Человек-индюк

1
Эрик бежал. Неуклюже. Лапы заплетались. Он больше не глядел вниз. Только вверх. Там — небо. Большое и синее. Там — светловолосая Руся сидела на заборе. Читала книгу. Потрёпанную. С загнутыми углами. Руся перевернула страницу. Подняла голову. Увидела его. Эрик споткнулся. Упал. Вскочил. Побежал дальше. Она глядела, будто ждала или знала, что он придёт.

Эрик подбежал к забору. Остановился. Замер. Поглядел на неё снизу. Потом — прыгнул. Неуклюже. Крылья растопырил. Не для полёта. Для равновесия. Хотел взлететь. Не взлетел. Упал в грязь. Лапы в стороны. Клюв в землю. Встал. Отряхнулся. Взглянул на неё. Она глядела и ждала.
И тогда он ударил клювом в доску забора. Бум! Из доски торчал ржавый гвоздь. Клюв надломился. Потекла кровь. Осыпалась краска. Клюв онемел. Не больно — страшно.
Она подняла голову. Взглянула на него. На кровь. На надломленный клюв. На то, как он стоял. Не отходил. Глядел на неё. Она достала камушек. Из кармана. Круглый. Гладкий. Серый. Повертела. Посмотрела на свет. Потом — на него. И бросила. В него. Попала в глаз. Эрик не отшатнулся. Только моргнул.
Она глядела на него. Не отворачивалась. Впервые за день. Потом снова открыла книгу. Но не читала. Просто смотрела в буквы. И буквы смотрели на неё.
Руся засмеялась. Смех вышел короткий. Точно кашель. Испугалась. Закрыла рот ладонью.

2
Утром над крышей дома висел туман. Всё казалось зыбким. Ненастоящим. Будто мир ещё не решил: быть ему сегодня или подождать до полудня.
Сосны упирались в забор и тянули ветки в щели. Сосны скрипели. Пытались выломать доски. Иголки падали в миски с кормом.

Толстая Урсула вышла на птичий двор в шесть часов. Навстречу ей из тумана вышла слепая свинья. Урсула стукнула её кулаком в лоб. Свинья хрюкнула. Ушла в туман. Туман её съел.
Петухи замолкли. Не от страха — от уважения. Куры расступились. Освободили дорогу. Она проходила не как деревенская баба, а как повелительница вселенной. Гуси вжались в стену. Стена их держала. Собака перестала лаять. Легла. Закрыла глаза. Прикинулась спящей. Сон спасал её от команд Урсулы.

3
Двое серых братьев и сестра клевали тощего индюка Эрика. Не от злости. От скуки. Один выдернул перо. Кровь выступила каплей. Эрик слизнул её языком. Солёно. Кожа осталась розовой. Блестела на утреннем свете. Как что-то, что не должно быть видно. Эрик не отбивался. Вжался в угол. Закрыл голову крылом. Удары сыпались на спину. Он давно понял: отбиваться — значит привлекать внимание. А внимание — это боль. Он считал. Двенадцать. Тринадцать. На двадцатом сбился. Закрыл глаза. Стихло. Открыл глаза. Братья ушли. Серая сестра осталась. Он взглянул на неё и прочитал её мысли: «Только крот знает, как индюку стать человеком».
Урсула заметила происшествие и погладила ёжик своих чёрных волос.
Разноцветный хвост Эрика переливался всеми цветами радуги. Только багровый нарост на носу портил неземную красоту. Лапы стукнули по мёрзлой земле. Когти процарапали борозды. Синие лапы. Не синие — синеватые. Как лёд на рассвете.

4
Ночью Эрик ушёл со двора. Не знал куда. Ноги знали. Он доверился ногам.
Лес темнел. Сверху капало. Не дождь — что-то среднее между дождём и туманом. Что-то, что не решает: падать ему или висеть. Пахло сыростью и ржавчиной. Запах всех заброшенных мест. Всех бочек. Всех ям. Всех вещей, которые люди оставили, потому что больше не хотели.
Эрик шлёпал по грязи. Чавканье — единственный звук в этом лесу. Ветки хлестали по глазам. Он зажмурился. Бежал вслепую.
Выбрался на поляну. В центре стояла ржавая бочка. От неё тянуло мокрой шерстью и старым железом.
Эрик топтался на месте. Лапы оставляли следы на грязи. Он втаптывал буквы с остервенением. Ноги кровоточили. Следы складывались в буквы. Буквы складывались в слова:
СДЕЛАЙ МЕНЯ ЧЕЛОВЕКОМ.

Бочка молчала. Так долго, что Эрик успел подумать: ошибся. Бочка — просто бочка. Всё это — просто ночь и страх.
Вдруг из бочки показалась серая морда. С жёлтыми зубами. Крот снял чёрные очки. Протёр трещины жирным пальцем. Подмигнул Эрику. Посмотрел сквозь трещины. Слепой видит больше. Ему не мешает то, что он видит.
— Ещё один, — прохрипел Крот. Голос — как шорох земли по крышке гроба. — Все приходят. Все платят.

Эрик нацарапал лапой: ЧТО ПЛАТЯТ?

Крот захлопал в ладоши. Достал из бочки венец из крысиных хвостов и бросил вниз.
— Хочу твой хвост! Я смастерю новый венец из перьев, надену на голову и буду как индейский вождь принимать дары.
Эрик не понял. Но кивнул.
— Врёшь, — сказал Крот. — Все врут. Главное — плати. Хвост дашь. Перья дашь. Голос дашь. Останется дырка. В дырку влезет человек. Только он в дырке не держится. Вываливается. Ибо  дырка — не форма. А человек — форма.

Эрик протянул вверх крылья. Крот засмеялся, точно закашлял. Потом перестал. Резко. Как будто выключили. И махнул лапой.
Эрик замер, вздохнул, повернулся задом. Хвост направился в сторону Крота. Хвост волочился по грязи. Перья цеплялись за корни. Хвост отличал его от братьев и сестёр. С хвостом Эрик казался себе экзотическим павлином. А не прозаическим индюком.

Крот на секунду замер. Посмотрел на свой потрёпанный венец и отвернулся. Он смотрел на уток. Потом — на Эрика. Потом — снова на уток. И тогда прохрипел:
— Хвост — это чтобы нравиться. Тебе это не понадобится. Одних птиц любят за голоса. Других — за красоту. Третьих — за полёт. Но лучше всего, когда тебя любят за твою душу.

Крот замолчал. Крякнул и добавил тихо:
— Один слепой король прозрел. И сразу споткнулся. Поскольку увидел правду. А правда, знаешь ли, кривая.
Крот расправил над головой лапы. Спрыгнул и вырвал хвост. Одним движением. Как страницу из книги. Эрик упал. Крот наступил лапой на перья. Дернул. Мокрый треск разнёсся по лесу. Хруст. Кровь брызнула на траву. Тёмная. Густая. Кровь зашипела, касаясь мха. Мох почернел. Скрутился. Веер перьев упал в грязь. Перья втянулись в землю. Дырка в грязи захлопнулась. Почернела. Мгновенно. Как будто ждала этого всю жизнь.

Эрик зажмурился. Онемел. Внутри что-то лопнуло. Тихо. Как струна. На месте хвоста — пустота. Земля крутанулась. Перья всосались в кожу. Позвоночник проступил сквозь мясо. Задёргался ногами, как канатами. Кости вывернулись. С боков вырвались руки. Бледные. Пятипалые. Мокрые. Пальцы росли на глазах. Ногти вытягивались когтями.
Эрик упал на четвереньки. Вырвало. Жёлтым. Кислым. Желчь прожгла яму в земле. Дым пошёл едкий. Пока не осталась одна желчь.

Крот вытащил из бочки брезентовый дождевик. Бросил под ноги. Дождевик был холодный. Жёсткий. Пах керосином. Эрик сунул руки в рукава. Материя прилипла к мокрой спине.
— Проваливай. Первый, кто назовёт тебя птицей, даст тебе перья. Но если ты сам поверишь, что ты птица — останешься ею навсегда.

Крот ткнул острым когтем в грудь Эрику. Кровь проступила сквозь дождевик.
Эрик хотел спросить. Рот открылся. Из горла — ничего. Только воздух. Крот уже отвернулся.

Эрик поднялся. Высокий. Тощий. Длинный нос. Голый. Побежал. Крот смотрел вслед. Потом забрался в бочку. За бочкой, в темноте, стояли гадкие утки. С пустыми глазами. Без имён. Ждали. Дрожали. Одна сделала шаг вперёд. Остановилась. Крякнула. Крот бросил в неё камень. Попал в шею. Утка упала. Крот не обернулся. Она вернулась. Утки не умирают, утки возвращаются, и это было хуже всего, потому что Крот уже начал надеяться, что хоть что-то здесь кончается.

5
Эрик побежал через лес. Ноги не слушались. Дождевик хлопал, словно крылья, которых больше не было. Ветки хлестали по лицу. Он не чувствовал. Только холод. Только мокрое. Только страх.
Вышел к дому. Толкнул плечом. Калитка заскрипела. Скрип длинный. Калитка спрашивала. Эрик не ответил. Собака зарычала. Осеклась. Поджала хвост. Легла. Эрик взглянул на неё. Собака не шевелилась. Притворялась.

У дома урчал трактор с прицепом. Рыжий сосед Петруха. Шестнадцать лет. Фигура квадратная. Пахло соляркой. Петруха курил. Пепел падал на сапоги. Протягивал Русе мятые ромашки. Руся отступала к крыльцу.
Петруха широко расставил ноги. Будто это его двор.
Руся глядела на незваного гостя как на пустое место. Петруха ухмылялся. Широко. Так, что становилось тесно. Сплюнул на землю. Плевок зашипел.
— Руся, ну ты чё? Я же Ромео в школьном спектакле. А ты типа Джульетта… Стань у окна, убей луну! У меня от счастья бьётся сердце! Гы-гы-гы!
Он схватил её за кисть. Руся дёрнулась. Книга упала в пыль.
Руся молча подняла книгу. Перевернула страницу. Петруха заржал.
— Руся, поехали. Я бульбашку прихватил. — Он сгреб её за локоть. Из-под ногтей — чернота.

6
Эрик перемахнул через калитку. Встал между ними. Молча. Голый. Мокрый. Дождевик трещал на плечах. Глаза бешеные. Жёлтые.
Эрик глядел. Не мигал. Петруха отступил на полшага. Потом остановился. Злился на себя.
Петруха подавился слюной. Но с трудом произнёс:
— Эй, чучело. Ты откуда выползло?
Эрик не ответил. Не умел. Горло сжалось. Вырвался хрип. Не слово. Просто звук. Петруха заржал и толкнул его в грудь. Эрик отлетел в кусты роз. Шипы вошли в спину. Точно гвозди. Шипы зацепились за кожу дождевика. Эрик повис. Сорвался. Оставил клочья на кусте. Не вскрикнул. Только выдохнул. Воздух вышел. Не вернулся.
Петруха шагнул вперёд. Наклонился.
— Ты чё, псих?
Эрик смотрел снизу. На квадратную фигуру. На улыбку. На кулаки. И что-то внутри поднялось. Горячее. Жгучее. Не страх.
Эрик вскочил. Не умел драться. Умел клевать. Тело знало. Голова — нет. Тело вперёд. Голова — потом. Разбежался. Прыгнул. Ударил головой в нос.
Налетел на Петруху — рывком, всем телом. Обхватил ногами. Вцепился в волосы. Зашипел. Точно индюк. Петруха заорал басом. Повалился назад. Эрик не отпустил. Зубы впились в ухо. Петруха вздрогнул от неожиданности. Схватил Эрика за горло. Прижал к земле. Эрик хрипел. Царапался. Кусался. Не отпускал. Пальцы Петрухи сдавливали трахею. Эрик вцепился в эти пальцы. Прокусил фалангу. Пальцы впились. Ногти сорвались. Кровь. Чужая. Своя. Всё равно.
Петруха поскользнулся на ведре. Ведро стояло у крыльца. Полное. Петруха его не видел. Повалился в лужу. Эрик держал его за горло. Смотрел в глаза. Зрачки расширились. У Петрухи. У Эрика — сузились. В точку. Как у птицы. Зрачки Эрика раздвоились. Боковое зрение включилось. Он видел затылок Петрухи.
— Да ну вас, придурки! — Петруха вырвался. Вскочил. Крутанул пальцем у виска. — Совсем чокнутые!
Трактор умчался. Обдал двор чёрным дымом.
Дым осел. Запах остался. Горький. Долгий.

7
Солярка въелась в царапины. Жжение. Эрика колотило. Сидел в луже. Грязный. Разбитый.
Поднял глаза. Руся стояла на крыльце. Глядела. Не отступила. Не отвела глаз. Ветер шевелил её волосы. Она не поправляла. Стояла. Как вкопанная.
Подошла. Медленно. Наступила на ромашку, раздавленную сапогом Петрухи. Подняла раздавленный стебель. Бросила Эрику на колени. Взглянула на его нескладную фигуру. На безумный взгляд. На то, как он часто моргал. На ссадины. На кровь. На дрожь. Не брезговала. Не жалела. Просто глядела.
Протянула руку. Рука была холодная. Пальцы её коснулись его пальцев. Человеческих. Ещё влажных от желчи. Эрик вздрогнул. От холода. От прикосновения. От того, что кто-то — рядом.
— Ну защитник, — тихо сказала. Она плюнула на ладонь. Потёрла его щёку. Грязь размазалась. Под грязью — кожа. Бледная. Человеческая. — Настоящий боевой орёл.
Она улыбнулась. Криво. Уголком рта. Но улыбнулась.

8
Что-то щёлкнуло. Эрика разорвало. Кожа лопнула. Кости вывернулись. Руки скрутило в крылья.
Дождевик упал в грязь. Из-под него выполз взъерошенный, окровавленный индюк. Бесхвостый. Дрожал. Мокрый. Маленький. Лохмотья кожи висели на боках. Перья слиплись от крови. Глядел на неё. Одним глазом. Второй заплыл. Глаз дёрнулся. Моргнул. Слеза смешалась с кровью.
Плоть треснула. Обратно. Боль вернулась. С другой стороны. Человеческое тело не влезло обратно. Кости хрустнули, складываясь неправильно. Он упал. Тяжело. Не мог встать. Вся сразу. В каждую кость. В каждую жилу. Хруст стоял на весь двор. Собака завыла в конуре.

Эрик опустил голову. Пошёл к забору. Ноги не слушались. Заносило.
Руся подошла. Присела. Взяла на руки. Прижала к себе. Он пах лесом. Бочкой. Страхом. Она не отстранилась. Держала. Расстегнула куртку. Засунула его за пазуху. Сердце билось рядом с её сердцем.
— Так это был ты, — прошептала.
Она коснулась обрубка хвоста. Пальцы в крови.
— Глупый.
Она гладила его. По голове. По спине. Где был хвост — там теперь пусто. Она не касалась. Знала.
Перебирала жёсткие перья на затылке. Пальцы тёплые. Нашла в перьях репей. Вытащила. Тот выпустил сок. Горький. Жёлтый. Колючий. Цепкий. Как всё в этом лесу. Она положила репей себе в карман. На память. На потом.
— Пошли домой, орёл. Будем растить новый хвост.
Руся подняла и понесла индюка. Тяжело. Спина гнулась. Но она несла. Не бросила.
Эрик поднял голову. Клюв стукнул о её плечо. Она не поморщилась.
Эрик замер. Уткнулся клювом в её плечо. Тепло. Живое. Он закрыл глаза. Впервые за эту ночь — не страшно.

9
Руся принесла индюка в дом. Дом был большой. Тёмный. Пахло пылью. Кислым. Старым деревом.
Урсула сидела на кухне. Точила нож. Камень. Металл. Камень. Металл. Ритм. Как дыхание. Искры летели в темноту. Оседали на лицо Урсулы. Она не моргала.
— Это что? — спросила мама.
Не обернулась. Нож не остановился. Нож звенел. Высокий. Бьющий по ушам.
— Индюк, — прижала к груди птицу Руся.
Урсула остановила нож и развернулась. Положила нож. Лезвие смотрело в горло индюку.
— Зачем?
В голосе — ничего. Ни удивления. Ни злости. Ничего.
— Он мой спаситель.
Фраза упала. Тяжело. Камнем. В тишину. Руся поставила локти на стол. Не отвела глаз.
Урсула взглянула на дочь. На индюка. Снова на дочь. Нож лежал на столе. Солнечный зайчик танцевал на стальном лезвии.
— Праздник через неделю, — скривилась мама. — Осталось семь дней.
Голос ровный. Как пила. Туда-сюда. Туда-сюда.
— Дочка, забить на праздник я не позволю.
— Я знаю.
Руся не отвела глаз. Урсула тоже. Мокрый индюк дрожал между ними. Глядел поочерёдно на обеих. Выбирал между жизнью и смертью.
— Зря ты его отставила. Петруха вчера грозился птиц на рынок свезти, нам денежка ещё пригодится.

10
Руся ушла в свою комнату. Закрыла дверь.

Урсула осталась на кухне. Нож блестел. Урсула взяла нож. Повертела. Поднесла к свету. Лезвие — как зеркало. В нём — её глаз. Один. Не мигающий.

Руся положила грязного индюка на белую подушку. Он лежал. Часто моргал. Пятна на подушке разрастались. Подушка пожелтела. Пахло птицей.
Руся села рядом. Открыла книгу. Читала. Эрик глядел. Слова шли. Она читала молча. Но губы двигались. Он следил за губами. Не за словами.
Обычный индюк без хвоста. Но она взяла его. Назвала орлом. Не индюком. Орлом. Слово осталось. Внутри. Как зерно. Ждало.

Он закрыл глаза и увидел сон. Как летел. Сзади не хвост, а веер перьев. Парил над лесом. Над посёлком. Над домом. Крылья били беззвучно. Ветер подсекал. Он видел Русю. Она глядела вверх. Улыбалась. Махала ему рукой. Кричала: «Выше!» Он крикнул. Из горла вырвался клёкот. Сон был длинный. Тёплый. Он не хотел просыпаться.

Он проснулся. Хвоста не было. Руся спала рядом. На полу. У кровати. Она держала его за лапу. Во сне. Не отпускала. Её пальцы сжались. Он почувствовал пульс. Частый. Рваный. Он не шевелился. Боялся разбудить.

11
Назавтра Руся заболела. Сначала кашлянула. Платок покраснел. Она посмотрела на платок. Потом — на Эрика. Ничего не сказала. Спрятала платок в карман.
Потом начался жар. Потом перестала вставать.

Из города Чехова приехал доктор с бородкой. В пенсне. С тростью и саквояжем. Пахло от него одеколоном и шампанским. Он вошёл. Поклонился. Снял шляпу. Шляпа была мятая. Как и он сам.
— Добрый день, — открыла дверь Урсула, — Вы из Чехова?
— Здравствуйте, а что не похож? — хохотнул он. — А почему ваша деревня называется Пустое Рождество?

Урсула стояла у двери. Руки в карманах фартука. Глядела в упор.
— Не знаю. Не помню.
— Странно, — всплеснул руками доктор. — Деревня есть. Название есть. А памяти нет. У Чехова «краткость — сестра таланта». А у вас — девочка длинная, и таланта ждать придётся не скоро.

Он хохотнул. Никто не поддержал. Он перестал.
— Сколько лет девочке?
— Нет ещё четырнадцати.
— Такая тонкая девочка. Но странная. Кукол нет.
— Куклы похожи на людей. А людей она не любит.
Доктор поднял брови. Посмотрел на Русю.
— Почему мне не улыбается?
— Улыбка — это обещание. Обещать она ничего не хочет.
— Ага, — вздохнул доктор и подошёл к кровати. Наклонился. Взял Русю за руку. Пульс. Частый. Рваный. Посмотрел язык. Посмотрел глаза. Глаза, как у матери, — без дна. Он отшатнулся. Чуть-чуть. Незаметно. Но отшатнулся.
— Осмотр, — усмехнулся он. — Осмотр.
Доктор слушал грудь через стетоскоп. Стучал по спине. Смотрел. Выпрямился. Вытер руки платком. Потом — лоб.
— Много пейте и ждите, — развел руками он.
— Ждите. — Повторил он коротко, как приговор. — Это самое трудное. Ждать. Чехов умел ждать. Он ждал. И умер. В Германии. От шампанского. Или от тоски. Не помню. Вот вам рецепт.
— А сколько стоит это лекарство? — спросила Урсула.
— Всего-то десять тысяч рублей!
— Ого! Как тонна картошки!
— Вот, — улыбнулся доктор. — Принимать после еды. Если будет есть. Если не будет — до еды. Если не будет ни того, ни другого — всё равно давайте. Медицина не всегда помогает. Но всегда утешает. Это не птичий грипп. Обычный человеческий.
Он надел шляпу. Взял трость. Поклонился. Урсуле. Русе. Индюку. Индюк глядел на него.
— Какая это птица? — спросил доктор, снял шляпу. Тростью почесал затылок.
— У Шекспира есть получеловек-полузверь, — пробормотала Руся, — Все его били. А он умел одно.
— Что? — спросила Урсула.
— Любить. Это самое опасное умение. Хуже, чем проклинать. И это мой индюк, — приподнялась на локте Руся.
— Забавно, — хохотнул доктор. — У меня был пациент. Только он думал, что он — индюк. А этот? Кем он себя считает?
— Орлом, — сказала Руся.
Доктор посмотрел на Эрика. Потом — на Русю. Потом — снова на Эрика.
— Орёл! — воскликнул он. — Это лучше, чем индюк. Индюк думал, да в суп попал. А орёл улетел. И не обещал вернуться. Уйти — это не значит уехать. Уйти — это улететь. Но Чехов уехал и остался с нами. А этот — улетит. Прощайте и будьте здоровы.
Доктор вышел вон, как будто его и не было.

12
Руся потела так, что простыня становилась мокрой к утру. Рубашка липла к телу. Кости торчали. Урсула меняла её и вешала сушить у печки. Простыня сохла плохо. Пахла кислым. Урсула скребла простыню щёткой. Вода в тазу розовая. Руся отворачивалась. К стене. Лицом. Чтобы не видели. Урсула видела. Молчала.
Руся стыдилась. Просила не смотреть. Урсула глядела. Не отводила глаз. Ни разу. Ни на минуту.
Эрик сидел у её кровати. Не уходил. Не ел. Урсула ставила ему мешанку. Мешанка сохла. Покрылась плесенью. Зазеленела. Он пил только воду. Вода в блюдце. Он пил. Немного. Потом снова глядел на неё и ждал.
Урсула поила дочь ромашковым чаем. Молчала. Точила нож. Нож был острый. Она точила его каждый день. Готовилась. К чему — не говорила.

Однажды ночью Руся открыла глаза. В доме было тихо. Только печка. Только ветер. Только нож. Где-то. Далеко. На кухне.
— Эрик, — прошептала.
Он подошёл. Близко. Он чувствовал её дыхание. Слабый ветер. Тёплый. Живой.
— Ты помнишь, как летать?
Он замер. Потом кивнул. Голова дёрнулась. Клюв стукнул о спинку кровати. Руся не заметила. Она смотрела на него. Ждала. Глаза блестели. Не от жара. От чего-то другого.
— Научи меня.
Он замер. Потом прыгнул. Не на неё. В её сон. Комната поплыла. Стены раздвинулись. Появилось небо.
Сон был длинный. Они летели, словно два белых орла. Высоко. Она смеялась. Он — нет. Он просто летел. Рядом. Облака рассыпались на клочья. Она хватала снег руками.

13
Руся тяжело болела. Печку Урсула топила раз в день. К вечеру в доме становилось холодно. Дыхание — пар. Изо рта. У обеих. Дрова шипели. Трещали. Угли падали.
Птицы не дышат паром. Дыхание Эрика не давало пара. Сухое. Каменное. Он не думал об этом. Просто смотрел.
Руся спала в шапке. Шапка была старая. Мамина. Из кошки. Руся не снимала. Шапка съехала. Обнажила бритую макушку.

Эрик сидел на подоконнике. Не мог согреться. Перья стояли дыбом. Прижимался к стеклу. Стекло холодное. Он не отходил. Так было видно лес.
Снег лежал на заборе. На крыше. На бочке в лесу снег не лежал. Бочка была тёплая. Он знал. Он помнил. Тепло бочки. Тепло крови. Тепло, которое забирают. Навсегда. Из-под бочки тёк ручеёк. Не вода. Густое. Чёрное.

Руся спала. Дышала тяжело. Во сне улыбалась. Он смотрел на улыбку. Запоминал. На случай. Если.

Эрик закрыл глаза. Ему снилось, что он летел. Снег падал на крылья. Он возвращался. К ней. Всегда к ней. Даже во сне. Даже без хвоста. Даже без крыльев.

14
В воскресенье Руся открыла глаза. Смотрела в потолок. Потом — на Эрика. Свет. Долгий. Серый. Потолок в трещинах. Она считала трещины. Потом — он. В углу. На табуретке. Смотрит.
— Ты здесь, — громко прошептала.
Голос хриплый. Горло сухое. Но — голос. Живой. Она закашлялась. Схватилась за горло.
Его голова дёрнулась. Клюв стукнул о табуретку. Он замер. Она улыбнулась.
— Я видела сон. Ты летал. Высоко. Над лесом. Над посёлком. Ты нёс меня на спине. Я не упала.
Он слушал и смотрел на неё. Как тогда. В луже. Как всегда.
— Ты вернулся. У меня нет друзей. Только ты остался. Петруха плюётся, когда видит меня. Мать не смотрит. Только ты.
Он кивнул. Опять. Медленно. Чтобы не спугнуть.
Она протянула руку. Ладонь вверх. Он положил клюв. В ладонь. Как в гнездо.
— Почему?
Он не мог ответить. Слов не было. Никогда. Только клёкот. Только тепло. Только это.
Индюк уткнулся клювом в ладонь. Она закрыла глаза. Он тоже. Так они и остались. Пока солнце не поднялось. Пока не стало светло. Пока не стало тепло. Её ладонь согрелась. Забылось.

15
Когда буран стих, Руся в тулупе вышла во двор. Села на забор. Эрик сидел рядом. Забор старый. Шершавый. Она помнила его. С детства. Каждая заноза — знакомая.
Она читала. Он смотрел на лес. Руся перевернула страницу. Он не смотрел на страницу. Он смотрел на неё. На пальцы. На то, как они касаются бумаги. На то, как она дышит. Ровно. Без присвиста.
Последняя зелень пробивалась сквозь гниль. Он видел. Зелень. Гниль. Всё вместе. Так и должно быть. Он знал. Мухи ожили. Кружили над грязью. Он ловил их. Клювом. Щёлк.

За забором неожиданно заорал Петруха, подражая интонациям Аллы Пугачёвой:
— Уж если ты разлюбишь, так теперь! Будь самой горькой из моих потерь!

Руся отмахнулась. Спрыгнула с забора.
Эрик взгромоздился на забор и грозно заклекотал.
Петруха шатался за забором. Пьяный. В длинной ночной рубахе. Без шапки. Красный. Он держался за забор. Смотрел в щель на Русю. Потом — на Эрика. Потом — снова на Русю.
— Откуда появился этот индюк? — Петруха ткнул пальцем в Эрика. Палец дрожал.
Руся пожала плечами.
— Ты же, придурок, взял всех наших птиц и повёз на рынок, — прошипела она. — По пути напился и утопил трактор. Ты живой или привидение?
Петруха посмотрел на неё. Потом — на Эрика. Потом — на свои руки. Руки были пустые. Ни птиц. Ни трактора. Ничего.
— А-а-а, — простонал он и запел, подражая интонациям Аллы Пугачёвой, — А-а! А-а!
Петруха качнулся. Потом сел в грязь. Прямо там. За забором. Обхватил голову руками. Заплакал. Пьяно. Громко. Как ребёнок.
— Я не хотел, — захныкал он. — Я не хотел утопить. Оно само. Оно само.
Руся смотрела на него. Не жалела. Не брезговала. Просто смотрела. Как на Эрика. Как на мать. Как на всех.
— Пойдём домой, Эрик, — скривилась она. — Мне страшно. Мне дурно. Я больна, я простудилась не сегодня.
Эрик слетел с забора. Пошёл рядом. Лапа за лапой. Клюв опущен. Он плевать хотел на Петруху. Он смотрел на неё. На её руки. На то, как она их прячет в карманы. На то, как она дрожит. Не от холода. От чего-то другого.
— То ли быть, то ли не быть человеком! — послышался вопль Петрухи, который разглядывал найденный в грязи череп индюка, недавно съеденного лесной лисой.
Петруха икнул. Поднял палец. Указательный. Грязный.
— ...где моё шампанское?

16
Накануне дня Благодарения Урсула пришла за Эриком. Нож блестел. Руки — как грабли. Голос — как пила. Фартук на ней был кровавый. Свиной. Она не стучала. Просто вошла. Дверь не скрипнула. Или скрипнула — но никто не услышал. Дверь снесло сквозняком.
— Дочка, — покачала головой мать. — Отдай индюка.
Руся встала и заслонила птицу. Быстро. Не думая. Тело знало. Голова — потом.
— Нет.
— Он старый. Бесполезный. Бесхвостый. В нём нет жира. Одни кости. Но бульон будет крепкий.
Урсула перечисляла. Спокойно. Как считала. Как считают всё, что можно съесть. Она сгребла пальцами воздух. Как будто щиплет невидимые перья.
— Он мой спаситель.
Урсула подняла нож. Руся не отступила. Смотрела на мать. Ветер. За окном. В доме — тишина. Нож в воздухе. Руся — напротив. Индюк дрожал. Руся схватила нож за лезвие. Кровь потекла по кулаку. Урсула не отдернула нож.
И Урсула увидела в глазах дочери ту же пилу. Те же грабли. Ту же силу. Увидела. И узнала. Себя. Молодую. До всего. До Эрика. До всего.
Руся вырвала нож и вогнала его в пол. Лезвие воткнулось на палец.
Урсула выдернула. На полу осталась щель. Ушла. Пол раскололся. Трещина пошла от щели к краю. Щель глубокая. Такая не заживёт. Может — никогда.

17
Ночью Руся спала. Эрик сидел у её кровати, разглядывая её лицо. Тени под глазами. Слушая, как дышит — коротко, с присвистом. Он слышал каждый звук. Каждый. Запоминал. На случай. Если.
Руся проснулась от жажды. Попросила воды. Урсула вышла. Руся снова задремала. Он смотрел на дверь. Ждал. Что-то. Чего-то. Беды.
Урсула вернулась. В левой руке чашка с водой. В правой руке нож. Поставила чашку на пол у кровати. Схватила индюка. Тот забился. Зашипел. Как тогда. На Петруху. Но это была не драка. Это было — другое. Когти Эрика процарапали её руку. Глубокие борозды. Уронила нож на стол.
Положила индюка на стол. Придавила. Накрыла ладонью — как накрывают ребёнка одеялом. Ладонь тёплая. Тяжёлая. Он не мог двинуться. Не мог. Урсула прижала его голову к доске. Шея открылась. Тонкая. С сосудами.
Урсула стояла напряжённо. Нож лежал на столе. Она смотрела на дочь. На нож. Снова на дочь. И тогда взяла.
— Она умрёт без бульона, — посмотрела в окно Урсула. — Нельзя ждать. Прости меня, птенчик. Только ты остался. Петруха взял всех наших птиц и повёз на рынок. По пути напился и утопил трактор. И сам утопился, скотина!
Слеза Урсулы упала на доску. Единственная. Впервые за десять лет после смерти мужа Эрика.
Окно беспросветное. Ночь. Ничего не видно. Только отражение. Её лицо. Каменное.
Луна выглянула. Нож блеснул. Индюк закричал. Беззвучно. Клёкот. Внутри. Только внутри, чтобы не разбудить Русю. Клюв раскрылся. Из горла хлынула кровь на белую доску. Тело обмякло. Потом стало темно.
Урсула посмотрела на руки. Кровь. Тёмная. Густая. Въелась в трещины на ладонях.
Она вытерла руки о фартук.
Урсула долго не могла отмыть руки от его и своей крови.

18
Утром Руся проснулась от запаха. Тёплого. Сытного. Такого, какого не было в доме с прошлой зимы. Она открыла глаза. Всё как вчера. Но что-то — не так. Желудок свело судорогой. Голод ударил в голову.
Внезапно поседевшая Урсула стояла у плиты. Варила картошку. Не оборачивалась. Спина прямая. Каменная. Как всегда. Только руки. Дрожали. Ложка стучала о край кастрюли. Часто. Как метроном.
— Пей, — приказала. — Это тебя поднимет.
Голос ровный. Но что-то. Что-то в нём. Трещина. Тонкая. Как на столе.
Руся взяла термос и глоток за глотком выпила его весь. Руся обожгла язык. Язык онемел. Она пила дальше. Не чувствовала вкуса.
Бульон казался золотым. Пах мясом, шалфеем и петрушкой. На дне плавала жирная звезда перца. Руся выловила её. Сжевала.
Руся съела один кусок мяса с тарелки, второй, третий. Мясо мягкое. Таяло. Она ела. Не думала. Просто ела. Как будто впервые за месяц. Живое — хочет жить.
— Вкусно, — вздохнула. — Что это? Пахнет как в детстве. Когда мы были счастливы.

Урсула смотрела в окно. Там — забор. Там — кусты. Там — всё. Тут — ничего. Тень Урсулы на стене была огромной. Сгорбленной.
Руся отодвинула тарелку. Посмотрела на мать. На забор. Опять на мать. Внутри что-то сжалось. Медленно. Как пружина. И тут — отпустило. Пока — отпустило. Она сжала вилку. Серебро погнулось.
— Мама, — позвала. — Где Эрик?
Урсула замерла. Ложка выпала из руки. Упала на пол. Звякнула. Урсула не подняла.
— Мама, — повторила. — Где Эрик?
Голос Руси сломался. Сорвался на визг.
Урсула не ответила. Вытерла руки о фартук. Фартук был чистый. Слишком чистый. Она мыла его. Ночью. Пока все спали. Губка шершавая. Она тёрла руки до красноты.

Руся встала. Ноги держали. Вышла во двор. Забор. Кусты роз. Дом. Она обошла двор. Медленно. Наверно, искала. Или надеялась.

Вернулась на кухню. Мамина чашечка стояла на столе. В чашечке — косточка. Маленькая. Белая. Тонкая. Как птичья. Как его. Косточка была обглодана до белизны. Ни кусочка мяса.
Руся смотрела на косточку. Потом — на мать. Урсула не пряталась, не оправдывалась. Просто смотрела. Ждала, что будет.
Руся вздохнула. Взяла чашечку. Вымыла. Поставила на место. Вышла. Закрыла дверь. Тихо. Без стука. Щёлкнул замок. Как выстрел. Но дверь закрылась. Словно навсегда.

Руся выскочила во двор. Жирные лесные голуби бросились к ней. Она насыпала корм. Разглядывала, как они клюют. Потом увидела свои тонкие руки. И ушла.
Косточку завернула в тряпочку и положила под подушку. Ночью доставала. Смотрела. Клала обратно.

Урсула всё замечала и отворачивалась.
Тряпочка была белая. В цветах. Мамина. Старая. Руся не думала. Просто взяла. Первое, что под руку попалось. Тряпочка пропахла нафталином. Косточка прошила её насквозь.
Она положила косточку на ладонь. Смотрела. Косточка была лёгкая. Легче, чем слово. Легче, чем имя. Она поднесла к губам. Не поцеловала. Прижала. Кость тёплая. Ещё тёплая. Её принц. Её герой. Маленький. Белый. Мёртвый.

Собака, раньше притворявшаяся спящей, зашла в дом, села рядом и положила морду Русе на колени — и косточка в кулаке стала тёплой, как будто её только что вынули из груди. Девочка заплакала, упала на кровать и заснула.

19
Русе снилось, что она вышла во двор. Села на забор. Открыла книгу. Читала. Переворачивала страницы. Иногда смотрела на лес. Лес шумел. Как всегда. Она ждала. Не знала — чего. Просто ждала. Книга была пуста. Страницы белые. Она водила пальцем по пустоте.

Ночью ей казалось, что Эрик летел. Сзади хвост. Веер перьев. Парил над лесом. Над посёлком. Над домом. Махал крыльями. Смотрела вверх. Улыбалась. Он крикнул. Из горла вырвался клёкот. Сон был длинный. Тёплый. Она не хотела просыпаться. Он спустился. Сел на забор. Крыло обняло её за плечи.

Проснулась и не заплакала. Просто лежала. Смотрела в потолок. Считала трещины. Их было больше. Или — меньше. Не важно. Слеза вытекла из угла глаза. Ушла в ухо. Холодная.

Руся выбежала во двор. Обошла. Вернулась в комнату. Достала из-под подушки тряпочку. Развязала. Косточка была тёплая. Тонкая. Обглоданная до белизны. Руся зажала её в кулаке. Острый край впился в ладонь. Больно. Живое. Она подошла к окну. Посмотрела вверх. Небо было большое. Синее. Два белых орла кружили над зелёным лесом. Кулдыкая, как индюки. Руся смотрела на далёкие крылья, пока они не пропали из виду.
Она отпустила. Как отпускают сны. Как отпускают птиц из клетки. Как отпускают тех, кого любишь. Ведь удержать — значит убить.
Разжала кулак. Перевязала косточку тряпочкой. Положила обратно под подушку. И взяла книгу. Открыла на загнутой странице. Там, где дама с собачкой шла по набережной.