Синее окно

Знаете, почему мне всегда нравился снег, если не рассматривать только очевидные и банальные вещи? Все просто - под снегом не видна грязь. Он скрывает под собой все, да так искусно, что можно забыть хотя бы на несколько дней о том, что угнетает и болит, и просто любоваться этим искрящимся в фонарном свете белоснежием.
 
Крупные невесомые пёрышки снежных хлопьев начали срываться еще утром, но тогда это была только спонтанная репетиция, на которую собрались заспанные актеры — небо пробовало, примеривалось, сыпало мелко и вяло, будто стыдясь собственной белизны посреди серого, замызганного, задохнувшегося от собственного дыхания города. Пусть в наших краях снег и без того большая редкость, а в преддверии Нового года так вообще это воспринимается как нечто диковинное, экзотическое и оттого весьма желанное.
Но к вечеру небеса, не сдерживаясь и никого не спрашивая, просто обрушились — так, как обрушивается на человека всё то, что он долго откладывал в долгий ящик на «потом»; и вот совершенно неожиданно, как и обычно оно бывает, это самое «потом» пришло, и оказалось, что оно такое ослепительно белое и холодное, и деться от него решительно некуда, потому что оно уже лежит на плечах и ресницах, на крышах и всём, до чего может дотянуться.

Город в своей пробудившейся поздней декабрьской суете готовился и мчал на всех парах навстречу Новому году. Он готовился к нему с такой особенной, почти педантичной старательностью, с какой готовятся к празднику люди, некоторым, из которых, в сущности, праздновать вовсе нечего, но которые вопреки всему продолжают верить в чудеса.

На центральных улицах уже мерцали пестрые яркие светлячки гирлянд, в витринах красовались литые пластмассовые ели, украшенные шарами, лентами и маленькими золотыми фигурками купидонов, которые должны были, по всей вероятности, символизировать простое, но в то же время бесконечное человеческое счастье, любовь и надежду на светлое будущее, но при ближайшем рассмотрении напоминали типичные игрушки из местного Фикс Прайса, случайно забредшие в человеческую жизнь и оставшиеся там то ли по недоразумению, то ли из вежливости.

Возле магазинов шуршали набитые продуктами пакеты, выгуливая по заснеженным улицам своих новоиспеченных хозяев - суетливых созданий, зовущих себя людьми. Некоторые из этих людей держали в руках перламутровые, янтарные и голубые коробки и непонятные увесистые свёртки, перевязанные красными, золотистыми, зелеными и серебряными лентами; кто-то торопился купить подарок жене, кто-то — ребёнку, а один молодой человек, судя по выражению его лица, вообще не понимал, зачем он всё это делает и где он в принципе оказался, но тем не менее он все равно, несмотря на разбегающиеся глаза и спешку что-то подыскивал, потому что Новый год без подарков, все равно что без чудес - возможен, но лишь формально.

Кофейни выдыхали запахи корицы, кофе и горячего шоколада, которые, смешивались с выхлопными газами, мокрыми шинами авто и снегом, который на дорогах уже успел превратиться в сероватую бесформенную кашицу.

Город жил, город дышал, он даже казался счастливым, по крайней мере, именно таким он виделся со стороны нашему герою, и, пожалуй, это было самое естественное состояние человека, даже несмотря на то, что ему всегда казалось, что счастье вообще всегда выглядит как-то до безобразия одинаково, тем более если смотреть на него со стороны. Все смеются, радуются, покупают подарки, куда-то спешат, держат друг друга за руки, спорят, ругаются из-за какой-то ерунды, мирятся и всё равно идут дальше вместе, под руку, потому что впереди у них есть они, и они и есть тот самый уютный дом, в который всегда хочется вернуться.
 
За свои тридцать пять лет Сергей хорошо запомнил это ощущение — запах всеобщего, внезапного и чаще всего неподдельного немного истерического веселья.

Конечно, как и у других, у него тоже была собственная крепость, которую, впрочем, он никогда не считал таковой. И пусть в этой квартире все было обставлено с каким-никаким вкусом: возле окошка под столом притаился компьютер, на который смотрел чаще всего не сложенный диван, а картины со стен глядели на книги, сидящие плотной стайкой, согреваясь друг о дружку на книжных полках, но все равно в этом самом месте не хватало одного - чувства дома, хоть и ощущался вкус уюта, но того самого уюта с ароматом амаретто, который поглощался иной раз в шумной веселой компании вприкуску с песочным печеньем одиночества.

В его доме было довольно тепло, но это совершенно не то место, где хотелось оставаться дольше необходимого. Не хватало принятия, жизни, той самой, которая мимолетно пролетает за доли секунды перед глазами, окуная его в воспоминания из детства с дедушкой и бабушкой, в то время, когда родители еще были молоды и любили друг друга, когда на кухне лепили пельмени и вечером собирались у телевизора посмотреть какой-нибудь фильм на старом кассетном магнитофоне. Во всем этом было то самое ощущение чудесности Нового года с подарками под елкой, заиндевевших стёкол, узор на которых можно растопить, прижав к нему теплую монетку или вовсе ладошку; когда тридцать первого все суетятся, готовят, нарезают салаты, а в одной комнате идет Иван Васильевич, а в другой Ирония судьбы, а в третьей какой-то усатый мужик рассказывает про очередного, но на сей раз новогоднего убийцу, а в конце эта история оказывается новогодним вымыслом и сказкой, но впрочем, это уже совсем другая история. И там все живы, полны сил и рады друг другу.

Вот этого всего не хватало, и потому дом домом так и не может стать, как ты его не украшай и не обустраивай.
Можно иметь стены, крышу, отопление, прописку, ключи и даже нелепые тапки-лапы, в которых Сергей всегда любил ходить по квартире, но при этом всё равно оставаться человеком, который нигде как будто и не живёт. Дом — это когда тебя ждут, а не когда тебя терпят; когда возвращаешься не потому, что больше некуда, а потому, что туда тянет; когда ключ поворачивается не с обречённостью, а с облегчением.

К сожалению, все эти мысли в его возрасте уже начинали казаться не романтическими, а несколько запоздалыми, смешанными с оттенком грусти и ностальгии.

В двадцать пять можно еще было сказать себе, что всё впереди. В тридцать — что жизнь ещё обязательно повернёт куда-нибудь, просто пока она свернула совсем не туда, а в тридцать пять, когда ты вдруг обнаруживаешь себя в вакууме то начинаешь осознавать, что жизнь никуда особенно и не поворачивала, а просто шла рядом, спокойно и методично, пока ты работал, платил за квартиру, покупал продукты, отвечал на сообщения, иногда встречался с друзьями, а ночью открывал пустой документ и пытался вспомнить, зачем вообще когда-то хотел стать писателем.

Да, кстати, он им все-таки стал, и его стихи, рассказы и романы давно уже публиковали и в литературной газете, в бесчисленных журналах в альманахах, уже было издано несколько персональных книг, имелась целая куча премий, грамот и прочих наград. Но только вот с каждой новой публикацией, наградой, книгой ему становилось все тоскливей и тоскливей, потому что будь он даже и рад, но этим все равно ни с кем особо не поделиться. И пусть у него было и много друзей, и пусть некоторые из них действительно были бы рады, но во всем этом не было как будто той самой единственной детали, чтобы собрать наконец весь этот пазл своей жизни. И он его искал, очень долго искал: у одной не подходит край, у другой подходит все, да картинка не та, а третья, что казалась подходящей просто выскользнула из его рук и завалилась так далеко, что Сергей уже и не надеялся ее когда-нибудь отыскать.

Он шёл по городу, и снег забивался за воротник черного пальто, и весь этот снег, вся эта зима были, как сам холод, как тишина, как ключи в кармане, которые он сжимал так, что они врезались в ладонь. Честно сказать, Сергей даже и не знал, куда идет и с какой целью — ноги несли как будто сами, наугад, по привычке, инерции, по тому безотчётному движению, которое остаётся, когда внутри всё давно остановилось. Снег заметал следы, стирал улицы и делал мир белым и пустым, таким же, каковым наш герой казался самому себе.
Время от времени он поднимал голову и смотрел на гирлянды. Красные. Синие. Золотые. Они отражались в мокром асфальте, ломались в лужах, растекались каплями на стёклах припаркованных машин, и весь город из-за этого казался нарисованным каким-то искусным художником, что было чертовски завораживающим зрелищем. И несмотря на все мрачные мысли, подобная красота пробудила в нем давно забытые чувства волшебства, веры в чудо и в изменения, и хотелось просто идти и любоваться этими разноцветными светлячками, елками и разукрашенными витринами. И тогда же он поймал себя на мысли, что все же это не искусственно, а взаправду, что мы, как люди нуждаемся в этом блеске, сиянии и красоте, хотя бы раз в году, равно как мы рвемся летом съездить в отпуск к морю, в горы или просто за новыми впечатлениями.   

С этими мыслями Сергей остановился возле одной витрины, за стеклом которой стояли подарочные коробки: в одной из них лежал дорогой мужской шарф, а рядом стояла чашка с надписью “тебе это идет так же, как городу идет снег”. Чуть поодаль сидел плюшевый медведь, такой упитанный, что ему впору было бы сесть на диету.

Может быть его сейчас кому-то купят и подарят в новогоднюю ночь, и кто-то обязательно улыбнётся, а потом услышит:

«К нам тут зайчик и белочка приходили и принесли подарок от Дедушки Мороза. Это тебе, малыш! С новым годом!».

Но чего же хотелось именно ему? Какой подарок был бы лучшим подарком из всех возможных для сейчас…Сергей задумался о новенькой видеокарте, об объективе к своей камере или вовсе о новом фотоаппарате, но потом осёкся и сказал сам себе:

“Я хочу просто быть нужным, принятым и понятым, и черт с ними с этими объективами и видеокартами!”

Отступив от витрины, он свернул с главной улицы и вскоре вышел к Гоголевскому переулку, и решил пройтись и полюбоваться заснеженным городом в менее людных и освещенных местах. Снег хрустел под ногами, указывая на то, что мороз на улице крепчал, однако ж холод совсем не ощущался, и казалось, что было жарко и даже бросало в пот.

Здесь город был совсем другим: старые дома стояли тесно как его книги, будто старались согреть друг друга, а местами темнели узенькие почти итальянские проходы. Снег разлегся на карнизах, старых балконах, скамейках, а фонари светили не так ярко, как в центре, и потому каждый их жёлтый круг казался отдельным маленьким островком человеческого тепла, вокруг которого начиналась белая холодная пустыня.

“О, вот еще один дом, первый этаж которого почти полностью занесло снегом, да уже настолько, что нижняя часть окон скрылась за сугробами. Интересно, как вообще люди будут смотреть сквозь них?” - подумал Сергей и тут же увидел, что возле одного окна кто-то расчистил снег, оставив перед стеклом небольшое углубление. Изнутри гипнотически лился синий свет. “Вот это да!” - удивился он и подошел поближе, чтобы рассмотреть это место.

Это был совершенно не тот синий, которым часто расцветают вечерами вывески аптек или рекламные щиты, он был не резкий электрический, от которого всё вокруг кажется мёртвым, он казался таким мягким, уютным, глубоким, почти живым, словно за стеклом кто-то зажёг кусочек летнего неба и забыл его выключить.

Сергей заглянул внутрь: на подоконнике стоял старый красный дисковый телефон, который он не видел уже лет двадцать пять, если не больше. Да, такой был у него еще в детстве — тяжёлый, с длинным витым шнуром, который вечно путался и натягивался, как нерв, а рядышком стояла маленькая деревянная фигурка, облокотившись о вазочку с фруктами, в которой отдыхали апельсины, яблоки и несколько гранатов, один из которых был почти чёрным от навалившейся на него тени. На другом конце подоконника сидел небольшой плюшевый медведь, но совершенно не такой обжора, какой повстречался недавно Сергею; этот медведь явно был видавшим виды и очень похожим на того, который был у нашего героя в детстве, да и тот достался ему от мамы по детской обратной совместимости, но это был именно тот старый реликт, которого не выбрасывают, причем не потому, что он красивый, а потому, что кто-то когда-то его любил.

Из глубины комнаты подмигивала новогодняя ёлка, а гирлянда мерцала так медленно, что казалось, словно сама комната дышит.

Сергей застыл в каком-то оцепенении, и совершенно неожиданно для самого себя подумал:

«Вот там, наверное, действительно хорошо».

И да, он прекрасно понимал, что это была довольно странная мысль, хотя чем она страннее мужика, который впотьмах разглядывает чей-то мир в чужое окно?
Он не знал людей, которые жили в этой квартире, не знал, есть ли кто сейчас там, может быть, дом в этот самый момент пустует или может из темноты именно сейчас проступит чья-то фигура и вызовет полицию, ну или уже вызвала, хотя в это почему-то все же верилось с трудом.
Ему почему-то казалось, что там тепло и радостно, и это совершенно не про тепло батарей, а про нечто совершенно иное. Пожалуй, как-то так и должно быть в доме, где люди не боятся друг друга, в доме, куда можно прийти вечером, бросить ключи на стол и сказать:

— Дорогая, я дома!

И услышать в ответ:

— Ну наконец-то, милый, ты не замерз? Как прошел твой сегодняшний день?

И это был бы не такой вот обыденный ни к чему не обязывающий вопрос, а тот самый вопрос, на который очень хотелось бы ответить.
Сергей улыбнулся сам себе, а потом пробормотал себе под нос: - Ну и дурак же ты, Сережа, - и побрел дальше.

Полный эмоций он решил выйти к памятнику Чехову и завернуть в сторону гимназии, чтобы выйти к главному входу в парк, желая поглядеть на то, как нарядили главную елку в этом году и как выглядит это место, покрытое свежим почти нетронутым снегом.

Здесь было ещё тише. Снег падал густо, и его хлопья в свете фонарей казались серебряными искрами, только что сорвавшимися с какого-то огромного холодного костра, который горел там, наверху, за чёрными ветвями деревьев, — горел ровно, бездымно и неимоверно прекрасно.

Он смотрел перед собой и думал о том, что, возможно, человеку вообще не обязательно понимать, чего ему не хватает. Иногда он просто знает, что чего-то нет. И именно это отсутствие постепенно становится частью его самого — обрастает плотью, привычкой, ежедневным ритуалом, пока однажды ты не обнаруживаешь, что дыра в тебе больше, чем ты сам, и что это, в общем-то, уже и не дыра, а главный твоя истинная сущность, которую почему-то никто не видит на фотоснимках.

Рядом играли в снежки дети, а сам он шел по центральной аллее периодически раскидывая снег ногами и глядя, как он разлетается в стороны.
Будучи увлеченным этим занятием, Сергей и сам не заметил, как ему в спину прилетел снежок, запущенный случайно каким-то не шибко метким мальчишкой. Сергей обернулся и взглянул на мальчишку, застывшем в неловком оцепенении.

- Ой! Извините пожалуйста, я не хотел… - начал объясняться мальчик, отводя взгляд в сторону.

- Ну все, молись всем богам - наш герой засмеялся и запустил снежок в ответ.

Наверно это странно забыть про то, что ты давно уже взрослый, но иногда так хочется побеситься, и потому несколько минут он решил поиграть с детьми в снежки. Он и сам не помнил, когда делал это в последний раз. Детвора оказалась на удивление вёрткой, а потому в цель он попадал не всегда.
Увлеченный игрой, он запустил очередной снежок, который пролетел мимо цели и попал в грудь девушки, которая спешно шла по дорожке, поправляя красный шарф. Такая наглость вынудила ее остановиться, и осознав это, теперь уже Сергей застыл в неловком оцепенении, и пока он в нем стоял ему в спину очередной снежок.

- Хаха, какой интересный у вас способ знакомиться с девушками…- засмеялась она, и посмотрела на нашего героя, - признаюсь, после такого вы просто обязаны на мне жениться.

- Извините, я случайно…, - промямлил Сергей, но вскоре опомнился и взял себя в руки, - хотя ЗАГС вроде недалеко.

Девушка приподняла рукав синего пальто и посмотрела на часы:

- Хм…Сейчас уже закрыто. Не судьба, - девушка захихикала, а потом поглядела на детей и продолжила - ваши? 

- Ээм.. нет. Просто этот вот, - Сергей указал на мальчишку, - мне в спину запустил снежок, и я решил отыграться.

- А вы странный.

- Может быть. Но зато я могу побеситься, когда мне захочется. Рутина, она…утомляет.

- Вы странный. Мне нравится. Вы знаете, что заурядность подобна ржавчине в механизме? Непосредственность же - враг любых душевных окислов.

- Окислов? Это последнее, что я ожидал сегодня услышать. Мне казалось, что обычно люди так не говорят.

- Хахаха, обычно? Впрочем, я не человек, признаюсь вам: я прилетела сюда, чтобы захватить этот мир и убить всех человеков.

- На метле? - засмеялся Сергей и немного испугался того, что это последнее что он скажет.

- Нет, я прилетела с Сатурна, но на счет метлы вы совершенно правы.   

- Как… Как вас зовут?

- Ой, простите, я не знакомлюсь - засмеялась девушка, глядя на то, как меняется выражение лица ее собеседника, - разве только, что знакомитесь вы.

- Сергей. Полагаю, что вы теперь знакомы со мной, а значит…

- Привет, Сереж. Ты интересный. Подойди ближе и я скажу тебе на ухо.

Он кивнул, и сделал несколько шагов навстречу и тут же получил снежком в грудь.

- Ох… Хитро.

- Ну и вот теперь мы квиты.

- Теперь и ты должна выйти за меня замуж!

- Хахаха! Да я бы с радостью, да вот только ты даже не знаешь моего имени, Сергей! - девушка снова залилась звонким смехом.

- Давай я составлю тебе компанию!

- А ты уже закончил играть в снежки?

- Да… я что-то потерял сноровку и вечно промахиваюсь мимо цели.

- Да? А мне кажется, что ты сейчас попал прямо в цель.

- Ты…ты так думаешь? 
 
Героиня посмотрела вверх, и Сергей разглядел ее глаза, но он не мог понять, какого они цвета, они были как звезды и космос, это были необычные глаза, способные менять цвет в зависимости от освещения, а может даже и настроения. Он никогда раньше не видел таких глаз. Героиня смотрел на небо и начала наигранно мямлить:

- Раз, два… Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть – счастье… вечер – семь… Тебе не отрежет голову. 

- Ну слава богу! Можно не остерегаться комсомолок и Аннушек.

- Можно! - засмеялась девушка, - впрочем, я не Аннушка и не комсомолка.

- Ты Маргарита?

- Чур меня! Маргарита морочила голову мужу и Мастеру. Я, слава богу, не замужем…- девушка сделала паузу и окинула взглядом спутника, - как минимум пока не откроют ЗАГС.

- А была? Дети?

- Не была. А дети будут, если вот этих заберем, - девушка махнула рукой в сторону детворы, с которой играл ее спутник, - но что-то мне подсказывает, что их матери будут против. Так что с детьми придется какое-то время ждать.

- Можно подождать пока их матери отвлекутся - засмеялся Сергей, - мм... может возьмем кофе?

- Можем выпить вина, но начать можно и с кофе. Я начинаю мерзнуть - она посмотрела на него и улыбнулась.

Ее улыбка была совершенно неожиданной, не той, которой улыбаются из вежливости. Она словно сначала возникла в ее космических глазах, а уже потом добралась до губ, как свет доходит до стекла: сначала зажигается где-то в глубине, а потом уже становится виден снаружи. Фотоны света отскакивали от ее рыжих волос. Их цвет был не совсем обычным - не медным и не золотым, он был какого-то глубокого красноватого оттенка, который напомнил Сергею сердолик, если его долго держать под светом, и фонарь действительно делал их почти светящимися — так, что вокруг головы её как будто дрожало слабое рыжее сияние, и это сияние спорило с синим пальто, и вместе они давали тот странный цвет, который бывает только в сумерках, когда день уже кончился, а ночь ещё не началась, и мир на несколько минут становится честнее, чем он есть.

Она была чертовски красива и стройна, и Сергей сам не мог понять, как такая девушка может быть столь умна и при этом еще и одинока. Да, допустим, она, по всей видимости моложе него лет на пять, но все равно это не укладывалось в его голове. Зато внутри на огромных скоростях вращались мысли: кто она? Откуда она взялась? Неужели все это происходит взаправду?

- Да-да, я настоящая, Сереж, - девушка протянула своему спутнику руку, чтобы он смог убедиться в ее плотской природе.

- Как? Я… откуда ты знаешь о чем я думал?

- Я же с Сатурна, забыл? - захихикала она, - но, по правде говоря, это довольно легко считывается. 

- Красный телефон.

- Прости, что?

- Поспорим, что ты не смогла прочитать эту мысль в моих глазах?

- Ну, что ж поделать? Иногда кольца Сатурна затмевают мое ясновидение. Но я на секунду подумала, что ты тоже с Сатурна и пока я говорю, ты копошишься в моих мозгах.

- Нет, я просто с Луны упал.

- А, ну тогда это многое объясняет. А чем ты занимаешься?

- Ну.. признаться моя работа не то чтобы очень увлекательно. Но деньги платят в срок и на том спасибо.

- А точнее?

- Я системный администратор в одной компании. Я в принципе разбираюсь в технической стороне, но работа…она мне не особо нравится.

- Я почему-то думала, что у тебя какая-то творческая профессия.

- А ты любишь стихи и в принципе литературу?

- Я в детстве читала букварь и еще одну - синюю, - засмеялась девушка, - да, я люблю литературу, поэзию и в принципе искусство. А ты?

- Я тоже… а вообще я писатель и поэт. Я…ну я даже в Союзе писателей состою.

- Меня зовут Камилла!

- Прости, что?

- Не знаю, мне просто захотелось это сказать сейчас. Прости, но я…несмотря на мои остроты, я поражена не менее твоего. Так не бывает! - Камилла обхватила его лицо руками и провела по щекам и носу, как будто убеждаясь, что это не галлюцинация.

- Мы эхо? Ты…ты слышишь?

- Анна Герман? Черт! Чееерт!

Сергей взял Камиллу за руку и под музыку из динамика, обхватил ее начал вальсировать.

- Покроется небо пылинками звёзд и выгнутся ветви упруго, - подпевал песне Сергей.

- Тебя я услышу за тысячу вёрст, - вторила ему девушка.

- Мы эхо, мы эхо, мы долгое эхо друг друга…

Снег падал вокруг них, и в свете фонаря становился серебряным, а волосы Камиллы вспыхивали красным всякий раз, когда она поворачивалась. Синее пальто её темнело во тьме и светилось в свету, и от этого казалось, что она то исчезает, то появляется — как тот синий свет в окне, который он видел час назад и который, как он теперь понимал, никуда его не отпустил.

Он танцевал нелепо. Она тоже. Они несколько раз сбились, наступили друг другу на ноги, едва не поскользнулись, после чего уже не могли перестать смеяться.

- Мы нежность…мы нежность…мы вечная нежность друг друга.

Впервые за много лет Сергей ощущал, что ему не просто хорошо, а хорошо по-настоящему, и не потому, что произошло что-то великое, потому что рядом был человек, с которым не нужно было изображать кого-то другого.

Эти два человека сжимали друг друга крепче и крепче, да так, что холод решил ретироваться куда подальше от этих двоих.

Камилла смотрела в глаза Сергею и шептала:

- Я очень хочу тебя поцеловать, но мы… но мы знакомы с тобой меньше часа. Я...я не знаю.

- Я тоже, милая Мила, я тоже, - ответил Сергей, а Камилла положила голову ему на плечо, а он провел рукой по ее сердоликовым волосам.

- Прости мне мою бестактность, Мила, но я не спросил тебя, чем занимаешься ты?

- Я…я реставрирую разную…кхм… рухлядь. Старые проржавевшие и сломанные механизмы, игрушки, мебель, телефоны, радиоприемники и прочее. У меня необычная работа, и она мне нравится. - Девушка сделала небольшую паузу, а потом продолжила, - ты знаешь, что у вещей есть душа, что вещи тоже живут?

- Да, я думал об этом. Мне всегда казалось, что старые вещи часто не выбрасывают, потому что они впитали в себя любовь, и само время. Как старый плюшевый медведь или деревянная фигурка.

- Прости, что?

- Ну, есть старые игрушки, в которые давно уже никто не играет…

- Я это поняла. Ты совершенно прав, но мне все же кажется, что ты тоже с Сатурна, а про Луну ты выдумываешь. Прибедняешься, мой поэт.   

- Хахаха! Ну да, все может быть.

Вскоре песня подошла к концу, они снова обнялись и пошли дальше, завернули в ближайшее кафе и долго-долго говорили друг с другом: о книгах, об истории, литературе, о том, почему люди ставят елку в начале декабря, а другие ждут его окончания, о городе, снеге, философии, кино, музыке, о том, что у каждого есть какая-то вещь, которую он хранит ее без какой-либо разумной причины. Казалось, что темы разговора перетекают совершенно гармонично одна в другую, и что можно было начать говорить о психологии, а потом не заметить, что они давно уже говорят об ученых, физике, квантовой механике и происхождении митохондрий.   
Они говорили, как говорят люди, которые будто знали друг друга всегда и очень истосковались друг по другу, которые уже поняли, что между ними есть что-то незримое, сшивающее их воедино на каком-то космическом уровне.

- Знаешь, Сереж, я ношу с собой свою старую фотографию. Я на ней чертовски плохо выгляжу!

- Этого просто не может быть, - Сергей окинул взглядом свою спутницу, - нет, точно такого быть не может! А для чего ты ее носишь?

- Потому что на ней я была счастлива, когда-то давно, когда мы с отцом ездили на родник, а я сдуру решила в нем поплавать. Вода была ледяной, и я быстро оттуда выскочила и в этот самый момент он меня сфотографировал.

- И это был самый счастливый момент в твоей жизни?

- Как ни странно. Вскоре наше общение практически сошло на нет. Мы общаемся, но как будто больше нет этого самого тепла и открытости, которые я очень ценю.

- Мне в своей жизни вообще сложно вспомнить такой момент. Ну или меня тогда никто не фотографировал. Покажешь?

- О боже, нет! Это было лет десять назад, а когда ты увидишь меня на этой фотографии ты просто убежишь и твоей мир никогда не будет прежним.

- Ну он уже и так не будет прежним. Так что я рискну.

- А ты рисковый! Ну ладно, держи, - Камилла дрожащими руками достала фотографию из своей сумочки.

- А знаешь, что я вижу? - Сказал Сергей, разглядывая фотографию.

- Девушку из “Изгоняющий дьявола”?

- Нет, я вижу себя, - Сергей протянул ей фотографию, и указал пальцем на фигуру на заднем плане, которая собирается прыгать в родник.

- Это невозможно, - Камилла приоткрыла рот и начала вглядываться в фото, переводя взгляд то на Сергея, то назад, - Это невозможно!

- Получается, что ты все эти годы носила фотографию со мной.

- Получается…получается, что у нас уже есть совместное фото.

- Получается. Но его всегда можно будет обновить.

- Всегда…

- Всегда!

Они вышли из кафе довольно поздно и начали идти по заснеженной Петровской. Она держала Сергея под руку, и они смотрели друг на друга так, как будто не могли насмотреться, и так они прошли до перекрестка, где им запретил дорогу красный светофор.

- Целуемся на каждом светофоре… - Пропел Сергей им посмотрел на свою спутницу,

- Со светофором в сговоре, - подпела Камилла, которая удивительным образом хорошо знала эту песню.

Тогда они прижались друг к другу и слились в поцелуе, не обращая внимания ни на что кроме друг друга. Весь город как будто замер, перестал существовать и во всей вселенной были лишь они.

- Я полюбила красный свет, Сереж.

- А ты разлюбила тишину?

- Совершенно верно.

Он взял Камиллу за руку, их пальцы переплелись, и они побежали через дорогу и еще некоторое время бежали, взявшись за руки, как два ополоумевших человека, и казалось, что заприметь их какой-нибудь дед со стороны он от изумления выронит свою вставную челюсть.

- А знаешь, что я сегодня видел, - спросил Сергей, - перед тем, как прийти в парк.

- Не знаю…Что?

- Пойдем, покажу, - Сергей спешно свернул в переулок и через несколько минут вышел к тому самому синему окну, в которое смотрел сегодня вечером, - представь себе, как будто это окно светит прямо из сугроба, и там внутри такой уют, такая глубина. Я сегодня стоял несколько минут и смотрел на это. Я действительно не верил своим глазам, и мне казалось, что я сплю, - он подвел Камиллу ближе, чтобы она тоже заглянула внутрь.

- Ого! И действительно. А вот и медведь. Вон там елка…

- Да, не правда ли, прекрасно, Мила? У меня создалось ощущение, что в этом доме действительно рады, действительно ждут, что сюда хочется возвращаться снова и снова.

Камилла стояла возле окна открыв рот от изумления, и пыталась найти хоть какие-то слова:

- Знаешь… если бы ты был киллером, то это окно было бы контрольным выстрелом.

- Почему? - удивился Сергей.

- Потому что я знаю, кто живет в этом чудесном доме.

- Да? Кто же?

- В этом доме живу я!

- Это невозможно! Это… ты шутишь?

- Я этого медведя сама реставрировала и фигурку тоже.

- У меня в детстве был такой.

- Знаешь… я вот уже не удивлена этому.

- Ты…я…ты… - пытался собраться с мыслями Сергей.

- Ты встретишь со мной новый год? У тебя есть планы?

- Даже если бы они были, я бы их все отменил. Но нет, у меня нет планов. А ты…я собираюсь завтра наряжать елку, ты можешь нарядить ее со мной?

- Ты еще спрашиваешь… конечно. Но знай, я обычно не хожу домой к малознакомым мужчинам.

- Мы можем завтра встретиться раньше, и узнать друг друга больше.

- Нет, не можем. Мы просто обязаны это сделать.

- Договорились! Я тут подумал, милая Мила, что, наверное, дом начинается не там, где заканчивается улица и начинается квартира. Дом начинается там, где человек перестаёт чувствовать себя случайным. Как ты думаешь?

- Да, полагаю, что ты прав.

Тридцать первого декабря вечером на правах гостя он пришел в этот чудесный дом, который встретил его ароматом выпечки, запекающейся утки и чем-то таким едва уловимым, почти забытым, тем ароматом, который как будто воспринимается не обонянием, а всей кожей. Этот запах ударил в него неожиданно сильно, почти физически, потому что он уже видел его воображением несколько дней назад, стоя под этим самым синим окном, а теперь запах действительно существовал, и от этого у него возникло странное ощущение, будто он не вошёл в чужую квартиру, а каким-то непостижимым образом оказался внутри собственной давней мечты, о которой никогда никому не рассказывал.

Навстречу Сергею и Камилле из кухни вышла ее мать, и расплылась в улыбке.

- О, это вы! Камилла несколько дней мне только о вас и говорила, и… - мама девушки сделала, паузу, вглядываясь в лицо Сергея, а потом обратилась к дочери - Милла, подойди.

- Что мама? Что-то не так?

Мать принялась ходить по коридору взад-вперед, разглядывая гостя, и вскоре продолжила говорить:

- А я вас знаю, - женщина спешно удалилась в комнату и вскоре вернулась с какой-то книгой - это же… это же ваши стихи? - она принялась листать книгу, пока не нашла фотографию.      

- Да, это мои… но как? Неужели кто-то всем этим еще интересуется?

- О да, еще как интересуется. У вас восхитительные стихи.

- Мама, ты смущаешь нашего гостя… - включилась в разговор девушка.

- Да ты понимаешь, какое сокровище ты сейчас сюда привела? - она перевела взгляд на Сергея, - вы нам что-нибудь прочтете сегодня? О нет! Вы нам точно что-нибудь прочтете. Это не обсуждается.

- Я… да, конечно… я и подумать не мог, что кто-то действительно этим заинтересуется.

- Дорогой! - Окликнула его Камилла.

- Что, милая моя?

- Ущипни меня!

- Извини, но я не хочу делать тебе больно, но я тебе точно говорю, что ты не спишь и… - Сергей не успел закончить фразу, потому что мама девушки обняла их обоих.

Было тепло, сам свет как будто обволакивал их, и Сергей ощутил на себе это забытое чувство бесконечного принятия, радости и любви. Они прошли в комнату, где на стене висела синяя гирлянда и в полумраке освещала ее тем самым сиянием, которое Сергей впервые увидел несколько дней назад. По телевизору показывали Иронию судьбы, а он с Камиллой прохаживался по комнате, и она показывала ему свои вещи и предметы, которые она реставрировала:

- Вот это старый патефон, который попал в мои руки в очень плачевном состоянии, но я ему дала вторую жизнь, а это старая радиола, которую кто-то выкинул, судя по всему из окна…

- А телефон ты тоже реставрировала?
- О, нет… телефон этот еще из моего детства. Я, конечно, время от времени его чистила, но он в реставрации не нуждается. Знаешь… - она взяла героя за руку и отвела в сторону, и они сели на диван, - сейчас почти ни у кого нет телефона, но у нас он есть. И не потому, что я люблю прошлое, а потому… - в комнату вошла ее мама и, услышав разговор, некоторое время молчала.    

- Когда-то давно, - произнесла женщина, - я любила одного человека.

Она произнесла это так спокойно, будто рассказывала о давно купленной вещи.

- Мы собирались пожениться, но вот так и не поженились. Знаете, иногда… иногда люди любят друг друга, но всё равно умудряются всё испортить. Он давно уехал, но с тех самых пор, я всегда хранила этот телефон как зеницу ока и никогда не думала его отключать…

- Потому что думаете, что он позвонит?

- Нет, я так не думаю, но это единственное, что он знает. Впрочем, прошло уже очень много лет, так что я давно уже не верю в это, - женщина выдержала небольшую паузу, - да, я понимаю, о чем вы думаете. Мы все не без странностей.

- А мне кажется, что это очень романтично, но мне очень жаль, что он до сих пор так и не позвонил. Наверно, это очень неприятное чувство, когда телефон звонит, а на том конце кто-то другой…

- Наверно. Но мой номер не знает никто, кроме него. За последние лет двадцать этот телефон не звонил ни разу. Эх… Ладно, давайте не будем об этом. Сегодня большой праздник, и в этом году он гораздо больше, чем обычно. И я прошу вас, дорогие мои. Умоляю. Не допустите наших ошибок.

Сергей крепко сжал руку Камиллы, а она прильнула к нему, провела рукой по его лицу, поцеловала и сказала:

- Мы очень и очень постараемся, мамочка, - после она обратилась к Сергею, - ты услышал? Теперь ты мой и, если понадобится, я тебя прикую к батарее. Мне мама разрешила.

- Ахахаха! Ну, если мама разрешила, то ладно.

В комнате на некоторое время стало тихо. За окном падал снег, а синий свет лежал на стекле.

Сергей вдруг подумал, что, возможно, человек вообще не перестаёт ждать того, кто однажды был для него всем. Он просто перестаёт говорить об этом вслух. Ждёт молча, как ждут запоздалый поезд, даже если на станции уже давно никто не останавливается, - не потому, что верят, а потому, что расписание давно отпечаталось на подкорке, и без него дни потеряли бы форму и смысл.

Он посмотрел на Камиллу. Она улыбалась, и даже не столько ему, сколько всему миру, всей вселенной, которая отражалась в ее космических глазах, она просто была рядом, слушала мать, поправляла волосы, иногда что-то добавляла в разговор, смеялась, когда мать рассказывала смешные истории.

И Сергей давно понял, что ему хочется остаться. Не на час. Не до конца вечера. Не потому, что за окном снег, а потому, что впервые за очень долгое время он оказался там, где ему не нужно было объяснять, почему он такой. Его приняли. Просто так. Без условий. Без собеседования. Без вопросов о том, сколько он зарабатывает, насколько известен, чего добился и что может предложить, ему просто были рады, и от этого внутри него что-то болезненно дрогнуло. Он вспомнил свою квартиру. Холодный стол. Компьютер. Работу. Эти бесконечные утра, когда он просыпался с ощущением, что ещё один день уже заранее прожит кем-то другим.

Сергей понял, что не хочет ждать ни ещё год, ни пять лет, ни десять. Не хочет однажды обнаружить себя стариком, который всю жизнь говорил «когда-нибудь».

Вскоре в доме воцарилась суета, с подготовкой салатов и расстановкой блюд, чтобы можно было подготовиться ко всему и под бой курантов отпустить все тревоги, и загадать самые сокровенные желания, хотя нашему герою казалось, что все его желания уже исполнились.

Блюдам на столе было тесно: салаты и фрукты соседствовали с уткой в яблоках и пирогом, который мама Камиллы испекла сама, и бутылка брюта Абрау-Дюрсо, которую Сергей принёс, сказав, что она «на всякий случай», хотя всем было понятно, что никакого всякого случая не существует и бутылку они всё равно откроют.

Камилла смеялась. Мать рассказывала какую-то историю из своей молодости. Сергей слушал и иногда рассказывал забавную историю из своей жизни, отчего в комнате снова и снова воцарялся смех.

За окном сиял город: гирлянды отражались в снегу, а салюты иногда вспыхивали где-то вдали, и тогда на несколько секунд казалось, что небо тоже решило принять участие в празднике.

Когда куранты начали бить в комнате вдруг стало тихо, и тишина эта сохранялась до самого последнего удара.

Сергей открыл бутылку шампанского и разлил его по бокалам.

- Ну что ты там собираешься говорить? - спросила Камилла и провела ладонью по его руке.

-  В этом году я встретил ту самую девушку, о которой даже уже и не мечтал, но я не просто хотел бы выпить за Камиллу, нет, я хочу выпить за одну самую простую и, пожалуй, самую важную вещь. Давайте выпьем за то, чтобы в новом году у каждого человека однажды нашлось место, куда и к кому ему хотелось бы возвращаться. Не потому, что там красиво, не потому что там тепло, не потому что там хорошо кормят… хотя это тоже важно, конечно. А потому, что там его ждут. Потому что там он свой. Потому что ему не нужно ничего надевать маску. - Сергей сделал небольшую паузу и продолжил строками из нового стихотворения: “Сквозь синее окно польется свет,
и время вмиг отложит пистолет. И будем мы, целуясь и кружа, не две души, а целая душа”.

- О боже, родной, как прекрасно! - Камилла прильнула к Сергею и нежно поцеловала его.

И пусть под снегом и не видна грязь, но может быть под ним ее вовсе нет? Иногда бывает и так.


Все сошлось в одной точке, внутри этой самой квартиры с синим окном, которое поразило его несколько дней назад.

А дальше они вышли на улицу, чтобы запустить в небо салюты, и радоваться новому году, не просто как новой дате, а как новой главе в их жизни. Самой важной и самой прекрасной, бесконечной главе, которая станет началом их вечного разговора, которая станет эхом из песни Анны Герман и красным светофором, при котором очень хочется целоваться, этим белым снегом, которым так приятно кидаться и по которому так легко бежать вместе.

А после потянулись праздничные часы: танцы посреди комнаты, звон бокалов, тосты и бесконечные шутки.

- А ты знаешь, милая Мила, что я тебе принес? Это не подарок, но подарок тоже будет.

- Что ты принес? Неужели старый разбитый фотоаппарат?

- Нет, сейчас покажу, - он пошел в коридор и достал из своего рюкзака плюшевого медведя - того самого, который был у него в детстве и который долгие годы лежал где-то глубоко в подвале, - я хочу, чтобы эти два медведя были всегда вместе, да, конечно, он немного потрепанный и опилки из него сыплются, но…

- Ну с его потрепанностью мы разберемся, дорогой. И еще, у меня тоже есть для тебя подарок…

- Ты и есть мой подарок. Именно тебя я и загадывал, - прервал ее Сергей, а Камилла обняла его, и он прижал ее к себе так, что чувствовал, как их сердца колотятся в унисон.

- Мне кажется, я тебя люблю, - сказала девушка.

- Я тоже тебя люблю, и мне не кажется.
       
Тем временем мама Камиллы вернулась в комнату и села на свое место:

- Давайте теперь и я подниму тост. Я не настолько мастерица, конечно, их говорить, как Сережа, но я хочу сказать, чтобы в Новом году исполнились все желания, и чтобы жизнь менялась только к лучшему, и чтобы сбывалось то, что казалось никогда не может сбыться, пусть самые радостные и невероятные события будут…

Она не успела договорить свой тост, хотя всем было понятно, что она хотела сказать. Она не смогла договорить, и все в недоумении переглянулись. И больше ничего не было слышно. В комнате было тихо, и тишину эту нарушал лишь пронзительный звонок красного телефона.