КАМА. Девочка с большой реки...

Часть первая. ДЕВОЧКА С БОЛЬШОЙ РЕКИ

Москва, осень 1951 года

---

Глава 1. Товарняк до Москвы

Поезд шёл третьи сутки. Товарный состав, гружёный лесом, тащился медленно, с долгими остановками на разъездах, где-то в тамбуре ругались солдаты, возвращавшиеся с Дальнего Востока, и пахло так, что Катя уже перестала различать запахи — всё слилось в один густой, тяжёлый дух угля, мазута, махорки и немытого человеческого тела.

Она лежала на досках, подложив под голову собственные руки, и смотрела в щель между досками на проплывающее небо. Небо было серым. Как и всё вокруг. Как и её жизнь.

Катя Ермолова. Тринадцать лет. Худая, как щепка, маленькая не по годам — в свои тринадцать она выглядела на десять, а то и меньше. Острые плечики, острые коленки, острый подбородок. Глаза — серые, как это небо, но с искоркой, которая не гасла даже в самые тёмные времена. Волосы — тёмные, коротко стриженные, торчали в разные стороны, как у мальчишки. Она и была пацанкой — в драке могла дать сдачи, на спор могла залезть на любую крышу, а уж ругаться умела так, что даже взрослые мужики удивлённо поднимали брови.

Но сейчас она молчала. Смотрела в щель на чужое, незнакомое небо и думала.

В кармане её застиранного, давно потерявшего цвет платья лежала фотография. Маленькая, сморщенная, с обломанными уголками. На ней — женщина с усталыми глазами и ребёнок на руках. Ребёнок — это Катя. Три года назад. Ещё до того, как мать уехала в Москву.

«Я найду работу, — говорила она тогда, гладя Катю по голове. — Найду работу, устроюсь, и заберу тебя. Обещаю. Ты только жди меня, Катенька. Жди».

Катя ждала. Два года. Каждое утро она выходила на крыльцо барака и смотрела на дорогу. Каждое утро она думала: «Может, сегодня. Может, сегодня она приедет». Но мать не приезжала.

Потом пришло последнее письмо — короткое, написанное торопливым почерком. Адрес на Арбате. «Скоро всё устроится. Жди». И всё. Больше писем не было.

А потом умерла бабушка — единственный человек, который ещё как-то держал Катю на плаву. Она умерла тихо, во сне. Катя нашла её утром. Бабушка лежала на кровати, сложив руки на груди, и лицо у неё было спокойное. Катя не плакала. Она просто села рядом и сидела до вечера. Пока не пришли соседи.

После похорон Катя осталась одна. В бараке на окраине Молотова — города, что стоит на реке Каме. С пьяным отчимом, который смотрел на неё такими глазами, что лучше было не оставаться.

Она ушла ночью. Забрала пуговицу от шинели отца — единственное, что осталось от человека, погибшего на войне, когда Кате было четыре. Пуговица была большая, металлическая, с орлом. Катя не помнила отца, но почему-то верила, что пуговица приносит удачу. Потом забрала фотографию матери. И ушла.

До Москвы добиралась на перекладных — где пешком, где на попутках, где на товарняках. Три недели. Голодная, грязная, но живая.

И вот теперь она была здесь. В Москве. Городе, который должен был стать городом возможностей.

Поезд дёрнулся, замедляя ход. Заскрипели тормоза. Катя поднялась, собрала свои пожитки — то есть ничего, кроме фотографии и пуговицы в кармане, — и спрыгнула на шпалы, когда состав ещё толком не остановился.

Она оказалась на запасных путях. Вокруг — грязный, дымный, грохочущий мир. Паровозы, вагоны, снующие люди в телогрейках. Пахло гарью и железом. Над путями висел густой, чёрный дым.

Катя пошла вперёд. Туда, где виднелись крыши домов. Туда, где был город.

---

Москва встретила её толчеёй. Катя никогда не видела столько людей сразу. Они текли по улицам, как река — плотным, шумным потоком. Бабы с мешками, мужики в шинелях, дети, снующие между ног. Инвалиды на деревянных тележках с колёсами от подшипников. Милиционеры в тёмно-синей форме с петлицами. Очереди у магазинов — длинные, извилистые, как змеи.

На стенах домов — плакаты. «Восстановим Москву!», «Да здравствует советский народ — победитель!», «Мир! Труд! Май!». Краски выцвели, бумага ободралась, но слова всё ещё были видны.

Катя шла по улицам, и чувство, которое она испытывала, было странным. Она была одна. Совсем одна. В огромном, чужом, грохочущем городе. Но при этом — свободна. Впервые в жизни она могла идти куда хотела. Делать что хотела. Никто не мог её ударить, никто не мог её заставить.

Она нашла Арбат. Тот самый адрес из последнего письма матери. Дом — старый, с облупившейся штукатуркой, с аркой во двор. Катя вошла в арку, поднялась по скрипучей лестнице на третий этаж. Постучала.

Дверь открыла женщина. Немолодая, в халате, с усталым лицом.

— Кто такая? — спросила она, оглядев Катю с ног до головы.

— Я... я ищу мать, — сказала Катя. — Валентина Ермолова. Она жила здесь. Три года назад.

Женщина помолчала. Потом покачала головой.

— Не знаю такую, — сказала она. — Много тут жило. Война. Все съехали. Ищи в домоуправлении.

И закрыла дверь.

Катя стояла на лестничной площадке. Смотрела на закрытую дверь. И ничего не чувствовала. Совсем ничего.

Она спустилась во двор. Села на скамейку. Достала фотографию. Посмотрела на мать. Та смотрела на неё с бумаги — усталая, с добрыми глазами.

— Я найду тебя, — сказала Катя тихо. — Слышишь? Я найду.

Она убрала фотографию. Встала. И пошла искать, где можно поесть.

---

Глава 2. Арбатские крыши

Деньги закончились быстро. Точнее, их и не было — то, что Катя смогла украсть по дороге в Москву, ушло на еду. А есть хотелось всегда. Постоянно. Это чувство — голод — стало её спутником. Оно не уходило ни на минуту. Сосало под ложечкой, кружило голову, делало мир серым и безразличным.

Катя начала воровать. Сначала по мелочи — срезала кошельки в толчее у Елисеевского магазина, вытаскивала краюхи хлеба с лотков, подбирала монеты, оброненные прохожими. Это было не то, чем она гордилась. Но это было то, что помогало выжить.

Она быстро поняла: Москва — это не только город возможностей. Это ещё и город опасностей. Милиция, патрули, облавы. Детская преступность цвела пышным цветом — беспризорники, осиротевшие после войны, сбивались в банды. Их ловили. Их отправляли в колонии. Их не жалели.

Катя старалась не попадаться. Она была маленькой, ловкой, быстрой. Она умела растворяться в толпе, умела быть незаметной. Но голод делал её смелее, чем следовало.

В тот вечер она решила наведаться на Арбат. Не за едой — за информацией. Кто-то же должен был знать её мать. Кто-то же должен был помнить.

Она шла по крышам. Это была её стихия. Наверху, среди труб и голубятен, среди антенн и растяжек, она чувствовала себя в безопасности. Здесь не было милиции. Здесь не было голодных. Здесь был только ветер и свобода.

Москва внизу была другой. Не той, что на улицах. Сверху она казалась огромным, живым существом. Крыши текли вдаль, как волны. Где-то горели окна — жёлтые, тёплые. Где-то было темно. Где-то играла гармонь. Где-то плакал ребёнок.

Катя двигалась легко, как кошка. Прыгала с карниза на карниз, перелезала через парапеты, скользила по скатам. Её тело было лёгким, почти невесомым — голод сделал своё дело. Она могла пролезть в любую щель, протиснуться в любую форточку.

Именно тогда она и заметила ту квартиру. Последний этаж, окна выходят на крышу. Форточка приоткрыта. За ней — темнота. Но Катя чувствовала: там было что-то. Что-то ценное.

Она подобралась ближе. Заглянула внутрь. Комната была пуста — хозяева, видимо, уехали. Но на столе лежало что-то, что блестело в свете уличного фонаря. Серебро. Столовое серебро.

Катя замерла. Сердце колотилось. Она знала: это шанс. Настоящий шанс. Она могла взять это, продать, купить еды. Много еды. На несколько дней. Может, на неделю.

Она протиснулась в форточку. Оказалась в комнате. Тихо, на цыпочках, подошла к столу. Серебро — ложки, вилки, подстаканники. Тяжёлое, холодное. Катя начала собирать его в подол платья.

И тут услышала шаги. Внизу. На лестнице. Много шагов. Топот сапог.

Облава.

Катя замерла. Прислушалась. Голоса — грубые, мужские. «Проверяем все квартиры!», «Чердак!», «Крышу!».

Она метнулась к форточке. Но было поздно. В коридоре уже слышались шаги. Кто-то поднимался на этаж.

Катя выскользнула на крышу. Серебро — в подоле. Она побежала. Быстро, легко, как тень. Прыжок через парапет, скольжение по скату, ещё прыжок. Она знала эти крыши. Она их изучила. Каждый выступ, каждый карниз.

Но милиция не отставала. Они тоже поднялись на крышу. Катя слышала их крики за спиной. «Вон она!», «Лови!».

Она неслась вперёд. Кровь стучала в висках. Лёгкие горели. Серебро в подоле било по ногам.

Она свернула в переулок. Спрыгнула на пожарную лестницу. Скользнула вниз. В тёмный двор.

И тут наткнулась на них.

---

Двое пацанов. Младше её — лет по десять-одиннадцать. Один — шустрый, вертлявый, с острым носом и бегающими глазами. Второй — большой, неуклюжий, с круглым лицом и руками, как лопаты. Они тоже бежали. От той же облавы. Они тоже были беспризорниками. Тоже ворами.

— Сюда! — крикнул первый. — Тут проход!

Но прохода не было. Тупик. Забор. Три метра высотой.

Пацаны заметались. Большой заплакал. Маленький выругался.

Катя приняла решение за секунду.

— За мной! — бросила она. — Быстро!

Она не знала, почему это сделала. Может, потому что увидела в них себя. Может, потому что устала быть одна. Может, потому что просто не могла иначе.

Она повела их через дыру в заборе — она знала эту дыру, сама проделала. Через подвал. Через другой двор. Через арку. Она путала следы, петляла, уходила в переулки.

Милиция отстала. Где-то далеко, за домами, ещё слышались крики, но здесь, в этом лабиринте дворов, было тихо.

Катя остановилась. Прислонилась к стене. Тяжело дышала.

Пацаны стояли рядом. Смотрели на неё с восхищением.

— Ты... ты кто? — спросил маленький.

— Кама, — сказала она. Сама не зная почему. Просто вырвалось. Кама — как река, на которой стоит Молотов. Могучая, упрямая, которая всё сносит на своём пути.

— Кама? — переспросил большой. — Это как?

— Как река, — сказала Катя. — Кама. На ней мой город стоит.

— Круто, — сказал маленький. — А я Мотор. А это Пломбир.

Большой кивнул. Пломбир. Он смотрел на Катю, и в его глазах было что-то такое... тёплое. Что-то, чего Катя давно не видела.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Ты нас спасла.

Катя пожала плечами.

— Ладно, — сказала она. — Бывайте.

Она развернулась, чтобы уйти. Но Мотор схватил её за руку.

— Погоди! — сказал он. — Ты чё, одна, что ли? Совсем одна?

— Ну.

— Тогда пошли с нами, — сказал Мотор. — У нас банда. Юрки Лысого. Он нормальный. Он не обидит.

Катя задумалась. Банда. Это была защита. Это были деньги. Это была еда.

— Ладно, — сказала она. — Пошли.

---

Глава 3. Логово Лысого

Малина банды Юрки Лысого располагалась в подвале старого дома на окраине Москвы. Низкий потолок, кирпичные стены, тусклая лампочка под потолком. Воздух был спёртый — пахло махоркой, потом и сыростью.

Здесь собрались все. Пацаны — человек десять. Разного возраста, разного вида. Кто в телогрейках, кто в пальто не по размеру, кто в чём придётся. Все смотрели на Катю.

В центре, на ящике из-под водки, сидел Юрка.

Ему было двадцать пять. Худой, жилистый, с коротко стриженными волосами и острым, как бритва, взглядом. На левой руке — татуировка. Что-то вроде волка. Он курил папиросу и смотрел на Катю с любопытством.

— Значит, это ты, — сказал он. Голос у него был низкий, спокойный. — Мотор говорит, ты нас спасла.

— Ну, — сказала Катя.

— От самого ЕвСеда ушла.

— Ну.

— И не боишься.

— Ну.

Юрка усмехнулся. Затянулся папиросой. Выпустил дым через ноздри.

— А ты смелая, — сказал он. — Это хорошо. Смелые нам нужны.

Он встал. Подошёл к Кате. Посмотрел на неё сверху вниз. Он был выше её на две головы.

— Как звать?

— Кама.

— Кама, — повторил он. — Это как река?

— Ага.

— Красиво, — сказал Юрка. — Ну что ж, Кама. Хочешь в банду?

Катя посмотрела на него. Потом на пацанов. Потом на Мотора и Пломбира. Они смотрели на неё с надеждой.

— Хочу, — сказала она.

— Тогда ты должна пройти испытание, — сказал Юрка. — У нас так. Все проходят. Или ты думала, мы всех подряд берём?

— Какое испытание?

Юрка усмехнулся.

— Узнаешь. Завтра.

И тут она появилась.

---

Девчонка. Примерно ровесница Кати. Но — другая. Совсем другая. Белокурые волосы, аккуратно уложенные. Чистое лицо. Чистое платье — синее, с бантиком. Правда, платье было уже мало — рукава коротки, подол высоко. Бабушка перешивала его из старого. Но всё равно оно выглядело чистым и опрятным.

Она вошла в подвал и сразу увидела Катю. И её глаза сузились.

— Это кто? — спросила она. Голос был холодный.

— Это Кама, — сказал Юрка. — Она спасла Мотора и Пломбира. Она с нами теперь.

— С нами? — переспросила девчонка. — Ты уверен?

— Это не твоё дело, Белка, — сказал Юрка. — Я решаю.

Белка. Так её звали. Белка — из-за белокурых волос. Настоящее имя было Яна. Яна Седова. Но об этом никто не знал. Даже Юрка не знал, кто она на самом деле.

Она подошла к Кате. Посмотрела ей прямо в глаза. В её взгляде была неприязнь. И что-то ещё. Что-то, чего Катя не могла понять.

— Ну что ж, — сказала Белка. — Посмотрим, какая ты.

Она развернулась и отошла в угол. Села на ящик. Достала из кармана маленькое зеркальце, начала рассматривать себя. Будто Кати и не было.

Катя смотрела на неё. И понимала: это не просто соперничество. Это война.

---

Глава 4. Тайна Юрки

Ночью, когда все спали, Катя не спала. Она лежала на своей подстилке в углу подвала и смотрела в потолок. Сон не шёл. Голова была полна мыслей.

Она встала. Тихо, на цыпочках, прошла мимо спящих пацанов. Хотела выйти во двор — подышать свежим воздухом.

И заметила.

Юрка сидел в другом углу подвала. Один. При свете огарка свечи. Он держал в руках что-то маленькое, бумажное. И смотрел на это.

Катя замерла. Пригляделась.

Детский рисунок. Кривой домик. Жёлтое солнце. Две фигурки — большая и маленькая. Подпись корявыми буквами: «Юре и Мире».

Юрка смотрел на рисунок, и его лицо... Катя никогда не видела его таким. Обычно жёсткое, насмешливое, оно сейчас было... мягким. Грустным. Человеческим.

Он провёл пальцем по рисунку. Прошептал что-то. Катя не расслышала — но что-то важное. Что-то очень личное.

Она отступила в тень. Вернулась на своё место. Легла. Закрыла глаза.

Мира. Кто такая Мира?

---

Утром она узнала.

Юрка позвал её — отдельно от всех. Отвёл в дальний угол подвала. Достал папиросу, закурил. Долго молчал.

— Слушай, Кама, — сказал наконец. — Я тебе доверяю. Не знаю почему. Но доверяю. Может, потому что ты пацанов спасла. Может, потому что ты не такая, как остальные.

Он замолчал. Затянулся. Выпустил дым.

— У меня сестра есть, — сказал он тихо. — Мира. Младшая. Восемь лет.

Катя молчала. Слушала.

— Мы в детдоме росли, — продолжал Юрка. — Родителей в войну потеряли. Мать — под бомбёжкой. Отец — на фронте. Я сбежал оттуда. В сорок третьем. Мне семнадцать было. Попал в часть. Служил. Потом... потом война кончилась. Я вернулся. А Мира — в детдоме. Мне сказали: «Принесёшь документы и деньги — заберёшь сестру». Вот я и... вот я и зарабатываю.

Он усмехнулся. Горько.

— Банда. Кражи. Всё это — ради неё. Ради Миры. Я хочу забрать её. Уехать. Куда-нибудь к морю. Начать новую жизнь. Чтобы она не выросла в этом аду. Понимаешь?

Катя кивнула. Она понимала. Она слишком хорошо понимала.

— Я сделаю всё, чтобы она не выросла в этом аду, — сказал Юрка. — Всё. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Катя.

Юрка посмотрел на неё. В его глазах было что-то — благодарность? Облегчение? Он будто впервые кому-то это рассказал.

— Ты хорошая, Кама, — сказал он. — Не то что некоторые.

Катя поняла, о ком он. О Белке. Но ничего не сказала.

---

Глава 5. Дом на Чистых прудах

В тот же день Белка вернулась домой.

Дом на Чистых прудах. Большая коммунальная квартира. Коридор, в котором пахло жареным луком и керосином. Кухня с примусами и керосинками. Очередь на плиту расписана по часам — у каждой семьи свой час. У каждой семьи — свой стол, свои кастрюли, свои продукты, которые прячут в шкафчик под замок. В коридоре — велосипед, сундук, детская коляска. На стенах — объявления: «Кто взял мой примус — верните!»

Белка — Яна — жила здесь с бабушкой и дядей.

Бабушка была старая. Совсем старая. Сгорбленная, с дрожащими руками, с добрыми глазами. Она сидела у окна и вязала. Вязала шарфы, носки, варежки — и продавала их на рынке. На жизнь хватало едва-едва.

— Яночка, — сказала бабушка, когда Белка вошла. — Ты где была? Я волновалась.

— Гуляла, бабуля, — ответила Белка. — С подружками.

Она поцеловала бабушку в щёку. Прошла в комнату. Закрыла дверь.

Комната была маленькая. Две кровати — одна бабушкина, одна её. Стол. Шкаф. На стене — фотография. Мужчина в военной форме. Молодой, красивый. С улыбкой.

Это был отец Белки. Погиб на войне. В 1943-м. Белке было тогда четыре года. Она почти его не помнила. Только эту фотографию.

Мать Белки умерла ещё раньше — от тифа, в эвакуации. Белка осталась с бабушкой. И с дядей.

Дядя — Евгений Седов. ЕвСед. Так его называли на улицах — беспризорники, воры, бандиты. Начальник отдела по борьбе с детской преступностью. Он жил в этой же квартире, в соседней комнате.

Белка ненавидела его. И любила. Одновременно. Сложное, запутанное чувство, которое она сама не могла понять.

Он был добрый. Он заботился о ней. Он купил ей это синее платье с бантиком. Он проверял её уроки. Он говорил с ней мягко, спокойно, как с взрослой.

Но он был милиционером. Он ловил таких, как Юрка. Таких, как она.

И он не знал. Не знал, что его любимая племянница — правая рука бандита, которого он пытается поймать.

Белка села на кровать. Обхватила колени руками. Закрыла глаза.

Она не хотела этого. Не хотела быть в банде. Не хотела врать бабушке. Не хотела прятаться от дяди.

Но Юрка знал. Знал её тайну.

---

Это случилось много лет назад. В 1943-м. Белке было четыре. Отец приехал домой на побывку — короткую, всего на три дня. Он был весёлый, сильный, пах табаком и морозом. Он подбрасывал Белку к потолку, смеялся, называл её «моя принцесса».

А потом пришёл Юрка. Молодой солдат. Друг отца. Он был ранен — рука в бинтах, лицо бледное. Он что-то говорил отцу. Что-то важное. Белка не понимала.

Она помнила только: отец надел шинель. Поцеловал её в лоб. Сказал: «Я скоро вернусь, принцесса. Жди меня».

Он не вернулся.

Позже Белка узнала: отец погиб, вытаскивая раненого Юрку из-под огня. Юрка выжил. Отец — нет.

Белка ненавидела Юрку. Долгие годы ненавидела. Пока он не появился снова — три года назад. Взрослый, с татуировкой, с волчьим взглядом.

Он пришёл к ней. Сказал: «Я знаю, кто ты. Я знаю, чья ты дочь. И я знаю, что ты сделала».

Белка не поняла. Что она сделала? Ей было четыре года.

— Ты уговорила отца пойти на то задание, — сказал Юрка. — Ты плакала, просила, чтобы он остался. Он не хотел идти. Но ты... ты сказала: «Папа, ты же герой». И он пошёл. И погиб.

Белка замерла. Она не помнила этого. Не помнила. Но что, если это правда? Что, если она действительно убила отца своими словами?

Она не знала, что Юрка врёт. Не знала, что он сам виноват — он отвлёкся, он не прикрыл, он выжил, а отец Белки погиб. Юрка не мог с этим жить. Он искал виноватого. И нашёл — четырёхлетнюю девочку. Это было нелогично. Но травма не подчиняется логике.

— Если ты не будешь делать, что я скажу, — сказал Юрка, — я расскажу твоему дяде. Расскажу, что это ты убила отца. Что это ты — причина его смерти.

Белка сдалась. Она не могла позволить, чтобы дядя узнал. Чтобы бабушка узнала. Она не могла.

С тех пор она была в банде. Правая рука Юрки. Предательница. Врунья. Двойной агент.

И она ненавидела себя за это.

---

Глава 6. Испытание высотой

На следующий день Юрка объявил:

— Сегодня. Испытание.

Они пошли на Котельническую набережную. Туда, где строили высотку — одну из семи сталинских сестёр. Огромное здание, почти достроенное, стояло на берегу Москвы-реки. Леса, краны, бетонные блоки. Рабочих не было — воскресенье.

Банда собралась у подножия. Смотрели вверх. Высотка уходила в небо, величественная, почти готовая, но ещё неприступная.

— Значит, так, — сказал Юрка. — На двадцатом этаже есть два выступа. Между ними — пропасть. Доски. Тонкие. Одна доска. Ты должна пройти по ней. От одного выступа до другого.

Катя посмотрела вверх. Потом на Юрку.

— И всё?

— И всё. Пройдёшь — ты наша. Не пройдёшь...

Он не договорил. Все поняли.

Катя кивнула. Начала подниматься.

---

Подъём был долгим. Лестницы, леса, перекрытия. Катя шла легко, привычно — она всю жизнь лазала по крышам. Но здесь было другое. Здесь был страх.

На двадцатом этаже она вышла на выступ. Ветер ударил в лицо. Холодный, резкий. Катя посмотрела вниз. Там, далеко-далеко, были люди. Маленькие, как муравьи. Банда смотрела на неё снизу.

Между двумя выступами — пропасть. Метров десять. Может, больше. И через эту пропасть — доска. Тонкая, узкая, серая. Она дрожала на ветру. Скользкая от утренней росы.

Катя замерла. Сердце колотилось. Руки вспотели. Она была босиком — ботинки развалились ещё неделю назад. Ноги мёрзли на холодном бетоне.

Она вспомнила. Детство. Река Кама. Зима. Лёд. Тонкий, хрустящий. Она бежала по льду, спасаясь от пьяного отчима. Лёд трещал под ногами. Холодная вода хватала за ноги. Она бежала. Бежала. Упала. Поползла. Выбралась.

Тогда она выжила. Выживет и сейчас.

Она ступила на доску.

Доска прогнулась. Заскрипела. Катя сделала шаг. Ещё шаг. Ещё. Ветер толкал её, сбивал с ритма. Доска дрожала.

Она шла. Медленно. Осторожно. Как по тонкому льду.

Середина. Доска начала трещать. Катя замерла. Сердце остановилось.

Треск. Громкий, резкий.

Доска сломалась.

Катя полетела вниз.

Но в последний момент — рука. Она схватилась за арматуру, торчащую из бетона. Повисла. Одна рука. Вся тяжесть тела — на одной руке.

Она висела над пропастью. Ветер рвал волосы. Пальцы скользили.

Она вспомнила голос матери. «Отпусти, тебе будет легче». Нет. Не отпущу. Никогда.

Она подтянулась. Медленно. Мышцы горели. Пальцы кровили. Но она подтянулась. Ухватилась второй рукой. Подтянулась ещё. И ещё.

И выбралась на выступ.

---

Внизу все молчали. Потом раздался крик. Пломбир кричал: «Она сделала! Она сделала!»

Банда ликовала. Мотор прыгал. Пацаны хлопали друг друга по плечам.

Юрка улыбался. Настоящей, широкой улыбкой.

Белка стояла в стороне. Молчала. Смотрела на Катю. В её глазах было что-то — уважение? Зависть? Страх?

Катя спустилась. Руки дрожали. Колени подгибались. Но она улыбалась.

— Ну что, — сказал Юрка. — Добро пожаловать в банду, Кама.

---

Катя стояла, тяжело дыша. Ладони были разодраны в кровь — арматура оставила глубокие борозды. Колени дрожали. В ушах ещё шумел ветер.

Она обвела взглядом банду. Мотор улыбался во все зубы. Пломбир смотрел на неё так, будто она спустилась с небес. Остальные пацаны кивали, хлопали по плечам.

И только Белка стояла в стороне. Молчала. Смотрела. И в её глазах было что-то такое, от чего у Кати по спине пробежал холодок.

Она не поняла тогда, что это было. Поняла позже.

Это был страх. Страх, что кто-то может быть сильнее. Страх, что кто-то может занять её место. Страх, что кто-то может узнать её тайну.

Белка боялась. И потому — ненавидела.

---

Вечером они сидели в подвале. Пили чай — вернее, кипяток с заваркой из сушёной моркови. Ели хлеб. Молчали.

Катя сидела в углу. Пломбир принёс ей кусок хлеба. Большой, с горбушкой.

— Ты... ты очень смелая, — сказал он тихо. — Я бы не смог. Никогда.

— Смог бы, — сказала Катя. — Если бы пришлось.

Он покачал головой. Сел рядом. Молчал. Потом сказал:

— Ты... ты не уйдёшь? Останешься?

Катя посмотрела на него. В его глазах было что-то такое... детское. Наивное. Голодное. Не по еде — по теплу.

— Останусь, — сказала она.

Он улыбнулся. И впервые за долгое время Катя почувствовала, что кому-то нужна.

---

Белка сидела напротив. Смотрела на них. И молчала. В её глазах была злость. И что-то ещё. Что-то, что она прятала даже от себя.

Она завидовала. Завидовала Каме. Её свободе. Её смелости. Её умению быть собой.

Белка не умела быть собой. Она всю жизнь играла роль. Хорошей девочки. Послушной племянницы. Примерной ученицы. И это разрывало её изнутри.

Она встала. Подошла к Каме. Посмотрела на неё сверху вниз.

— Ты думаешь, ты лучше меня? — спросила она. Голос был тихий. Злой.

Катя подняла глаза.

— Нет, — сказала она. — Я так не думаю.

— А что ты думаешь?

— Я думаю, что ты боишься.

Белка замерла. Её лицо побледнело.

— Чего я боюсь? — спросила она. Голос дрогнул.

— Сама знаешь, — сказала Катя.

Она не знала тогда, насколько права. Но чувствовала: Белка что-то скрывает. Что-то, что её мучает. Что-то, что делает её злой.

Белка молчала. Долго. Потом развернулась и ушла. В угол. Села. Достала зеркальце. Начала рассматривать себя. Будто ничего не было.

Но Катя видела: её руки дрожали.

---

Это было началом. Началом их войны. Долгой, изматывающей. Которая закончится только тогда, когда они поймут: они не враги. Они — сёстры. Не по крови. По судьбе.

Но до этого было далеко. Очень далеко.

---

Глава 7. Трудовые будни

Прошло две недели. Кама привыкла к банде. К подвалу. К пацанам. К Юрке. Она вставала рано. Ходила на дело. Возвращалась поздно. Ела. Спала. И снова — на дело.

Так шли дни. Одинаковые. Серые. Но сытые. И это было главное.

Кама стала главным «верхолазом». Там, где не пройдёт взрослый, где не пролезет толстый, где не сможет никто — пролезала она. Через форточки, через вентиляционные шахты, через крыши. Она была лёгкая, как перо. Быстрая, как ветер. Цепкая, как кошка.

Она воровала в трамваях — срезала кошельки, вытаскивала деньги из карманов. В магазинах — таскала продукты. В квартирах — забирала ценности.

Деньги делили. Юрка забирал большую часть — «на дело». Остальное распределяли между всеми. Каме хватало. На еду. На одежду. На жизнь.

Она не чувствовала себя счастливой. Но она чувствовала себя живой.

Пломбир был рядом. Всегда. Он смотрел на неё влюблёнными глазами, приносил ей еду, защищал от других пацанов. Кама не отвечала взаимностью — она вообще не думала о любви. Но ей было приятно. Приятно, что кто-то о ней заботится.

Однажды она спросила его:

— Пломбир, а чего ты ко мне привязался?

Он засмущался. Покраснел. Опустил глаза.

— Ты... ты первая, кто на меня посмотрел не как на дурака, — сказал он тихо. — Ты сказала: «Ты хороший». Мне никто так не говорил. Никогда.

Кама замолчала. Она поняла. Пломбир был сиротой. Его били. Он не знал ласки. Она была первой, кто его пожалел. Даже если неосознанно.

Белка держалась в стороне. Она не воевала с Камой открыто — но и не дружила. Они работали вместе, когда нужно было. Но между ними всегда была стена.

---

Однажды они сидели в подвале. Все. Пили чай. Ели хлеб. Молчали.

Белка смотрела на Каму. Долго. Потом сказала:

— Ты думаешь, ты тут надолго?

Кама подняла глаза.

— Не знаю, — сказала она. — А что?

— Ничего, — сказала Белка. — Просто... ты чужая. Ты из Молотова. Ты не наша.

— Я такая же, как вы, — сказала Кама.

— Нет, — сказала Белка. — Ты не такая. Ты... ты другая. Ты не боишься. Ты не плачешь. Ты не...

Она замолчала. Потом сказала:

— Я не понимаю тебя.

Кама смотрела на неё. Долго. Потом сказала:

— А я тебя.

Белка отвернулась. Взяла зеркальце. Начала рассматривать себя.

Кама смотрела на неё. И думала: «Что ты скрываешь? Что ты прячешь?»

Она не знала. Но чувствовала: Белка — не та, кем кажется.

---

Глава 8. Двойная игра

Белка приходила домой поздно. Бабушка ворчала, но не спрашивала. Дядя — ЕвСед — часто был на работе. Он приходил усталый, серый, с потухшими глазами.

Однажды вечером он позвал Белку на кухню.

— Яночка, — сказал он, наливая чай. Чай был дешёвый. Слабый. Почти вода. Но горячий. ЕвСед экономил. Он покупал самый дешёвый. Потому что настоящий был слишком дорог. Но он не говорил об этом. Он просто наливал. И молчал.

— Я хочу с тобой поговорить.

Белка напряглась. Сердце забилось быстрее.

— О чём?

— О банде Лысого, — сказал ЕвСед. — Ты слышала о такой?

Белка покачала головой.

— Нет. А что?

— Это банда беспризорников, — сказал ЕвСед. — Они совершают кражи. Квартирные. Карманные. Мы их ловим. Но они уходят. Кто-то их предупреждает.

Он посмотрел на Белку. Внимательно. Изучающе.

— Ты не знаешь, кто бы это мог быть?

Белка сглотнула.

— Нет, — сказала она. — Откуда?

ЕвСед помолчал. Потом вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Иди спать.

Белка ушла. Легла в кровать. Закрыла глаза.

Она знала, кто предупреждает банду. Она сама. Она подслушивала разговоры дяди. Она передавала информацию Юрке. Она была предательницей.

И она ненавидела себя за это.

---

Но ЕвСед не спал. Он сидел на кухне. Смотрел в чашку. Долго.

Он знал. Он чувствовал. Что-то не так. Белка что-то скрывает. Он видел это. В её глазах. В её молчании. В том, как она уходила. Как возвращалась. Как смотрела на него.

Он думал: «Может, она просто взрослеет? Может, у неё мальчик? Может, это нормально?»

Но что-то внутри него говорило: нет. Это не нормально.

Он встал. Подошёл к двери её комнаты. Прислушался.

Тихо. Она спала. Или делала вид.

Он вернулся на кухню. Сел. Закрыл лицо руками.

— Господи, — прошептал он. — Дай мне силы.

Он не знал, что делать. Он не знал, как спросить. Он боялся. Боялся, что если спросит — она соврёт. Или скажет правду. И тогда ему придётся что-то делать. А он не знал что.

Он устал. Он устал от этой работы. От этих детей. От этих дел. От этой жизни.

На столе лежала фотография. Мужчина в военной форме. Молодой, красивый. С улыбкой. Брат ЕвСеда. Отец Белки. Он погиб, спасая раненого солдата.

ЕвСед смотрел на фотографию. Каждый день. И каждый день думал: «Я не смог тебя спасти. Но я спасу твою дочь. Обещаю».

Он не знал, что уже не может её спасти. Потому что она уже в банде. И уже врёт ему.

---

На следующий день ЕвСед пришёл домой раньше. Белка была в комнате. Он постучал.

— Яночка, можно?

— Да, дядь.

Он вошёл. Сел на стул. Посмотрел на неё. Долго.

— Яночка, — сказал он. — Я хочу тебя спросить. Только честно.

Белка замерла. Сердце упало.

— Ты... ты знаешь что-то о банде Лысого?

Белка смотрела на него. В его глазах была боль. И страх. И надежда. Надежда, что она скажет «нет». Что она не врёт. Что она не предала.

Белка молчала. Долго. Потом сказала:

— Нет. Я не знаю.

ЕвСед смотрел на неё. Долго. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я тебе верю.

Он встал. Вышел. Закрыл дверь.

Белка осталась одна. Смотрела на закрытую дверь. И плакала. Тихо. Беззвучно. Чтобы он не слышал.

---

Глава 9. Поездка к Мире

Юрка взял Каму с собой. В детдом. На окраине Москвы.

Детдом был старый. Облупившиеся стены. Серые окна. Запах казённой еды — пустой каши и хлеба. Дети — в одинаковых серых платьях и рубашках. На стенах — портрет Сталина. Утренняя линейка. Наказания — карцер, «стояние у стены».

Мира выбежала навстречу. Маленькая, светлая, с двумя косичками. Она бросилась к Юрке, обняла его.

— Юра! Юра! Ты пришёл!

Юрка подхватил её на руки. Закружил. Смеялся.

— Пришёл, пришёл, — сказал он. — Соскучилась?

— Очень!

Кама стояла в стороне. Смотрела. И чувствовала что-то странное. Что-то тёплое. Что-то, что она давно не чувствовала.

Мира заметила её.

— А это кто? — спросила она.

— Это Кама, — сказал Юрка. — Мой друг.

Мира подошла к Каме. Посмотрела на неё снизу вверх. Улыбнулась.

— Ты красивая, — сказала она. — У тебя глаза добрые.

Кама замерла. Никто никогда не говорил ей такого. Никто.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Мира взяла её за руку. Повела показывать свои рисунки.

— Вот это домик, — говорила она. — А это солнце. А это мы с Юрой. Мы поедем к морю. Юра обещал.

Кама смотрела на рисунки. На кривые домики. На жёлтое солнце. На две фигурки — большая и маленькая.

Потом Мира достала куклу. Тряпичную, самодельную, с нарисованными глазами.

— Это моя дочка, — сказала она. — Её зовут Кама. Как тебя.

Кама замерла. Сердце сжалось.

— Почему... почему Кама? — спросила она.

— Потому что ты как река, — сказала Мира. — Юра говорил. Река большая. Она всё может. Она всё снесёт. И я хочу, чтобы моя дочка была такой же. Сильной.

Кама отвернулась. Чтобы Мира не видела её глаз. В её глазах были слёзы. Впервые за долгое время.

---

На обратном пути Юрка молчал. Долго. Потом сказал:

— Я сделаю всё, чтобы она не выросла в этом аду. Всё. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Кама.

Она думала о Мире. О девочке, которая ждёт. О девочке, которая верит. О девочке, которая назвала куклу её именем.

И она думала о себе. О девочке, которая тоже ждала. И не дождалась.

---

Глава 10. Игра в кошки-мышки

ЕвСед сидел в кабинете. Перед ним — карта Москвы. На карте — отметки. Красные кружки. Места краж. Места облав.

Он анализировал. Думал. Сопоставлял.

Банда Лысого действовала дерзко. Нагло. Но при этом — аккуратно. Они всегда уходили. Всегда знали, когда приходить, когда уходить.

Был кто-то. Кто-то, кто предупреждал их.

ЕвСед откинулся в кресле. Закрыл глаза.

Он устал. Устал от этой работы. От этих детей, которых он ловил. От этих детей, которых он не мог спасти.

Он думал о Белке. О племяннице. О девочке, которая росла без родителей. Он старался заменить ей отца. Он старался дать ей всё. Но он чувствовал: что-то не так. Что-то она скрывает.

Он не знал что. Но чувствовал.

---

Кама искала мать. Через Юрку, через его связи. Она спрашивала. Она проверяла. Она искала.

Однажды Юрка сказал:

— Слушай, Кама. Я кое-что узнал. Про твою мать.

Кама замерла.

— Что? Говори.

— Она была в лагере, — сказал Юрка. — С 1949-го. Потом... потом умерла.

Кама молчала. Смотрела в стену.

— Мне жаль, — сказал Юрка.

Кама кивнула. Она не плакала. Она давно разучилась плакать.

Она просто знала теперь. Знала, что её ждать некому. Что она одна. Совсем одна.

---

Глава 11. Главное дело

Юрка объявил:

— Последнее дело. Большое. Квартира на Тверской. Богатый человек. Много ценностей. Возьмём всё. Потом уйдём. Все.

Банда молчала. Слушала.

— Я заберу Миру, — сказал Юрка. — Уеду. Вы получите свою долю. Сможете начать новую жизнь. Это последнее дело. Обещаю.

Пацаны переглянулись. Кивнули.

— Что нужно делать? — спросил Мотор.

Юрка объяснил. Кама должна проникнуть в квартиру через крышу — окно на последнем этаже. Белка должна узнать, когда хозяин уйдёт — она знала расписание, потому что квартира была в доме, где жил кто-то из знакомых её дяди. Пломбир и Мотор — на шухере.

— Всё понятно? — спросил Юрка.

Все кивнули.

Кама смотрела на Белку. Белка смотрела на Каму. Между ними что-то было. Что-то, что они не могли сказать друг другу.

---

Ночью Кама не спала. Она сидела на крыше. Смотрела на город. Думала.

Она думала о Мире. О девочке, которая ждёт. О девочке, которая верит.

Она думала о Юрке. О человеке, который хотел спасти сестру. И потерял всё.

Она думала о Белке. О девочке, которая что-то скрывала. Что-то, что делало её злой.

Она думала о Пломбире. О большом, неуклюжем пацане, который любил её. Который смотрел на неё так, будто она — свет в его тёмной жизни.

Она думала о себе. О девочке, которая искала мать. И не нашла.

Она смотрела на пуговицу. На орла. На блеск металла.

— Я выживу, — сказала она тихо. — Я всё снесy. Я — река.

---

Глава 12. Предательство

Ночь. Тёмная, холодная. Дом на Тверской. Большой, старый, с лепниной на фасаде.

Кама пробралась на крышу. Спустилась по водосточной трубе. Оказалась у окна. Тихо. Темно. Только где-то далеко — шаги.

Она открыла окно. Проскользнула внутрь. Квартира была богатая — ковры, мебель, картины. Кама двигалась осторожно. Знала: время ограничено.

Она нашла шкатулку. Драгоценности. Золото. Она начала собирать.

И тут загорелись прожекторы. Крики. Свистки. Топот сапог.

Облава.

---

Кама побежала. Вслед за ней — милиция. Много. Она петляла по улицам, по переулкам, по крышам. Она знала эти крыши. Она могла уйти.

Но Пломбир. Пломбир был ранен. Он упал. Не мог бежать.

Кама вернулась. Схватила его. Потащила.

— Иди! — кричала она. — Иди, я тебя держу!

Но Пломбир был тяжёлый. Слишком тяжёлый. Она тащила его через чердаки, через крыши, через дворы. Руки скользили. Ноги подгибались. Но она не отпускала.

Милиция приближалась. Кама слышала их шаги. Их крики. Их дыхание.

И тут она увидела Юрку.

Он стоял в тени. Смотрел на них. И не двигался. В руке у него была сумка. Та самая. С деньгами. С общаком. Он забрал её.

— Юрка! — крикнула Кама. — Помоги!

Юрка молчал. Потом сказал:

— Прости.

И исчез в темноте. С деньгами. С общаком. Со всем, что было.

Кама осталась одна. С Пломбиром. С милицией за спиной.

Их окружили. Со всех сторон. Кама держала Пломбира. Крепко. Как могла. Но их было слишком много.

Милиционер схватил Пломбира за шиворот. Вырвал его из рук Камы. Она закричала. Бросилась. Но её оттолкнули. Она упала. На землю. На холодную. На грязную.

Она видела, как бьют Мотора. Как тащат Пломбира. Как их уводят. Она хотела встать. Хотела бежать за ними. Но ноги не слушались.

— Пломбир! — кричала она. — Пломбир!

Он обернулся. Посмотрел на неё. Долго. В его глазах — слёзы. И что-то ещё. Что-то, что было похоже на прощение.

— Беги, — сказал он. — Беги, Кама. Не дай им взять тебя.

Она встала. Побежала. В темноту. В ночь. В никуда.

За её спиной кричал Пломбир. За её спиной плакал Мотор. За её спиной уводили её друзей. Её семью. Её жизнь.

Но она бежала. Потому что он сказал. Потому что он просил. Потому что она должна была выжить.

---

Кама и Белка успели уйти. Они спрятались в подвале на окраине. Сидели в темноте. Молчали.

Кама смотрела на Белку. В её глазах была ярость.

— Ты знала, — сказала она. — Ты знала, что будет облава.

— Нет, — сказала Белка. — Клянусь, нет.

— Врёшь.

— Нет!

Кама встала. Подошла к Белке. Схватила её за плечи.

— Говори правду. Сейчас.

Белка заплакала. Слёзы текли по её лицу. Она не вытирала их.

— Я не знала, — сказала она. — Клянусь. Дядя... он в этот раз не говорил при мне. Он готовил облаву тайно. Он что-то подозревал. Он не доверял мне. Я не знала. Правда.

Кама смотрела на неё. Долго. Потом отпустила.

— Ладно, — сказала она. — Ладно.

Она села на пол. Прислонилась к стене.

— Что будем делать?

— Не знаю, — сказала Белка.

Они сидели в темноте. Две девочки. Два потерянных ребёнка. И не знали, что делать.

---

Потом они говорили. Долго. Начистоту. Впервые.

— Я ненавижу его, — сказала Белка. — Дядю. Он хороший. Но он не мой отец. Он никогда не будет моим отцом.

— А я ненавижу свою мать, — сказала Кама. — Она обещала вернуться. И не вернулась.

— Мы обе брошенные, — сказала Белка. — Только ты — река. А я — белка. Белка в колесе. Бегу и не могу остановиться.

Кама молчала. Потом сказала:

— Я не хотела быть вором. Я хотела быть дочкой. Но дочки никому не нужны. Нужны только воры.

Белка посмотрела на неё.

— Ты думаешь, я счастливая? У меня есть дом. Еда. Дядя. Но у меня нет отца. И нет свободы. Я — кукла. Красивая кукла в витрине.

Кама кивнула. Она понимала.

— Мы одинаковые, — сказала она. — Но каждая выбирает свой путь.

---

Глава 13. Выбор

Кама приняла решение.

— Я пойду к Евседу, — сказала она.

— Что? — Белка вскинулась. — Ты с ума сошла!

— Я сдам Юрку. В обмен на свободу для пацанов.

— Он тебя арестует!

— Может быть. Но пацаны... они не виноваты. Они просто... просто дети. Как мы.

Белка смотрела на неё. В её глазах было что-то — восхищение? Страх?

— Я пойду с тобой, — сказала она.

— Нет. Ты останешься.

— Но...

— Ты не можешь. Ты его племянница. Он тебя не тронет. А меня... меня он посадит.

Кама встала. Отряхнула платье.

— Прощай, Белка, — сказала она.

— Кама...

— Прощай.

Она ушла. В темноту. В ночь.

---

ЕвСед сидел в кабинете. Поздно. Уже за полночь. Он не спал. Не мог.

На столе — фотография брата. Мужчина в военной форме. С улыбкой. ЕвСед смотрел на неё. Долго. Потом убрал в ящик.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошла девочка. Маленькая, худая. В застиранном платье. С острыми плечиками. Босиком.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я... я хочу вам кое-что сказать.

ЕвСед смотрел на неё. Внимательно.

— Кто ты?

— Кама. То есть... Катя. Катя Ермолова. Я... я из банды Лысого.

ЕвСед замер. Потом медленно откинулся в кресле.

— Говори, — сказал он.

И Кама рассказала. Всё. Про Юрку. Про Миру. Про готовящийся побег. Про предательство. Про пацанов.

ЕвСед слушал. Молча. Не перебивал.

Когда она закончила, он долго молчал. Потом сказал:

— Ты знаешь, что он хотел забрать сестру?

— Знаю.

— И ты всё равно сдаёшь его?

Кама молчала. Она не знала ответа.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Я просто... просто хочу, чтобы пацанов отпустили. Они не виноваты.

ЕвСед смотрел на неё. Долго. Внимательно.

— Хорошо, — сказал он. — Я отпущу пацанов. Но не просто так.

Он помолчал. Потом сказал:

— Они будут свидетелями. По делу Лысого. Они дадут показания. И тогда я смогу оформить их как несовершеннолетних, вовлечённых в преступление взрослым. Их не посадят. Их отправят в детприёмник. Но через месяц — выпустят. Под мою ответственность.

Кама кивнула. Она согласна. На всё согласна.

— А ты... ты пойдёшь со мной, — сказал ЕвСед.

— Куда?

— В детдом. Пока не найдём твоих родственников. Или... или пока тебе не исполнится восемнадцать.

Кама кивнула. Она согласна.

ЕвСед помолчал. Потом сказал:

— Я знаю, кто ты. Твоя мать... я вёл её дело. Она была невиновна. Но я не смог ничего сделать.

Кама молчала. Смотрела на него. И понимала: это её враг. Но это человек, который потерял брата. Как она потеряла мать.

— Я знаю, — сказала она тихо. — Она умерла в лагере. Под Карагандой.

ЕвСед кивнул. В его глазах была боль.

— Прости, — сказал он.

Кама не ответила. Она просто стояла и смотрела на него. Долго. Потом отвернулась.

---

Глава 14. Арест

Вокзал. Раннее утро. Туман. Пахнет углём и мазутом.

Юрка стоял на перроне. Рядом — Мира. Маленькая, светлая, с двумя косичками. В новом платье. С чемоданчиком в руке.

Она улыбалась. Она была счастлива. Она ехала к морю. С братом.

— Юра, — говорила она. — А там правда море? Большое?

— Правда, — говорил Юрка. — Очень большое. Ты его увидишь. И мы будем купаться. И загорать. И есть мороженое.

— Мороженое! — Мира захлопала в ладоши. — Ура!

Юрка смотрел на неё. И в его глазах было что-то — нежность? Грусть? Он знал, что делает. Знал, что предал своих. Знал, что теперь их будут искать. Но он не мог иначе. Ради Миры. Ради сестры.

Он выкрал её из детдома ночью. Уговорил, успокоил, вывел через забор. Она не понимала, что происходит. Она просто была счастлива, что брат рядом.

Поезд подошёл. Юрка взял Миру за руку. Повёл к вагону.

И тут они появились. Милиция. Много. В форме. С пистолетами.

— Стоять! — крикнул ЕвСед. — Юрий Лысый! Вы арестованы!

Юрка замер. Посмотрел на Миру. На её испуганные глаза.

— Беги, — сказал он. — Беги, Мира!

Но она не побежала. Она вцепилась в его руку. Не отпускала.

— Юра! Юра!

Милиция окружила их. Юрка попытался прорваться. Кричал:

— Я обещал ей! Я обещал! Отпустите! Я обещал!

Его скрутили. Повалили на землю. Надели наручники.

Мира плакала. Кричала. Тянула руки к брату.

— Юра! Юра!

Его уводили. Он обернулся. Посмотрел на сестру. В его глазах были слёзы.

— Прости, — сказал он. — Прости меня, Мира.

Его усадили в машину. Машина уехала.

Мира осталась одна. На перроне. Маленькая. Светлая. С двумя косичками. С чемоданчиком в руке.

Она смотрела вслед машине. И плакала.

---

Глава 15. Прощание

Кама стояла на перроне. Смотрела на Миру. На девочку, которая только что потеряла брата.

Мира плакала. Смотрела вслед машине. Долго. Потом обернулась. Увидела Каму. Замерла.

— Ты... — сказала она. Голос дрожал. — Ты — Кама?

Кама кивнула. Она не могла говорить. Горло сжало.

— Ты... ты здесь? Почему ты здесь? Ты же... ты же с Юрой... ты же... — Мира замолчала. Посмотрела на неё. Долго. Потом заплакала. Громко. В голос. Как ребёнок. Как маленькая девочка, которая потеряла всё.

Кама подошла. Села рядом. Обняла. Крепко. Тепло.

— Я здесь, — сказала она. — Я здесь, Мира. Я с тобой.

Мира плакала. Долго. Потом сказала:

— Юра... Юра говорил, что ты — как река. Что ты — сильная. Что ты — всё можешь. Юра говорил...

Она замолчала. Слёзы душили её. Кама держала её. Крепко. Как могла.

— Я здесь, — сказала она. — Я не уйду. Я с тобой. Всегда.

Мира посмотрела на неё. Долго. Потом сказала:

— А Юра вернётся?

Кама молчала. Она не знала, что сказать.

— Вернётся, — сказала она наконец. — Когда-нибудь. Обязательно вернётся.

Мира улыбнулась. Слабо. Сквозь слёзы.

— Я буду ждать, — сказала она. — Я умею ждать.

Кама обняла её. Крепко. Прижала к себе.

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже умею.

---

Пломбир пришёл проводить Каму. Его выпустили. Как и Мотора. Под ответственность ЕвСеда. Как несовершеннолетних.

Пломбир стоял на перроне. Большой, неуклюжий. В телогрейке не по росту, рукава подвёрнуты. Руки — как лопаты. Он не знал, куда их деть.

Кама стояла у вагона. На ней — то же застиранное платье. Фанерный чемоданчик в руке. В нём — пуговица от шинели отца. Фотография матери. И всё.

— Ну... — сказал Пломбир. — Значит, уезжаешь.

— Уезжаю.

— А куда?

— Не знаю. Куда-нибудь. Где нет крыш, по которым надо лазать. Где нет милиции. Где нет... памяти.

Пломбир кивнул. Он не понимал. Но принимал.

— Кама... — начал он. Голос его садился. — Кама, я...

— Не надо, — перебила она.

— Я должен.

Он сделал шаг к ней. Огромный, неуклюжий, как медведь.

— Ты... ты самая лучшая, Кама, — сказал он, и его лицо вдруг скривилось. Подбородок задрожал. Глаза налились влагой. — Самая. Я таких не видел. Ты как... как кошка. Как дикая кошка. Ты никого не боишься. Ты...

Он замолчал. Слёзы душили его. Он попытался их скрыть — отвернулся, провёл рукавом по лицу. Но поздно. Кама видела.

— Пломбир...

— Я не плачу! — рявкнул он. — Это уголь. В глаз попал. Проклятый вокзал. Всё в угле.

Он тёр глаза кулаком — огромным, как кувалда. Но слёзы всё равно текли. Скупые, мужские, злые. Они катились по его круглому, простоватому лицу, оставляя грязные дорожки.

— Ты... ты самая... — говорил он, давясь словами. — Ты самая лучшая, Кама. Самая. Я таких не видел. Ты как... как кошка. Как дикая кошка. Ты никого не боишься. Ты...

Он замолчал. Потом вдруг схватил её за руку. Крепко. Так, что косточки хрустнули.

— Останься, — сказал он. — Останься, а? Я... я буду работать. Честно. Я брошу это всё. Мы уедем. Куда-нибудь. У меня руки есть, я могу... Я всё могу, Кама. Только скажи.

Она покачала головой. Медленно. Ей было больно. Очень больно.

— Не могу, — сказала она. — Если я останусь, я принесу тебе только беду. Я приношу беду всем, кто меня любит. Мать. Юрка. Мира. Теперь ты.

— Мне не нужна хорошая жизнь! — крикнул он, и слёзы брызнули с его ресниц. — Мне нужна ты!

Поезд дал гудок. Длинный, низкий, как стон.

Пломбир вздрогнул. Он понял — всё. Сейчас. Она уедет.

Он схватил её за руку. Его ладонь была горячая, влажная от слёз, грубая от работы. Он сжал её так, будто хотел удержать. Удержать любой ценой. Но потом... потом разжал. Медленно. Палец за пальцем. Он не смел её удерживать. Он слишком её любил.

Он полез в карман. Достал деревянный свисток. Самодельный, кривой, но отполированный до блеска.

— Я... я хотел подарить, — сказал он. — Сделал сам. Думал, пригодится. Ты свистни, если что. Я приду. Слышишь? Где бы ты ни была. Я приду.

Кама взяла свисток. Сжала в кулаке. Дерево было тёплым. От его руки.

— Спасибо, — сказала она.

— Я... — сказал он, и голос его был совсем тихий. — Я буду ждать. Слышишь? Я буду ждать. Где бы ты ни была. Я буду ждать.

Кама смотрела на него. В её глазах тоже были слёзы. Она не плакала. Она просто позволяла им быть. Они стояли на её ресницах, дрожали, но не падали.

— Не жди, — сказала она. — Не надо.

— Нет, — ответил он упрямо. — Буду.

Поезд тронулся. Кама запрыгнула на подножку. Пломбир сделал шаг за ней, но проводница преградила ему путь:

— Куда?! Не положено!

Он остался на перроне. Огромный, неуклюжий, с мокрым от слёз лицом. Поезд медленно набирал ход. Кама стояла на подножке, держась за поручень. Ветер трепал её волосы. Она смотрела на него.

И Пломбир поднял руку. Огромную, как лопата. И махнул. Медленно. Глотая слёзы. Глотая слова. Глотая всё, что не успел сказать.

— Ка-ма! — крикнул он, и голос его потонул в грохоте поезда. — Ка-ма!!!

Она махнула в ответ. Один раз. Два. Потом подножка ушла, перрон кончился, и Пломбир стал всё меньше. Маленькая фигурка на краю платформы. Рука всё ещё поднята. Всё ещё машет. Всё ещё ждёт.

Поезд ушёл в туман. Перрон опустел. Пломбир стоял. Рука опустилась. Слёзы высохли. Но что-то в нём осталось. Что-то, что уже никогда не будет прежним.

Он сел на пустой ящик у стены вокзала. Достал из кармана смятую пачку папирос. Закурил. Дым ушёл в утреннее небо. Он смотрел в ту сторону, куда ушёл поезд.

— Я буду ждать, — сказал он в пустоту. — Слышишь, Кама? Буду.

---

Рядом стояла Мира. Маленькая. Светлая. С двумя косичками. С чемоданчиком в руке. Она не плакала. Она смотрела на рельсы. Долго. Молчала.

— Она вернётся? — спросила она.

Пломбир молчал. Долго. Потом сказал:

— Не знаю.

— Я буду ждать.

— Я тоже.

Подошёл ЕвСед. Он смотрел на них. Долго. Молчал. Потом сказал:

— Пойдём, Мира. Я отвезу тебя. Обратно.

Она посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Куда?

— В детдом. Пока... пока не найдём твоих родственников. Или... или пока Юра не выйдет.

Она молчала. Долго. Потом сказала:

— Хорошо.

Она взяла его за руку. Он повёл её к машине. Она села. Смотрела в окно. На вокзал. На поезд, который ушёл. На Каму, которая уехала.

Она сказала:

— А Кама вернётся?

ЕвСед молчал. Потом сказал:

— Не знаю.

— Я буду ждать.

— Хорошо.

Пломбир подошёл. Сказал:

— Я поеду с вами. Я... я хочу её проводить.

ЕвСед кивнул. Пломбир сел в машину. Рядом с Мирой. Она посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

— Ты придёшь? Проведаешь?

Он сказал:

— Приду. Обещаю.

Машина поехала. Мира смотрела в окно. На город. На людей. На жизнь. Она думала: «Я буду ждать. Я умею ждать. Я всегда жду».

---

Машина остановилась у детдома. Старое здание. Облупившиеся стены. Серые окна. Запах казённой еды — пустой каши и хлеба. Дети — в одинаковых серых платьях и рубашках. На стенах — портрет Сталина. Утренняя линейка. Наказания — карцер, «стояние у стены».

ЕвСед вышел. Открыл дверь. Мира вышла. Пломбир вышел. Она посмотрела на них. Долго. Потом сказала:

— Спасибо.

Она пошла к воротам. Обернулась. Посмотрела на них. Долго. Потом зашла внутрь.

Воспитательница — немолодая, усталая, в сером халате — посмотрела на неё. Спросила:

— Ты где была?

Мира сказала:

— Я видела брата. Его увезли. В тюрьму.

Воспитательница молчала. Долго. Потом сказала:

— Иди в комнату. Ужин в шесть.

Мира пошла. В комнату. Маленькую. Серую. С двумя кроватями. С одной — её. Со второй — другой девочки. Она села на кровать. Достала тряпичную куклу. Посмотрела на неё. Долго.

Потом начала рисовать. Домик. Солнце. Две фигурки. Большая и маленькая.

Она подписала: «Юра и Мира».

И стала ждать.

---

Эпилог первой части

Поезд уносил Каму на восток. Куда — она не знала. Просто куда-нибудь. Где нет прошлого. Где можно начать заново.

Она сидела у окна. Смотрела на проплывающие поля, леса, деревни. В руке — пуговица от шинели отца. Большая, металлическая, с орлом. Она треснула. Пополам. Кама носит обе половинки. Это символ её разбитой жизни.

Она достала свисток. Деревянный, кривой. Пломбир сделал его сам. Она поднесла его к губам. Не свистнула. Просто подержала. Тёплый. От его руки.

Она думала о Мире. О девочке, которая ждёт брата. О девочке, которая верит. О девочке, которая назвала куклу её именем.

Она думала о Пломбире. О большом, неуклюжем пацане, который плакал на вокзале. Который любил её. Который будет ждать.

Она думала о Юрке. О человеке, который хотел спасти сестру. И потерял всё.

Она думала о Белке. О девочке, которая осталась с бабушкой. Которая, наверное, сейчас сидит на кухне и молчит. И смотрит на фотографию отца. И не знает, как жить дальше.

Она думала о себе. О девочке, которая искала мать. И не нашла.

ЕвСед рассказал ей всё. Мать Камы была арестована в 1949-м. Как «враг народа». Она умерла в лагере под Карагандой. Где-то там, в степи, есть безымянная могила. Или нет могилы. Просто яма.

Кама не плакала. Она просто сидела и смотрела в окно. На пуговицу. На орла. На блеск металла.

— Я выжила, — сказала она тихо. — Я выжила.

Поезд шёл на восток. Солнце поднималось над горизонтом. Новый день. Новая жизнь.

---

Конец первой части

---

Москва — Котельническая набережная — Арбат — Чистые пруды
Осень 1951