Костик Скориков

Костик Скориков прожил со своей женой Ольгой двадцать пять лет. Он устал. Он невыносимо устал от неё, хотя и не разлюбил. Ему — сорок пять, ей — сорок четыре. Сын, взрослый, жил отдельно.

Косте хотелось сладострастной неги. Хотелось слюнявых лобзаний. Хотелось упоительных восторгов и всепоглощающего наслаждения. Вот чего ему теперь хотелось. И более ничего. Всё остальное у него было.

Будучи с Ольгой в Туапсе, полулежа и пожирая курицу на жаре, он с яростной жадностью взирал на пышные тела окружающих его дам. Он рвал куриное мясо так, как рвал бы, но более нежно, женскую плоть. Забываясь в процессе, даже позволял себе целовать куриное филе, массировать его губами. И всё это безотрывно от наблюдения. Ольга никак не реагировала. Она так привыкла к Костику, что просто уже его не замечала. Он был для неё как некий придаток, необходимый механизм, то, без чего невозможно обойтись, как одушевлённый предмет.

Они были знакомы ещё со школы. Дружили. Костик доносил её портфель до дома. Дарил милые безделушки. Робко целовал в щёчку у подъезда. Он был всегда. Всю сознательную жизнь. Ольга видела его всякого — пьяного, трезвого, с похмелья, обозлённого, доброго. Привыкла к его спине на даче, к его еженощному храпу, к его неожиданно громкому пердежу, к тембру его голоса, к запаху табака на пальцах, к волосам в ушах, к чувственному постаныванию из туалета, когда он начинал мочиться. Ко всем его привычкам и недостаткам. А их у Костика, как она полагала, была масса.

В свою очередь и сам Скориков привык к Скориковой до приторного остервенения. Запах её тела больше не вдохновлял. Голос опротивел. Фигура не выдерживала никакой критики. Цвет хны в волосах просто бесил. Все её ужимки, скорбные выражения лица были знакомы до мельчайших подробностей. Каждый Ольгин жест, все движения и желания предугадывались заранее и до отвращения точно. Хотелось просто выть от отчаяния! Хотелось топать ногами и скрежетать зубами. А секс?.. Это уже давно стало какой-то однообразной и утомительной процедурой. Без страсти и желания, без одухотворения и восторга. Рутина! Как позавтракать. Как произвести калоизвержение. Как вытереть слёзы на ветру. Куда всё подевалось? Куда?! А может, его и не было?

Костик решил изменить! Первый раз в жизни! Решил твёрдо. Даже поклялся себе, что не пожалеет потом о содеянном. Но где взять объект для измены? Где та соблазнительнейшая сладострастница? Где найти?

На работе — больше негде. Ну не в кругу же друзей! Скориковы давно уже погрузили себя в узкий мирок, ограниченный круг знакомых, счёт которым доходил аж до пяти, и то трое из них были мужчинами.

Костик работал на маргариновом заводе мастером наладки оборудования. Женщин тут хватало. В основном это работницы. Тоже как бы ничего, покопавшись, можно найти пару претенденток, но Скорикова тянуло всё же к заводской интеллигенции. Была в планово-финансовом отделе одна разведённая дама — симпатичная, статная, любила роскошные белые блузы и высокие причёски. От неё приятно пахло, и ко всем прочим прелестям дама имела прекрасные холёные руки с маникюром, бледные и, по-видимому, трепетные. Лёгкий тёмный пушок на верхней губе окончательно убедил Костика в правильности выбора. Её звали Елизавета Дмитриевна. Костика она называла «товарищ Скориков» или несколько пренебрежительно — «Константин Батькович». Они виделись на партсобраниях. Елизавета Дмитриевна была принципиальной активисткой, Костик — безынициативным тихоней. Он всегда сидел в сторонке, но возбуждался, когда давали слово Елизавете Дмитриевне. Она говорила с приятной хрипотцой, а когда однажды во время доклада быстро облизнула губки, Костик даже привстал со стула. Очень ему захотелось вот так вот подойти и лизнуть саму докладчицу, и её тонкий розовый язычок, и губки, и бровки.

«Начать ухаживать? — думал Скориков. — Но это опасно, могут обратить внимание. Заметят! Осудят! Опять же — это обязывает. Попрут из партии — обоих к чёртовой матери! В парколлективе много женщин, а эти вряд ли простят. Мужикам — пофиг, а вот эти особы чутки к подобным событиям. Подойти и предложить прямо? Тоже не вариант. Поднимет на смех. Опозорит перед всеми! Узнает жена! Унижение! Развод! Тут надо поделикатней. Надо прозондировать как-то. Но как?! Где инструмент найти для этого самого зондирования?»

— Константин Батькович, будьте так любезны, подойдите к нам, — услышал он знакомый хрипловатый голос, проходя по коридору заводской администрации.

Это была фея. Высунув головку из двери Красного уголка, она пальчиками заманивала чуть не потерявшего равновесие Скорикова.

— Мы тут с товарищем Шкурко обсуждаем как раз наглядную агитацию к Первомаю.

Костик вошёл. В Красном уголке были Шкурко Геннадий Альбертович — профорг — и художник-оформитель Дима.

— Хотим что-то необычное, неординарное придумать во главе колонны. Нужен яркий лозунг или пожелание. Вот стоим с товарищами, думаем. Может, к вам придёт что-то в голову, так сказать, спонтанно?

Костик жутко растерялся и почему-то срывающимся голосом заявил:

— Могу сочинить до вечера. Это как два пальца об... обсосать. Я хотел сказать, запросто могу. Я ещё в совете дружины в школе любил этим баловаться.

— Вот и прекрасно, — сказала Елизавета Дмитриевна. — Жду вас к пяти часам здесь же. Дима, а ты тоже, пожалуйста, никуда раньше не уходи. Ты будешь нужен к пяти, — обратилась она уже к художнику. Потом Елизавета Дмитриевна перевела взгляд на Костика и очень ласково сказала: — Жду вас, голубчик. Постарайтесь не подвести. Копните комсомольское прошлое.

Костик вышел как ошарашенный.

«Какого хера?! Вот же идиот, наобещал!» — ругал он себя.

День не задался. Во-первых, сломался один из конвейеров в цеху готовой продукции, во-вторых, Костик обосрался, наевшись в столовой тушёной капусты. Он хотел вообще никуда не ходить, к тому же сам долго возился с механикой, ничего не получалось. Испачкал, не отмыв как следует, руки от мазута.

«Чёртова кукла! — ругал он Елизавету Дмитриевну. — Где ты только взялась со своими лозунгами?!»

А время поджимало, и расстроенный Костик всё же пошёл.

«Скажу, — думал он, — что потом докумекаю, мол, сегодня не до того. Аврал! Запара!»

Проходя возле склада, увидел ещё издалека пьяного художника Диму: тот крадучись пробирался на склады с бутылкой кагора.

«Бухают, черти, — подумал Скориков. — Ага, значит, Дима отпадает».

Последний таки увидел Костика и, втянув голову, стал маневрировать, прячась за всяким старым оборудованием, наваленным во дворе.

— А, это вы наконец! — воскликнула из темноты зашторенного Красного уголка Елизавета Дмитриевна. — Диму не видели?

— Нет, — коротко ответил Костик. — Наверное, домой ушёл.

— Ну а вы как, вспомнили годы боевые? — поинтересовалась дама.

— Нет, нихрена не вспомнил, — как-то грубо и раздражённо ответил Скориков. — Простите, сегодня день тяжёлый. Полная жо... жара.

Потом, после небольшой паузы, Костик вдруг выпалил, сам того не осознавая:

— Елизавета Дмитриевна, я вас хочу... Ну короче, вы мне милы. Я, в общем, хотел сказать, вы нравитесь мне очень.

Тут любовник, осознав всю глубину своего провала, замолк, опустил голову в ожидании затрещины и обиженно, как проштрафившийся мальчик, зашмыгал носом.

«Будь что будет», — отчаянно подумал он.

Елизавета Дмитриевна сурово сказала:

— Да вы хам, Константин Батькович. Хам и насильник.

От последнего слова Костику поплохело.

— Да, но я... — хотел он что-то возразить в своё оправдание, но был стремительно объят довольно сильными руками Елизаветы Дмитриевны.

Она целовала взасос на вдохе. Страстно и горячо. По сути, как и мечтал Костик. Всё происходило в глухой тишине. Народ из управления уже разбежался по домам. Добравшись до ширинки Скорикова, дама фактически разорвала её, нащупав очень скромный, вялый отросток, который она вытащила из штанов одним движением и начала судорожно протирать его собственным платочком, слегка поплевав.

Костик от внезапного события дрожал всем телом. Он просто вцепился в плечи Елизаветы Дмитриевны и какими-то неловкими, сумбурными движениями пытался освободить её грудь из бюстгальтерных оков. Потом дама начала бешено поднимать свою юбку, повернувшись спиной к Костику.

Дверь открылась внезапно и громко, запустив могильный свет люминесцентного освещения из коридора. На пороге стоял совершенно пьяный Дима.

Увидев сцепившуюся пару, он сказал:

— Пардон, я за сумкой.

И, ужасно шатаясь, пройдя в помещение, открыл свою каморку. Уходя, он упал на колени — у него просто подломились от усталости ноги. Выйдя, с несоразмерной силой захлопнул дверь и исчез.

Елизавета Дмитриевна разозлилась, трижды ударив ладонью по голове Скорикова. И, оправляясь, выбежала вон.

Костик только и успел ей вслед выкрикнуть:

— Елизавета Дмитриевна, я больше так не буду!

Как «так», Костик в тот момент объяснить себе вряд ли бы смог. Но он это выкрикнул от чистого сердца.

Елизавета Дмитриевна повернулась и, прежде чем убежать, выпалила:

— Константин Батькович, от вас пахнет говном. Вы мне противны.

Это было фиаско!

Скориков переоделся онемевшими руками в раздевалке и, шатаясь от скорби, направился домой.

Но неприятности ждали его и там. Как только он зашёл на кухню, Ольга, шинковавшая капусту, остервенело швырнула ему в лицо горсть пошинкованного овоща.

— Опять капуста. У меня сегодня из-за неё жидкий стул был. Чего ты взбеленилась?

— Я те дам стул, изменщик! — завыла супруга. — Я те устрою шуры-муры с бухгалтерией!

— Ты что, белены объелась?! — отчаянно закричал Скориков. — С какой такой бухгалтерией?!

А у самого аж коленки подогнулись.

— Мне сон снился сегодня, — продолжала Ольга. — Трахаешься там с этими падлами!

— Да утихомирься ты. И так голова не на месте.

Бедолагу повело вбок. Он пошатнулся.

Ещё через пятнадцать минут Скорикову стало плохо. Он упал в прихожей и прошептал, что у него что-то в груди жжёт. Ольга вызвала скорую. Костика госпитализировали с подозрением на инфаркт.

В больнице, лёжа в реанимационном отделении, он даже пытался про себя читать молитву. Ольга как всегда была рядом. Осунувшаяся, она подставляла под него утку. Был кризис, но Скориков выжил.

Ещё через две недели к нему в палату приходила Елизавета Дмитриевна с профоргом Шкурко. Приносили мандарины и боржоми. Елизавета Дмитриевна держала его за руку, но смотрела совершенно холодно.

Шкурко принёс ему фотографии с первомайской демонстрации.

— Лозунг придумали? — спросил Костик, глядя на Елизавету Дмитриевну.

— Да, придумали, — ответила она. — «Пути Господни неисповедимы!» Шучу-шучу — «Партия — наш рулевой!». Оставили старый, избитый, с ним надёжней.

После Пасхи приходил в больницу художник Дима, тайно пронеся вино. К тому времени Костик уже мог выходить в больничный парк. Сидели на лавочке. Дима зубами открыл портвейн и предложил Костику.

— Мне ж нельзя, Дима. Ты что? — запротестовал Скориков.

Но потом, мгновение подумав, махнул рукой и выпил залпом сразу полбутылки.

— Жизнь пролетела, жалко, — произнёс он, вытирая губы. — Всё насмарку, Дима... Всё насмарку.

— Жалеешь?

Вместо ответа Костик высморкался и отёр пальцы о ствол дерева.