Нина Олеговна Шпаро

 Памяти Учителя: Музыкальный дом Нины Олеговны Шпаро

В жизни каждого музыканта есть педагог, который не просто учит нажимать на клавиши, а дарит профессию, ставит аппарат и открывает саму душу музыки. Для меня таким Человеком и Мастером с большой буквы стала Нина Олеговна Шпаро — советская и российская пианистка, педагог Музыкального училища имени Октябрьской революции.
Мои воспоминания о ней — это сплав строжайшей академической дисциплины и невероятного человеческого тепла.
Нина Олеговна была уникальным, редким специалистом. К ней часто попадали ученики, чьи руки были испорчены неправильной постановкой в музыкальных школах. Любой пианист знает, как мучительно тяжело переучиваться, ломать неверные привычки и зажатые мышцы. Но Нина Олеговна обладала ювелирным терпением. Мы часами играли арпеджио, миллиметр за миллиметром возвращая рукам естественную свободу и легкость. Свободу, которую я пронесла через всю жизнь.
Наши занятия всегда проходили строго один на один — только я и Нина Олеговна. Это было полное, глубокое погружение в музыку, которое требовало колоссальной самоотдачи. Мы нередко занимались с девяти утра и до пяти вечера. Это были огромные, наполненные трудом дни. Если мы занимались у неё в московской квартире, то обязательно прерывались на маленький домашний обед на её кухне. Если же встречались в училище, то прямо там, во время перерыва, доставался термос и бутерброды — Нина Олеговна всегда искренне и щедро угощала меня.
Сама её квартира для советского времени была совершенно сказочным, величественным миром: в ней стояли сразу три огромных черных рояля. Атмосфера этого гостеприимного дома завораживала, а сама Нина Олеговна неизменно встречала меня с добрым и весёлым нравом.
Она умела влюбить в сложнейшую музыку. Мы переиграли с ней весь «Хорошо темперированный клавир» Баха. Баховская полифония в её классе никогда не была сухой математикой. Нина Олеговна детально разбирала каждую прелюдию и фугу на голоса, одухотворяя их. Она создавала бесподобные образы: голоса превращались в мужской и женский, и между ними на клавиатуре разворачивалась тончайшая перекличка, драматургия и диалог. При этом каждый палец знал свое место — аппликатура выверялась до мельчайших подробностей.
Совсем иначе, но с такой же огромной любовью, она относилась к Моцарту. Его сонаты мы играли весело, легко, наполняя их театральной игрой и светом.
Нина Олеговна тонко чувствовала своих учеников. Меня она ласково называла «японской статуэткой» — за мою собранность и особую аккуратность за инструментом.
До сих пор в родительской квартире в Зеленограде хранятся мои ноты тех лет — бережно сохраненные страницы, исписанные её рукой, с той самой бесценной аппликатурой. И каждый раз, глядя на эти пометки, я с глубокой благодарностью вспоминаю своего Учителя — весёлую, добрую, гостеприимную Нину Олеговну Шпаро, которая подарила мне свободные руки, щедрость своей души и живую музыку.