Язык Крови

Хроника пробуждения родовой памяти через звук. От заунывной зурны бакинского детства до шаманского бубна в тульской глубинке.

Глава 1. Баку: звуки, въедающиеся в кожу

Моё детство прошло на стыке Востока и славянского мира. Утро в моём Шувелянском дворе, в Баку начиналось с тягучего, заунывного пения зурны. Мне было некуда деться от этого бешеного ритма нагары и жалобного завывания кяманчи — звуки въедались в кожу намертво, отпечатываясь на подкорке вместе с запахом раскалённого асфальта и вкусом солёного моря. В те годы я ненавидела мугамы.

Дома папа играл на трубе марши, мама пела романсы под гитару. А изредка, заходя в гости к моему однокласснику Толику Ульянкину, я краем уха ловила какие-то непонятные мелодии со старой пластинки Александры Стрельченко — её ставила мама Толика, тётя Мария.

Иногда я заглядывала в гости к тёте Тане, маминой старшей сестре. Она была поваром, и книг в доме почти не водилось — только серия пособий по кулинарии да одна толстая, потрёпанная книга русских народных песен. Год издания — 1952-й. Если у неё собирались подруги, начинался странный для меня ритуал: они бережно перелистывали хрупкие, пожелтевшие страницы сборника, пахнущего старой бумагой, находили нужную строку и затягивали песню. Я слушала недолго. Моё сердце тогда молчало: оно не откликалось на эту распевную, незнакомую мелодию. Это было нечто совсем другое, непривычное — не то, что пропитало моё восприятие восточными мотивами. Пожав плечами, я убегала обратно на улицу, где меня ждала моя детская жизнь.

Глава 2. Тверь: внутреннее землетрясение

Эта глухота прошла через много лет, когда судьба занесла меня в тверскую деревню, в сельский дом культуры начала девяностых. Меня послали в Тверь в командировку — осваивать азы клубного дела. Уставшие после долгой дороги, мы уже готовились ко сну в общежитии училища культуры, хотя время было ещё детским. И вдруг здание буквально сотряслось: из коридора донёсся мужской многоголосый хор.

Я соскочила с кровати прямо на холодный линолеум общежития, ещё не понимая, сплю я или нет, рванула дверь на себя. Длинный узкий коридор превратился в сцену. Там стояли они — седовласые мужики с бородами, молодые парни и безусые юноши, — подчинённые какому-то невидимому, строгому порядку.

Откуда во мне это? Где-то там, внутри всё это время дремало моё озеро, наполненное разными реками и ручейками: горячими — донских и кубанских казаков, и неторопливыми — моего деда-поляка из-под Могилёв  И здесь, в холодной Твери, среди чужих людей, случилось внутреннее подводное землетрясение: эта вода забурлила и вспенилась, отозвавшись на мужской хор, идущий из самой земли. Моя кровь вскипела. Впервые в жизни мне хотелось не просто смотреть, как зритель. Хотелось выйти в круг, взять в руки шашку, сделать ту самую проходку «от плеча» и пройтись так, чтобы пол задрожал.

После встречи с кубанскими казаками я заболела русской песней — не той попсой, стилизованной под народность, которую выдают за истинный фольклор на телевидении, а архаичной, подлинно народной. И, вернувшись в родной ДК, я смотрела на односельчан уже другими глазами — будто сквозь эту новую музыку наконец стала слышать их настоящие голоса. Первым таким голосом для меня стали частушки.

Частушки пели все. Это было принято — как дышать. Женщин за эти годы было много, и пели все по-разному. Но в памяти осталась одна — баба Маня Мухина.

Я и сейчас вижу, как она лукаво улыбается и идёт потихоньку на круг. Она никогда их не выкрикивала. Выходила медленно, словно пава: пригладит волосы рукой, бралась за уголки платка — и начинала рассказывать. Не петь — рассказывать. Так, наверное, звучало это и сто лет назад.

Гармонист в такт её словам не гремел — он дышал, притихая так, что в зале боялись пропустить финальную фразу. Зал взрывался хохотом, а баба Маня, сверкнув лукавым глазом, так же тихо уплывала прочь, оставляя соперницу отвечать в пустоту.

Дождавшись пика вечера, кто-то из мужиков выдыхал:

— Ходить Чижа!

И тут начиналось самое главное — мужская пляска-поединок. В нашей деревне её танцевали парами — женщин было больше. Но пляска от этого не становилась менее мужской. Это был поединок дроби. И это был наш — Барыковский Чиж.

В центре зала пустело. Бабушки и дедушки становились в пары, Тоха раздвигал меха, и начиналось движение — медленное, постепенно переходящее в азартный быстрый ритм. Это была дикая необузданная природа: притопы, скользящий шаг и те самые мужские «ключи», когда каблуки впиваются в доски так, что кажется — сейчас полетят искры.

Я смотрела не на лица — они смазывались в движении. Я смотрела на чуб дяди Бори Косарева: он не просто выбивался из-под картуза — он летел в воздухе при каждом топоте. Дядя Боря плясал серьёзно, собранно, будто от каждого удара каблука что-то зависело — чтобы всё было точно, без ошибки. А рядом — дядя Коля Крылов: тот плясал с улыбочкой, со смешинкой в глазах, и тяжёлый его волос расходился волнами при дробном шаге.

Нашего гармониста Тоху Реутова я помню лишь спиной и затылком. Мы все стояли к нему вполоборота, запрокинув головы туда, где летели чубы. Он был гравитацией этого зала.

Когда раздвигались меха, существовала только грудь гармони и наши каблуки. Как можно рассмотреть человека, когда он сам становится тем воздухом, которым ты дышишь? Он держал всё, молча раздвигая меха, но смотрели всегда мимо него — на танцующих.

Именно там, глядя на эти летящие чубы и слыша глухой удар каблуков о доски пола, я впервые почувствовала: кровь поёт сама. У неё был свой собственный пульс, и сейчас этот пульс бился в пол вместе с пятками моих односельчан. Сотрясался пол — сотрясалось что-то глубоко внутри: древнее, единое и нераздельное.

Тоха растянул меха, а гармонь всхлипнула и замолчала. Круг распался. Мужики тяжело опустились на лавки у стен, вытирая потные шеи платком, выхваченным из кармана штанин. Дядя Саша Пискунов достал кисет и молча вышел на крыльцо — подышать. Кто-то из женщин оправил платок.

Глава 3. Баба Таня: тишина, в которой слышно дыхание зала

И в наступившей тишине, когда ещё не успели отдышаться после пляса, сильный и уверенный голос бабы Тани Смирновой уже заполнял собой пространство. Она выделялась среди наших певуний особенной стать. Хотя была тутошняя, артёмовская, в ней чувствовалась иная, купеческая кость — память о родителях, что ездили торговать в Москву. На наши посиделки в клубе она приходила редко.

Она никогда не бросалась в круг с ходу. Скромно сидела у стены на лавке, сложив крупные натруженные руки на коленях, пока товарки выбивали дробь. Пела и сама — застольные, про Муромскую дорогу да Хасбулата удалого, но в общем хоре её голос как-то терялся, уходил внутрь. Казалось, ей достаточно просто смотреть, как веселятся другие.

И вдруг она запела а капелла. Изредка ей робко подпевали, но песня была никому не ведомая, так что постепенно женские голоса затихли один за другим. Тоха Реутов сидел, безвольно уронив большие кисти рук на меха, словно из него выпустили воздух. В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как тяжело дышат люди. И вела песню только баба Таня. Окончив, она просто замолчала, опустив глаза. А все сидели, не смея шелохнуться, всё ещё пребывая там — внутри её пения.

Это был единственный раз. Больше она не пела.

Глава 4. Славное: огонь, бубны и голос предков

Через несколько лет, выйдя на пенсию и оказавшись в Москве, я неожиданно открыла в себе новый, неизведанный пласт ритмов и звуков — они будоражили кровь и не оставляли меня равнодушной.

Я была на мастер-классе по обережному шитью в поселении Славном, что находится в Тульской области. Наша наставница Светомира устроила нам сюрприз: фаер-шоу у костра. Потом она предложила желающим исполнить танец со стаффами под песню набирающего тогда популярность GURUDE — «Хороводы». И я решилась — в свои шестьдесят пять.

Это были совсем другие ощущения. Магия костра завораживала, а музыка становилась погружением в себя, настоящей медитацией. Ты соединяешься, становишься единым целым с ветром. Огонь в руках - продолжение тебя и взмывает вверх, расправляя невидимые крылья. Я летела во Вселенную…

Мои движения становились то замедленно-плавными, то отрывисто-резкими — словно я наконец-то нашла способ говорить без слов. А где-то рядом звучали удары бубнов: гулкие, ровные, поддерживающие. Они не давили — они давали силу, ровно ту, что нужна, чтобы не сбиться, чтобы лететь дальше. Такие же мощные, как тот хор в общежитии, от которого когда-то дрожал пол. В тот миг они были равны по силе — две вспышки, от которых внутри всё переворачивалось и начинало звучать по-новому.

Огонь и бубны GURUDE стёрли все границы. Я не слушала — я вдруг начала слышать.

Совсем недавно в Славном, у Светомиры, произошло нечто иное. Мы, как обычно, приехали на мастер-класс: встречи со старыми друзьями, новые лица, разговоры... А вечером кто-то из женщин предложил спеть старинную русскую песню. Конечно, а капелла
 
И когда запела Стася, я уже не могла стоять у стеночки. Ноги сами вынесли меня в круг. Я?! Батюшки святы... Никогда я не выбивала дробь и даже не подозревала, что могу. Мне казалось, моё место всегда было там, у стеночки — слушать и смотреть.

Но самое невероятное случилось потом. Когда песня отзвучала, Стася подошла ко мне и тихо сказала:

— А проходочки-то твои и дробь — ну прям со Белгородчины...

Немая сцена. Как всё переплелось. Предки мои — прямёхонько оттуда.

И я почувствовала это физически. Эти ритмы. Плавные, как воды древнего Днепра, пронизывающего Могилёв. Отрывисто-резкие, как удар казачьей шашки или бешеный ритм бакинской нагары. Удары бубнов, пульсирующие прямо под рёбрами. Всё это сплелось воедино — мугамы моего детства, частушки тверских бабуль и эта внезапно проснувшаяся белгородская дробь.

Кровь узнала свой древний язык.

Глава 5. Древний язык: один ритм для всех

Я называла нагару занудной — не потому что она была плохой, а потому что её было слишком много, и это раздражало.

Нагара — это чёткий, пульсирующий ритм самой земли. Тот самый стук, который заставляет кровь вскипать без участия головы. Именно поэтому моё тело так безошибочно отозвалось на камлание. Когда я впервые услышала живой бубен, внутри меня просто нажали на кнопку «Вкл». Я танцевала ночью у костра спонтанно, потому что мои ноги знали эти шаги задолго до моего рождения.

И тут я вдруг поняла: бубен, нагара, славянский кожаный пузырь — один и тот же древний код. Первый музыкальный инструмент человечества после голоса. Ритм огня у костра и ритм шаманского бубна говорят на одном праязыке, который старше любого разделения народов. Ритмы Востока и славянского Юга говорят об одном — о силе жизни, которую ничем не вытравить.

Мои знакомые по обережному шитью спрашивают, нет ли у меня корней оттуда, раз я ухожу в транс под бубны GURUDE. Но реакция на камлание — это не заимствование чужой традиции, а встреча со своим собственным фундаментом. Мне не нужны чужие корни, когда мои собственные уходят так глубоко, что слышат гул планеты.

Мы становимся тем, что впускаем в свои стены. Мой дом оказался слишком велик для одного народа — в нём хватило места и станице Багаевской, и хутору Пустосёлову, и селу Истобному, и посёлку Шувеляны.