Кожаная юбка

Господин был строг и консервативен. Он с недоумением смотрел на Мию, внезапно решившую надеть эту длинную чёрную кожаную юбку. Ладно бы она была короткая, но глянцевая ткань свисала непонятными складками спереди, закручиваясь узлом на талии и призванная, видимо, скрывать более крутые бёдра, нежели у стройной Мии.
Он щупал пальцами пояс юбки, оттянув и даже заглянув туда, где смыкался треугольник у ног, обтянутых в чёрные колготки.
Мия стояла смирно, опасаясь вызвать ещё большее недовольство.
«Не беременна ли она?» — скользнула мысль, сухая и неприятная, как царапина. Это ломало всю композицию вечера. Компаньоны, статус, образ — всё строилось на чёткой линии её силуэта. Мия была частью его имиджа: правильная спутница, правильный силуэт, правильное впечатление. А беременность — это хаос. Это та часть его прошлого, куда он не хотел возвращаться.
Он играл с линией, цветом, пространством. Не потому что не считал женщин лишёнными мнения или поступков — просто слишком хорошо помнил, на что способны эмоциональные вспышки кричащей женственности. Есть порядок и прямая линия, точка сборки в логическом формировании.
Игрок, а он любил иногда вечерами прийти в клуб и отвести душу игрой в покер, в светлом уютном зале, где стояли кожаные коричневые ретро-кресла. Над ними в позолоченных рамках висели картины, изображающие в классической манере маслом рыжую осень. Охотничьи собаки, стройные, с золотистой волнистой шерстью, вытянулись в беге. Длинные морды устремлены туда, где в зарослях осеннего леса прятали свои бесстыжие хвосты дикие лисицы. Карты ложились на зелёное сукно с тихим щелчком. Лишь руки девушки-крупье в белых манжетах блузки, с покрытыми бесцветным лаком ногтями, добавляли элемент присутствия внешнего мира.
Он одёрнул манжету, пряча раздражение.
— Иди в комнату и придумай что-нибудь. Чтобы через двадцать минут была готова и интересно выглядела.
Мия внезапно скинула быстрым и точным жестом великоватую юбку на пол, оставшись почти в трико из колготок и чёрной водолазки.
— Я разрешал тебе снимать юбку?
— Нет.
— Ты будешь наказана. Я не смогу выйти с тобой в такой одежде.
Он мыском туфли отодвинул свернувшуюся мёртвой змеиной кожей неудачную юбку.
Подумав, он добавил:
— Разве что без одежды. Я хотел тебя представить одним хорошим людям, моим компаньонам. И в каком же качестве я тебя представлю?
Он помолчал, потом сказал ровно, как ставил задачу:
— Двадцать минут.
---
Мия проскользнула в комнату, где на диване пушистился белый плед. Не включая свет — синий послезакатный свет проникал из окна, давая прямоугольные тени освещённых чужих окон. Напротив, у коттеджа, припарковался сосед, пискнул автозамок — и наступила тишина, перемежаемая лишь лёгчайшим похрустыванием хрупкого ободка льда на считанных лужицах.
Луна взошла, улыбнулась своим подбитым глазом — или какие там у неё кратеры. На подоконнике сидела пластиковая стрекоза-наблюдатель.
Мия любила смотреть в окно, как падают листья, колышутся цветы и проезжают машины. Как дворники убираются на своих кибер-мини-тракторах, засеивая готовую траву с уже распустившимися цветами. Мия помнила: в детстве эти цветы сначала надо было выращивать. Бережно поливать, пока росток ещё маленький, пока не окреп, пока семя раскроется и даст побег, превратившись в удивительный цветок.
Мия повернулась к пледу и закуталась в него, щекой и плечами ощущая его мягкость и верность. На мгновение замерла — услышала шаги господина, но он прошёл мимо, разговаривая по телефону.
— Поторопись, — буркнул он и вернулся к разговору.
Мия тянула время. Вернее, ей было защищённо и тепло в этой сумрачной комнате. Её комнате. Условно — её. Но плед был здесь. Белой нерпой или белухой — освещал пространство. На него наложились свет из соседских окон, вышедшие дорожки, двери и даже — шахматные фигуры. Конь ходит буквой Г, пешка может стать ферзём, а королева ходит так, как хочет. Но это всё игра воображения.
Она погладила плед, как гладила когда-то любимую кошку, которую ей не разрешали. Кошка выгнулась пледом и мурлыкнула: «Подожди…»
И Мия подождала. Прислушавшись, как заскулил где-то внутри, в глубине грудной клетки или души — даже не сердца — маленький голосок, писк даже. Как тогда, когда она не успела подхватить падающее с карниза под крышей ласточкино гнездо с ещё не оперившимися птенцами. Просто стояла и молчала в оцепенении, смотрела, как падает.
Мия набралась решимости и устремилась к этому пледу как к своей единственной последней оставшейся коже. Мия разрезала плед на три части.
Первый кусок она обернула вокруг плеч, крест-накрест завязывая тянущиеся концы, наподобие брони игрока в американский футбол. Пушистая ткань цеплялась за водолазку, будто не хотела расставаться с теплом, но Мия прижала её крепче. Второй кусок она туго намотала на бёдра — грубо, по-солдатски, так, что складки легли жёсткими линиями. Третий оставила в руке, скомкав в плотный комок: если придётся, она швырнёт его в лампу, чтобы на секунду стало темно, и выскользнет в коридор.
За стеной господин всё ещё говорил по телефону.
Плед пах домом, которого у неё не было: тёплыми прикосновениями, солнцем, шерстью, клубочки которой сматывали чьи-то руки, прикасавшиеся к ворсистой поверхности. Чем-то забытым, из детства, когда можно было завернуться в любую ткань, как в домик, и стать невидимой.
Мия вспомнила вдруг куклу, с которой любила играть маленькой. Больше всего ей нравилось, что голова могла двигаться естественно, меняя повороты и наклоны. Большие глаза с густыми ресницами удивлённо открывались, а гибкостью кукольных ручек и ножек можно было придать кукле любое движение.
Потом верёвочки, стягивающие кукольное тельце, ослабли, и головка стала беззащитно запрокидываться назад, показывая круглый кадык основания шарнира. Потом кукла исчезла. Мия долго искала её.
Мия подошла к окну. Стрекоза на подоконнике смотрела на неё чёрными бусинами глаз, тёмными озёрами, где неизвестно кто водится, да и если там что-то живое. Луна всё так же щурилась кратерами, или это назывались моря, высохшие из-за отсутствия кислорода. Но вот она, всегда спутник.
Мия глубоко вдохнула, чувствуя, как ткань впивается в плечи, и шагнула к двери — так, будто фарфор, из которого была сделана кукла, вдруг приобрёл магнитное поле, и оно отталкивало чужие руки, не давало дёрнуть за ниточки.
---
Он стоял в коридоре, всё ещё с телефоном у уха, но, увидев её, медленно опустил руку.
— Ты что сделала с пледом?
— Разрезала.
— Это был мой плед.
— Это была моя комната. Мои двадцать минут.
Он смотрел на неё долго, зло, пытаясь найти привычную покорность в её лице. Но там было лишь лунное спокойствие.
— Ты будешь наказана, — сказал он, словно сам себя пытался убедить, что ещё может что-то определять.
23.09.26