Куда исчез человек, который хотел изменить мир?

В очередном противостоянии Ирана и Израиля мировое общественное мнение привычно разделилось. Одни симпатизируют Ирану, другие — Израилю. Одни видят в Иране страну, противостоящую американскому и израильскому доминированию, другие — государство, построенное на религиозном фундаментализме. Одни воспринимают Израиль как демократическое государство, защищающее себя от внешних угроз, другие — как государство, в котором религиозный национализм всё больше определяет политическую реальность.
Но меня в этой истории интересует не столько вопрос о том, кто прав в конкретном конфликте. Меня интересует другое.
Почему для современного человека  мир стал не только бинарным, но и примитивным настолько, что истина укладывается  в прокрустово ложе между хорошим и плохим?
Никто, ну или почти никто, не ищет  сегодня ответа на вопрос о том, каким он или она хотят видеть общество и мир?
В этом смысле Иран и Израиль, конечно, совершенно разные государства. У них разные политические системы, история, экономика и общественное устройство. Но в одном отношении они оказываются удивительно похожими: обе стороны предлагают человеку мощную коллективную идентичность — религиозную, национальную, историческую. Человеку говорят: вот наши, вот чужие. Вот наша история, наша земля, наша вера, наша угроза, наш враг.
И миллионы людей слепо принимают эту игру.
Почему?
Если посмотреть на XX век, невозможно не заметить главную его особенность.
Она в том, эта особенность, что миллионы людей были готовы рисковать жизнью не только ради собственного благополучия. Они верили в идеи, которые были значительно больше их собственной биографии.
Коммунизм, социализм, социальная демократия, национальное освобождение, рабочее движение, борьба за гражданские права — это были разные, зачастую противоположные друг другу проекты. Но многие из них объединяла уверенность в том, что общество не является чем-то данным раз и навсегда и что человек способен его изменить.
Люди могли ошибаться. Их идеалы могли превращаться в догмы. Революции могли порождать новые формы насилия и несвободы. История XX века слишком хорошо показывает цену подобных ошибок.
Но у человека была одна чрезвычайно важная ценность — историческая перспектива.
Человек века XX говорил: «Я, возможно, не увижу нового мира. Но мои дети или внуки, обязательно увидят».
Нынешнее поколение лишь усмехнётся, услышав подобное и едва ли поймёт, что это была совершенно особая форма человеческого существования.
Человек видел себя не только потребителем продукта своего времени , но и участником истории.
Он мог отказаться от собственного благополучия ради будущего, которого сам никогда не увидит.
Сегодня этот человек практически исчез, трансформировавшись на границе столетий из революционера в потребителя.
Современному человеку предложена другая жизненная программа: получить образование. найти хорошую работу, заработать деньги, чтобы купить квартиру, машину, путешествовать по миру. Дальше - найти партнёра, родить себе подобных, беспечить им образование, купить ещё одну квартиру, откладывать на старость.
В этом нет ничего плохого. Человек имеет полное право хотеть спокойной и благополучной жизни. После ужасов XX века желание просто жить спокойно вообще трудно назвать пороком.
Проблема возникает в другом месте: что происходит с человеком, когда спокойная частная жизнь становится единственной целью и ему уже неинтересно, каким будет общество через пятьдесят лет?
Впрочем, это уже совершенно другой человек.
Вопрос «как мне жить?» окончательно вытеснен из его сознания вопросом о том, «в каком обществе должны жить люди?»
Политическая позиция превращается для него в выбор стороны, а не в размышление о принципах.
И главное, человек перестаёт быть гражданином истории и становится исключительно потребителем настоящего.
И это нечто гораздо более серьёзное, чем просто изменение образа жизни. Потому что исчезает сама идея будущего.
Современного человека уже не интересует вопрос «каким должен быть мир?». Для него важно - «кто наши?»
Когда универсальные проекты будущего ослабевают, образовавшееся пространство редко остаётся пустым. Его занимают идентичности: национальная, религиозная, этническая, цивилизационная.
Человек перестаёт спрашивать: «Каким должно быть справедливое общество?»
Вместо этого он начинает спрашивать: «На чьей ты стороне?» Вместо разговора о социальном равенстве появляется разговор о народе. Вместо социальной солидарности — национальная солидарность. Вместо универсального человеческого будущего — цивилизационная принадлежность.
И главное, вместо вопроса «что справедливо?» , вопрос  о том, «что выгодно нам?»
И это особенно хорошо видно в конфликтах, подобных противостоянию Израиля и Ирана.
Человек, живущий где-нибудь далеко от Ближнего Востока, внезапно оказывается эмоционально вовлечён в конфликт, который становится для него почти личным. Он выбирает сторону. Он защищает одних и ненавидит других.
Но что именно он защищает? Иногда — совершенно конкретные политические принципы.
Но очень часто — собственную идентичность.
Одни видят в Иране символ сопротивления западному господству. Другие видят в Израиле символ демократического мира. Одни защищают исламскую цивилизацию. Другие — еврейское государство. И каждый оказывается уверен, что находится на стороне истории.
Но где здесь сам человек? Где вопрос о том,  каким должно стать общество после того, как закончится очередная война?
Но это - толькопол-беды. Главная беда нашего времени в том, что великие идеи стали подозрительными. Есть в этом  парадокс: именно XX век научил человечество бояться великих идей.
И, возможно, небезосновательно.
Мы увидели, как идея равенства может превратиться в диктатуру. Как освобождение может привести к новой несвободе. Как национальное возрождение может превратиться в национализм. Как религиозная вера может стать оправданием насилия.
После этого человек закономерно стал осторожнее относиться к тем, кто обещает построить новый мир.
Но вместе с опасными утопиями мы, кажется, выбросили и саму способность мечтать об обществе, которое было бы принципиально иным.
Мы научились говорить: «Не надо менять мир. Сначала устрой свою жизнь». «Не надо заниматься политикой. Зарабатывай деньги». «Не надо спасать человечество. Устраивай свою жизнь или, вон, путешествуй». «Не надо строить новое общество. Главное — чтобы у тебя всё было хорошо».
И постепенно это стало новой философией существования. Победой, которая похожа на поражение. Возможно, это и есть один из самых странных итогов XX века.
Человек получил гораздо больше возможностей для индивидуальной жизни и одновременно потерял ощущение себя как субъекта исторического действия.
Он стал свободнее распоряжаться собственной жизнью, но гораздо реже спрашивает, что делать с обществом в целом.
Он получил невиданные возможности потребления, но потерял большой образ будущего.
Он может выбирать между тысячами товаров, услуг, развлечений и направлений для путешествий, но ему всё труднее ответить на гораздо более простой вопрос: ради какого будущего стоит жить?
И потому современный человек оказывается странным образом беззащитен перед большими коллективными мифами.
Если у него нет собственной универсальной идеи, ему легко предложить готовую. Например,  «Ты еврей». Или, «Ты мусульманин». «Ты западный человек». «Ты сторонник этой цивилизации». «Ты должен быть против них».
И человек снова получает ощущение смысла. Не через создание нового мира, а через принадлежность к уже существующему.
 А может быть, проблема не в человеке? Ведь было бы слишком просто обвинить современного человека в том, что он стал обывателем.
Человек не обязан всю жизнь мечтать о революции. Он имеет право жить в нормальном доме, есть качественную пищу, путешествовать, иметь семью, детей и безопасность.
Возможно, после катастроф XX века это даже естественная человеческая реакция.
Проблема начинается тогда, когда частное благополучие становится единственным допустимым горизонтом человеческого существования.
Когда человеку уже не приходит в голову, что он может быть не только потребителем, работником, владельцем бизнеса, родителем или туристом, но и участником создания будущего. Когда общество перестаёт производить большие идеи. Когда молодому человеку уже никто не говорит: «Ты можешь сделать мир другим».
Вместо этого ему говорят: «Главное — хорошо устроиться».
И, пожалуй, именно здесь находится главный вопрос нашего времени.
Он не о том, кто победит — Израиль или Иран. И не о том, кто прав — Запад или Восток.
Даже не о том, какая религия истиннее.
И совсем не о том, вернётся ли когда-нибудь коммунизм.
Вопрос в другом:  способен ли человек XXI века снова придумать будущее, которое будет больше его собственной квартиры, зарплаты, банковского счёта и продолжительности собственной жизни?
Потому что если человек на это уже не способен, то проблема заключается не в том, что человечество отказалось от одной конкретной идеологии.
Проблема гораздо глубже. Она в том, что человечество может превратиться в общество, которое уже не способно ни изменить себя, ни развивать. Хотя, возможно, человек XXI века не разучился мечтать. Он просто разучился мечтать о мире, который должен существовать после него.