читал. Про учеников, которые выросли и уехали. Про мужа, который умер десять лет назад. Про детей, которые жили в Барнауле, приезжали редко. Про дом, который старел, как она. Про то что руки вышивают, а ноги не ходят, как раньше. Про то что жизнь как печь: топишь, греешь, готовишь, а потом остываешь. Но пока топишь, живёшь.

Рэн слушал. И думал что Ольга Николаевна была как Настя. Не внешне, не по возрасту, а по сути. Человек, который отдаёт. Комнату, еду, тепло, разговор. Не за деньги, не за благодарность. Потому что так. Потому что нельзя иначе. Потому что человек, который приходит, нужен.

---

Однажды, вернувшись от Степана Егорыча, Рэн стоял на крыльце и смотрел на дом. Солнце низкое, зимнее, светило сбоку, и видно было всё. Ступеньки провалившиеся, нижние, с дырами, где гнило дерево. Окна старые, с щелями, заклеенные бумагой от сквозняка. Крыша с пятнами, с мхом, с местами, где гонты деревянные покоробились и разошлись. Стены бревенчатые, с трещинами, с мхом, с серыми пятнами, где краска сошла. Пол в сенях просевший, с досками, которые прогибались под ногой. Ворота косые, с петлёй, которая держалась на честном слове. Забор с досками, которых не хватало в трёх местах. Дом, который был жив, но болел. Как Ольга Николаевна, которая была жива, но устала.

Рэн подошёл к Степану Егорычу.

— Степан Егорыч, дом у Ольги Николаевны старый. Ступеньки провалились. Окна сквозят. Крыша течёт. Стены с трещинами. Пол просел. Надо ремонтировать. Что нужно? Какие материалы?

Степан Егорыч посмотрел на него серьёзно, без смеха.

— Ну, японец, ты правильно увидел. Дом бабкин, ейный, старый, лет сорок без капремонта стоит. Дерево, оно хоть и лиственница, а гниёт, если не ухаживать. Давай, я посмотрю. Вместе посчитаем.

Они обошли дом со всех сторон. Степан Егорыч с молотком простукивал стены, пол, ступеньки. Заглянул под крышу, в подпол, в подвал. Потом на листке бумаги карандашом написал список:

Доски обрезные, сорок штук, на пол, на стены. Брус на ступеньки, пять штук. Оконные блоки, три, с двойными рамами, утеплённые. Рубероид, три рулона, на крышу. Гвозди, саморезы, уголки. Краска масляная, белая, для стен, и голубая, для наличников. Цемент, два мешка, на фундамент, под ступеньки. Пена монтажная, пять баллонов, на щели. Утеплитель, минвата, на пол и стены, три рулона. Шпаклёвка на стены внутри. Обои простые, на комнату Рэна и на гостиную. Линолеум на пол, в кухню и коридор.

— Это что минимум, сказал Степан Егорыч. Если хорошо делать, ещё и вагонку на стены внутри, и фанеру на пол, под линолеум. Но для начала этого хватит.

Рэн всё записал в телефон. Степан Егорыч назвал магазин строительный, в райцентре, в тридцати километрах. И дорогу.

Утром Рэн со Степаном Егорычем, на телеге с кобылой, поехали в райцентр. Телега деревянная, с бортами, с сиденьем из досок. Кобыла Гнедая, с гривой, с хвостом, спокойная, привыкшая к дороге. Степан Егорыч правил вожжами, тихо покрикивая: «Но, но, милая, не спеши.» Рэн сидел рядом, на доске, и подскакивал на ухабах. Дорога грунтовая, с ямами, с ледяными колеями, с грязью была не как токийское шоссе. Но Рэн молчал, держался и смотрел.

В райцентре, в магазине строительном, большом, с железными стеллажами, с запахом цемента и краски, они купили всё по списку. Доски, брус, оконные блоки, рубероид, гвозди, краска, цемент, пена, утеплитель, шпаклёвка, обои, линолеум. И ещё Рэн добавил: стиральную машину, маленькую, автомат, потому что Ольга Николаевна стирала руками, в тазу, на кухне. И холодильник, небольшой, потому что старый у неё едва работал. И плиту газовую, двухконфорочную, для лета, когда печь не топили.

Степан Егорыч, увидев стиральную машину, покачал головой:

— Ну, японец, ты уже не дроворуб, ты благодетель. Ольга Николаевна, она, знаешь, кому скажет, что японец ей стиралку купил? Весь район. И не один раз.

Погрузили на телегу всё. Кобыла Гнедая посмотрела на телегу, на груз, на Степана Егорыча и фыркнула. Степан Егорыч:

— Но, но, не капризничай. Везти надо. Японец помогать будет.

Рэн не понимал как помочь кобыле, но помогал как мог: придерживал доски чтобы не падали, привязывал верёвкой, подкладывал сено чтобы не билось. Кобыла по дороге обернулась, посмотрела на него, и он подумал: она смотрит на меня, как Настя. Без страха, без оценки. Просто смотрит. И фыркнула. Может быть, это русский эквивалент махания рукой.

---

В селе, у дома Ольги Николаевны, их ждали. Казаки, человек десять, в рабочей одежде, с инструментом, с молотками, с пилами, с топорами. Степан Егорыч с телеги крикнул:

— Ну, православные, разгружай! Японец купил, мы чиним!

Казаки засмеялись и взялись. Разгрузили за полчаса всё: доски, брус, окна, рубероид, цемент, краску, утеплитель. Стиралку и холодильник бережно внесли в дом, на руках. Ольга Николаевна на крыльце, с платком, смотрела и молчала. Потом тихо:

— Рэн, ты зачем? Я не просила.

— Я знаю. Поэтому и надо.

Работали три дня. Казаки, которые умели всё: рубить, пилить, ставить, красить, утеплять, класть, ровнять. Степан Егорыч, как атаман, не командовал, а работал первым, с топором, с молотком, с уровнем. Другие за ним.

Ступеньки старые выломали. Поставили новые, из бруса, с рейками, с перилами, крашенные белые. Крепкие, ровные, не качались. Окна старые вынули. Поставили новые, с двойными рамами, с утеплителем, с резинками, не сквозили. Крышу почистили, сняли мох, заменили гонты покоробленные, положили рубероид новый, тёмный, ровный. Не течёт. Стены снаружи конопатили паклей в щели, красили белой краской масляной в два слоя. Белые, чистые, как снег. Наличники на окнах сняли, отреставрировали, покрасили голубым, поставили обратно. Голубые на белом, как небо на снегу.

Внутри утеплили. Пол подняли, положили минвату между лагами, сверху фанеру, потом линолеум, тёплый, светлый. Стены в комнатах обили вагонкой светлой, покрасили. Обои в комнате Рэна и в гостиной новые, с рисунком, светлые. Потолок побелили свежий. Двери проверили, подогнали, покрасили.

Стиралку поставили в кухне, у стены, с подводом воды, с сливом. Холодильник рядом, новый, гудящий, белый. Плиту газовую у окна, для лета. Ольга Николаевна, увидев стиралку, прикоснулась рукой к панели и сказала:

— Сорок лет стирала руками. А теперь вот. Кнопку нажала, и готово. Рэн, ты святой или ненормальный?

— Ненормальный, сказал Рэн. Мне отец так говорил.

Ольга Николаевна засмеялась. Впервые громко, с голосом, со слезами, которые она вытерла платком, и которые были не от горя, а от того что переполнило.

Дом после трёх дней был не узнать. Снаружи белый, с голубыми наличниками, с новыми ступеньками, с ровной крышей, с крепким забором. Внутри тёплый, с новыми полами, с утеплёнными стенами, с чистым потолком, со стиралкой и холодильником, с газовой плитой. Старый больной дом стал молодым, здоровым. Как Ольга Николаевна, которая в новом доме стояла на новых ступеньках и смотрела и не верила.

Казаки после сели на крыльце, на новых ступеньках, пили чай, который Ольга Николаевна вынесла, с пирогами, с вареньем. Степан Егорыч с кружкой сказал:

— Ну, японец, спасибо. Дом бабкин, как новый. Мы, казаки, за плату не берём. Мы так не делаем. Но ты, если хочешь, пожертвуй на храм. Церковь, вон, видишь? Ей тоже ремонт нужен. Купола красить, стены штукатурить, ограду варить. Вот и дашь, сколько сможешь. И мы в расчёте.

Рэн посмотрел на церковь, белую, с голубым куполом, с золотым крестом, который блестел в зимнем солнце. Достал карту, проверил. Пожертвовал. Не мало, не много. Столько, сколько стоил ремонт дома. Может быть, чуть больше.

Степан Егорыч, увидев сколько, крякнул, покачал головой и сказал:

— Ну, японец, на такие деньги мы не только купола покрасим. Мы и колокол новый купим. Будет звонить во всё село. Чтобы все слышали: японец помог.

Рэн стоял у дома, на новых ступеньках, и смотрел на церковь, на казаков, на Ольгу Николаевну, на село, на горы, на небо. Россия. Не та, про которую он читал: с медведями, с балалайками, с водкой, с минус сорок. Другая. С казаками, которые рубят дрова и чинят дома, с учительницей, которая готовит в печи и вышивает по ночам, с церковью с голубым куполом, с колоколом, который зазвонит, потому что японец помог. Другая. Настоящая. И холодно. И мрачно. И тоскливо. Но тепло от печи, от людей, от чая, от пирогов. И это тепло было сильнее холода.

---

Зима стояла. Настоящая, алтайская, с морозами, с ветрами, со снегом, который лежал с ноября по апрель. Рэн, который никогда не видел такой зимы, первое время боялся. Минус двадцать, минус тридцать, и один раз минус сорок. Он выходил в термобелье, в куртке, в шапке, и всё равно было холодно. Но Ольга Николаевна в своём платке, в валенках, ходила не боялась. Казаки в полушубках, в рукавицах, работали не боялись. Дети в шапках, в варежках, бежали в школу не боялись. Рэн думал: они не боятся, а я боюсь. Стыдно. И переставал бояться. Не потому что стало тепло, а потому что стыдно бояться того, чего не боятся другие.

Он видел Алтай зимой. Горы белые, снежные, с лесом тёмным еловым на склонах. Реки замёрзшие, со льдом толстым, по которому ходили, с прорубями, откуда брали воду. Лес берёзовый, белый, с чёрными стволами, со снегом на ветках, тихий, как храм. Небо серое низкое, с облаками, которые шли медленно, как стадо. И солнце редкое, зимнее, которое появлялось на час, на два, и золотило снег, и деревья, и крыши, и церковь, и всё что было. Красиво. Рэн стоял на краю села и смотрел, и думал: в Японии нет такой красоты. Там есть своя, нежная, тонкая, с сакурой, с храмами, с горами. А здесь другая, суровая, молчаливая, снежная. Своё. Чужое. Но красивое.

---

Весна пришла в марте, ранняя, робкая. Снег, который лежал с ноября, начал оседать, сереть, подтаивать. Ручьи по дорогам журчали весёлые, шумные. Грязь на дорогах непроходимая, в которой телега вязла, а кобыла Гнедая ругалась, фыркала, но шла. Небо голубое, чистое, с облаками белыми, как вата. Солнце тёплое, не зимнее, не жёсткое, а мягкое, ласковое. Пахло в воздухе талым снегом, землёй, и чем то ещё живым, тёплым, что было весной.

Ольга Николаевна на крыльце, на новых ступеньках, закрыла глаза, подставила лицо солнцу и сказала:

— Вот, Рэн. Весна. Чувствуешь?

— Чувствую, сказал Рэн. Тепло.

— Тепло, да. Но не только. Весна, она, знаешь, как второе рождение. Всё заново. Снег сходит, трава пойдёт, птицы прилетят, цветы зацветут. И ты, как заново. Вот почему русские весну любят. Не потому что тепло. А потому что заново.

Рэн стоял на крыльце рядом с ней и смотрел на сад, где яблони голые, чёрные, уже набухали почками, на огород, где грядки мокрые, тёмные, дышали, на горы, где снег на вершинах стал белее, ярче, на небо, где облака шли медленно, как корабли. Россия. Алтай. Село. Дом, который он починил. Учительница, которая кормила его и учила. Казаки, которые смеялись над медведями и рубили дрова. Церковь с новым колоколом, который зазвонил в воскресенье, на Пасху, и звон разнёсся по всему селу, по полям, по лесам, по горам, и все слышали, и все знали: японец помог.

Рэн подумал: я здесь три месяца. Зима прошла, весна пришла. Я рубил дрова, ел борщ, пил чай из трав, чинил дом, жертвовал на храм, смеялся над медведями, замерзал, оттаивал. И не боюсь. Не боюсь России, не боюсь холода, не боюсь незнакомого. Потому что Россия, она, как Ольга Николаевна сказала: второе рождение. Всё заново.

И он стоял на крыльце, на новых ступеньках, в солнце, в тепле, в марте, и улыбался. Не маской. Искренне.

1 глава http://proza.ru/2026/09/24/1509
5 глава http://proza.ru/2026/09/25/171