Путешествие японца в России. 5

Цикл: «Путешествие японца в России»

---

Глава 5. Охота на оленя

Степан Егорыч пришёл утром когда Ольга Николаевна ставила тесто на пироги. Постучал в окно, не в дверь. Рэн вышел на крыльцо. Мороз минус двадцать, солнце только поднималось из за гор, розовое, низкое. Степан Егорыч в полушубке, в папахе, с ружьём за спиной сказал коротко:

— Японец, едем. Олень в долине. Табун. Казаки собираются. Хочешь — поглядишь.

Рэн посмотрел на себя. Термобельё, свитер, куртка, шапка. Нормально. Ботинки тёплые, с протектором. Нормально.

— Еду.

---

Долина начинала за селом, за огородами, за последним забором. Рэн со Степаном Егорычем ехали на телеге по дороге утоптанной в снегу, мимо полей белых и ровных, с стогами сена занесёнными как крыши домов. Дорога шла вниз к реке замёрзшей, со льдом белым и трещинами синими как вены на руке. За рекой поднимался лес — берёзовый с соснами, тёмный, на склоне горы. А перед лесом долина: широкая, открытая, с кустами, с камнями, с мелким кустарником торчащим из снега. И следы. Много следов крупных, раздвоенных, оленьих.

Степан Егорыч остановил телегу, слез, привязал кобылу к дереву. Посмотрел на снег, на следы, на лес.

— Тут. Табун пасётся в долине у леса. Животных штук двадцать. Самки, молодые, два самца. Мы казаки не бьём всех. Одного — на мясо, на всех. Остальных в покое. Так по правилам.

Казаки собирались. По одному, по двое, из за деревьев, из за кустов, верхом. Рэн считал: пять, семь, девять. Все на лошадях — не на кобылах, на жеребцах, на скакунах, тёмных, гнедых, вороных. Казаки в полушубках и папахах, с ружьями в чехлах за спиной. Из ноздрей лошадей шёл пар белый и густой в мороз. Копыта переступали по снегу тихо. Лошади ржали негромко, будто знали: охота, тише надо.

Степан Егорыч с Рэном шёл пешком. Казаки верхом разошлись по краям долины в два крыла. Левое — пять всадников — пошло по тропе в обход, к лесу. Правое, четыре, осталось у реки, за камнями, за кустами. Степан Егорыч объяснял тихо на ходу:

— Видишь, левое крыло пойдёт в лес, за табун, и погонит к нам. А мы, правое крыло, в засаде, за камнями. Ждём. Когда табун выйдет на открытое — бьём. Одного. Стреляет атаман, то есть я. Остальные держат круг, чтобы не разбежались. Понял?

— Понял. А я?

— А ты рядом сидишь, смотришь, учишься. Не стреляешь. Топор я тебе доверил. Ружьё — нет. Пока.

Рэн улыбнулся. Топор который он осилил был первой степенью. Ружьё — следующей. Может быть через год. Может быть через два. Может быть никогда. Ему не надо было ружьё. Ему надо было смотреть.

---

Засада. Рэн со Степаном Егорычем за камнем — большим, серым, гранитным, покрытым снегом. Рэн сидел на корточках как Степан Егорыч. Ноги в ботинках мёрзли, но он молчал. Степан Егорыч рядом, с ружьём на коленях, смотрел в бинокль на лес, на тропу, по которой должно было прийти левое крыло.

Тишина. Такая которую Рэн не слышал нигде. Не токийская, не лондонская, не алтайская в селе. Другая. Поля белые и пустые, без людей, без машин, без проводов. Лес тёмный на склоне, без движения. Небо серо голубое с облаками тонкими как рисовая бумага. И тишина, в которой слышно как снег падает с ветки, как рыжая лошадь за камнем фыркает, как сердце в груди стучит.

Минуты. Пять. Десять. Рэн смотрел как Степан Егорыч, неподвижный как камень, ждал. Не шевелился, не дышал громко, не смотрел по сторонам. Смотрел в одну точку — в лес, на тропу. Рэн думал: вот оно, казачье искусство — не в рубке, не в стрельбе, а в ожидании. В том чтобы сидеть и ждать и не дрогнуть. Как в карате, когда стоишь в киба дачи, в стойке всадника, и ждёшь, и ноги горят, и тело хочет двинуться, и ты не двинешься. Потому что надо. Потому что ждёшь.

Потом далеко в лесу крик. Тихий, короткий, птичий. Степан Егорыч поднял руку. Сигнал. Левое крыло в лесу погоняло. Рэн слышал далеко топот глухой по снегу и земле. Копыта. Много копыт. Табун шёл.

Из за деревьев, из за кустов, из за опушки вылетели олени. Рэн считал: восемь, двенадцать, пятнадцать. Животные крупные, шерсть серо бурая, у самцов рога ветвистые, шеи вытянутые, глаза тёмные и испуганные. Бежали по снегу, прыгая через кусты, через камни, через рытвины. Красиво. Рэн смотрел и забыл зачем они тут. Сильные, быстрые, дикие, свободные.

Степан Егорыч рядом поднял ружьё. Прицелился. Рэн смотрел: палец на курке не дрожал, глаз прищуренный через прицел выбирал. Не любого. Одного. Молодого, без рогов, самца, который бежал последним, отставшим. Выстрел. Громко, резко, как удар в тишину. Олень споткнулся, упал в снег и больше не встал. Табун рванул в стороны — в лес, в поле — и исчез. За секунду. Будто не было.

Казаки из за камней, из за кустов, верхом выехали кругом к оленю. Степан Егорыч к Рэну:

— Идём. Поможешь свежевать.

Рэн не знал как свежевать. Но пошёл. Смотрел как Степан Егорыч с ножом — большим, охотничьим, с лезвием как у меча — работал. Точно, быстро, без лишних движений. Как мастер который знает где резать, где тянуть, где отделять. Рэн держал по указанию ноги, верёвки, мешки. Не помогал, а учился. Смотрел. И думал: карате — это одно. Охота — другое. Но в обоих одно: не сила, а знание. Знать куда, как, когда. Степан Егорыч с ножом был как сэнсэй в додзё, который показывал ката медленно и точно, а потом быстро как молния.

---

После охоты когда олень был разделан, роздан, увезён, Степан Егорыч сказал:

— Японец, ты три месяца тут. Рубишь дрова, ешь борщ, чинишь дома. Но на лошади ни разу. Пора.

Рэн посмотрел на лошадь — тёмную, вороную, с гривой длинной, с хвостом до земли — которая стояла рядом, привязанная к дереву. Лошадь посмотрела на Рэна большим тёмным глазом, и Рэн подумал: она смотрит на меня как кобыла Гнедая и как Настя. Без страха. Без оценки. Просто смотрит.

— Пора, сказал Рэн.

Степан Егорыч подвёл лошадь — маленькую, спокойную, мерина гнедого, с седлом старым казачьим, с стременами. Показал:

— Левой в стремя. Ногой. Прыгай. Не думай. Прыгай.

Рэн встал левой ногой в стремя, подпрыгнул и... не сел. Завис на животе через седло как мешок. Нога в стремени застряла. Лошадь, мерин, обернулась и посмотрела, и Рэн видел в его глазе что лошадь думала. Думала что японец это не казак. Рэн засмеялся. Казаки рядом тоже.

— Ты не прыгай, а поднимайся, сказал Степан Егорыч. Рукой за луку седла тянись вверх, а не вбок. Вот так.

Рэн попробовал. Рукой за луку, левой ногой в стремя, подтянулся и сел. Сел! В седло. Ноги в стременах. Руки на поводьях. Высоко. Земля внизу далеко. Лошадь под ним тёплая, живая, дышала, и Рэн чувствовал как она дышала, как тело её двигалось под ним, и думал: это не машина. Это живое. Надо слушать.

— Теперь стой, сказал Степан Егорыч. Не шевелись. Почувствуй. Лошадь она как человек: если ты напряжён — она напряжена. Если ты спокоен — она спокойна. Дыши. Ровно.

Рэн дышал. Ровно. Лошадь под ним стояла спокойно. Потом Степан Егорыч:

— Теперь тронь. Ногами мягко в бока. Не резко. Мягко. И поводьями чуть вперёд. Вот так.

Рэн тронул. Мягко ногами в бока и поводьями чуть. Лошадь пошла. Шагом, тихо, ровно. Рэн качался в седле вперёд назад вперёд назад. Не падал, но и не сидел как казак. Казак в седле сидит как влитой, как часть лошади, как всадник и конь — одно. Рэн сидел как мешок на перине. Но ехал. Шагом по кругу, по поляне, мимо казаков которые смотрели и улыбались.

Миша, сын Степана Егорыча, двенадцати лет, на лошади маленькой рыжей подъехал рядом и сказал:

— Дядя Рэн, вы сидите как бабушка. Бабушка лучше сидит. Она с детства скачет.

Рэн посмотрел на Мишу который на рыжей лошади в седле сидел как влитой словно родился в нём, и подумал: он прав. Я сижу как бабушка. И засмеялся.

— Миша, покажи как надо.

Миша не стал показывать. Он просто пришпорил рыжую и та полетела по поляне по снегу, с Мишей который сидел как перо, как ветер, как воздух. Восьмёрка, круг, разворот, обратно, за минуту. Слез на ходу, спрыгнул как белка и встал рядом с Рэном:

— Вот так. Вы так не сможете. Но вы учитесь. Я тоже учился. Пять лет. С шести.

Рэн кивнул. Пять лет. С шести. Он карате учил с шести. Двадцать лет. И не сидел на лошади. Странно. Стыдно. Но не страшно. Потому что Миша, двенадцати лет, не смеялся, а учил. Как сэнсэй — маленький, рыжий, на лошади.

---

Потом когда Рэн на мерине проехал шагом, рысью, не без позора но без падения, Степан Егорыч сказал:

— Теперь бороться. Ты японец — карате. Я казак — казачий бой. Посмотрим кто кого.

Казаки собрались в круг на поляне у костра который развели после охоты. Снег примят, утоптан. Круг широкий, метров десять в диаметре. Казаки по краям стояли, сидели, на лошадях наблюдали. Дети — мальчишки, девчонки — сидели на заборе у поляны, болтали ногами.

Степан Егорыч снял полушубок, остался в свитере, в портах, в валенках. Рэн снял куртку, остался в свитере, в брюках, в ботинках. Стояли друг напротив друга в кругу. Степан Егорыч — метр восемьдесят, сто кило, плечи как бочки, руки как брёвна. Рэн — метр семьдесят пять, семьдесят пять кило, жилистый, быстрый. Разный вес, разный рост. Но Степану Егорычу сорок пять, а Рэну двадцать четыре. И Рэн с чёрным поясом по карате, Сётокан.

— Правила, сказал Степан Егорыч. Нет правил. Боряться до победы. Кто на земле — тот проиграл. Бить можно. Ломать — нет. Пятиться — можно. Бежать — нет. Понял?

— Понял.

— Ну, с Богом.

Степан Егорыч пошёл вперёд тяжело и ровно как танк. Рэн отступил влево, влево, по кругу. Карате — не бой, а движение. Не встречать силу, а уходить. Степан Егорыч правой рукой схватил за плечо. Рэн уходом в сторону вниз ушёл. Не от силы — от захвата. Степан Егорыч удивился, но не остановился. Левой за пояс обхватил. Рэн в захвате чувствовал как рука казачья давила как клещи. Сильно. Очень сильно. Рэн корпусом разворот и выход из захвата за спину. Степан Егорыч обернулся быстро для своего веса и рукой назад как хлыстом за ногу. Рэн прыжок вверх и нога прошла под ним. Приземлился на обе и удар левой в корпус — не сильный, но точный. Степан Егорыч крякнул, но не от боли, от удивления. Японец ударил. Не сильно, но ударил.

— Хорошо, сказал Степан Егорыч. Ты бьёшь. Теперь я.

Он пошёл не как танк, а как бык. Низко, в полуприседе, руки вперёд как рога. Рэн отступил, но Степан Егорыч на этот раз не дал. Захватил за ноги обе и потянул. Рэн в воздухе секунду и упал на спину в снег. Казаки по краям гикнули. Но Рэн не лежал. Перекат через спину, встал как пружина. И удар ногой — маваши гери, круглый, в бок, лёгкий, без силы, но точный. Степан Егорыч принял на руку и поймал ногу. Держал. Рэн на одной ноге в снегу и думал: вот. Это казачий бой. Не сила, а хватка. Держит как клещи и не отпускает. Рэн рванул, но не силой, а корпусом — разворот, и нога в руке провернулась и вышла. Степан Егорыч с пустой рукой посмотрел и кивнул.

— Хорошо, японец. Ты быстрый. Но я тяжёлый. Ты если бы ударил сильно в голову — я бы упал. Но ты не бьёшь в голову. Почему?

— Потому что мы не враги, сказал Рэн. Тренировка, не война. В карате мы не бьём в голову на тренировке. Только в бою.

— А казаки бьют, сказал Степан Егорыч. На тренировке и в бою. Потому что если не бить в голову, то враг побьёт. Но ты прав. Мы не враги. Ещё раз?

— Ещё раз.

Они сошлись. Степан Егорыч на этот раз пошёл не как танк и не как бык. Пошёл как кошка. Тихо, мягко, низко. Рэн не ждал. Степан Егорыч левой рукой метнул в лицо. Рэн блок — возраст уке, верхний, и контратака — гьяку цуки, прямой, в корпус. Степан Егорыч принял на пресс который был как стена, и схватил за руку, и потянул к себе. Рэн в захвате летел вперёд, и Степан Егорыч бедром подбил и бросил. Рэн в воздухе перевернулся и упал на спину в снег. Тяжело. Выбит воздух. Снег в лицо, в глаза, в рот.

Казаки гикнули. Миша на заборе крикнул:

— Дядя Рэн, вы как бабушка на лошади! И как дедушка на земле!

Рэн лежал в снегу и смеялся. Стыдно, смешно, хорошо. Степан Егорыч протянул руку — большую, тяжёлую. Рэн взял, встал.

— Ты японец хороший боец. Быстрый, точный, не сдаёшься. Но казачий бой это не карате. Казачий бой — это земля. На земле ты без ног, без рук, без ударов. На земле ты — тело. И тело казачье тяжёлее. Ты если хочешь — научись падать. Это первое. Второе — хватать. Не бить, а хватать. Казак он не кулак, он клещи. Понял?

— Понял. Мне учить падать и хватать.

— Вот. А кулаки у тебя есть. Это хорошо. Но кулаки — это полдела. Полтора. Остальное — голова, ноги и земля.

Рэн поклонился по японски в знак уважения. Степан Егорыч снял папаху и поклонился в ответ по казачьи. Казаки по краям зааплодировали. Миша на заборе свистел в два пальца. Девчонки рядом хихикали.

---

После борьбы когда пили чай у костра из самовара который один из казаков привёз на лошади в коробке, Рэн смотрел как дети — казачата — скакали по поляне на лошадях, маленьких пони и больших меринах. Дети от шести до четырнадцати скакали словно родились в сёдлах. Миша, двенадцати, проскакал на рыжей через поляну, слетел на ходу под лошадь, вылетел с другой стороны и сел обратно. Его сестра Даша, десять лет, на белой лошади большой проскакала по кругу стоя на седле, руки в стороны, и смеялась. Рэн смотрел и думал: они летают. Не едут, а летают. Как птицы. Как ветер. Как снег который крутится в воздухе и не падает.

Миша подъехав остановил лошадь рядом с Рэном:

— Дядя Рэн, хотите, я вас научу скакать как бабушка?

— Миша, ты сегодня второй раз про бабушку. Кто твоя бабушка?

— Бабушка она вон, на гнедой, скакала утром к реке за водой. Ей семьдесят. Она лучше меня скачет. Я у неё учусь.

Рэн посмотрел на бабушку — маленькую, сухую, в платке, на гнедой лошади — которая возвращалась от реки с вёдрами на коромысле, и думал: вот она, Россия. Бабушка семьдесят лет на лошади, с вёдрами, скачет как казак. И не боится. А он боялся медведя. Стыдно. Опять стыдно. Но как же хорошо!

---

Вечером в селе на площади у церкви праздновали. Охота удачная, олень свежий на вертеле, на костре жарился. Казаки с жёнами, с детьми, собрались. Столы длинные из досок на козлах. Скатерти белые с вышивкой. Посуда фарфоровая с золотистой каймой которую казачки принесли из домов. Еда: мясо оленье жареное с картошкой и луком. Пироги с мясом и капустой. Соленья — огурцы, помидоры, капуста квашеная. Грибы солёные, грузди. Хлеб ржаной с тмином. Квас в кувшинах. Чай в самоварах больших медных, с трубой и дымом.

Но главным вечером были не еда и не питьё. Главным были танцы. Казачьи танцы с саблями.

Молодые казачки, девчонки от пятнадцати до двадцати, вышли на площадь перед церковью в круг, в казачьих нарядах: в сарафанах длинных с вышивкой — красных, синих, зелёных — с кокошниками, с лентами, с серьгами, в сапожках с каблуками. В руках сабли — настоящие, казачьи, с клинками блестящими, с рукоятями, с гардами. Не игрушечные. Настоящие.

Музыка. Гармонь, баян — два баяна больших с мехами и кнопками которые казаки, два седых старых с усами, играли сидя на скамейке у церкви. И балалайка — три, которыми играли мальчишки подростки четырнадцати лет, быстрые, ловкие, с пальцами летавшими по струнам. И бубен большой круглый в руках молодой казачки которая била в него ладонью, и бубен гудел и звенел и задавал ритм.

Песня. Хор мужской казачий запел низкими густыми голосами которые Рэн чувствовал не ушами, а грудью. Песня медленная, тягучая как мёд, как река, как дорога которая идёт и идёт и не кончается:

 Ойся, ты ойся, ты меня не бойся,
 Я тебя не трону, ты не беспокойся,
 Тихо, спокойно, всё будет хорошо,
 Ойся, ты ойся, ты меня не бойся...

Рэн слушал. Не понимал слов, не всех, но чувствовал. Песня про не бойся. Про то что не надо бояться. Про то что всё будет хорошо. Он который боялся медведя, боялся холода, боялся России, слушал и думал: вот она, песня, для меня. Не бойся. Ты меня не бойся.

Казачки в кругу с саблями начали. Танец не простой. Шаг, два, три, поворот, и сабля — взмах, дуга серебряная в воздухе, и шаг, два, три, и сабля вниз к земле, и поворот, и сабля вверх к небу, и прыжок, и сабля круг вокруг тела, и поклон, и сабля перед собой как стража. Движения точные, быстрые, грациозные. Сабля в руке девушки была не оружием, а продолжением тела — как кисть, как веер, как нить в руках Ольги Николаевны которая вышивала.

Рэн смотрел и не мог оторваться. Казачки молодые, красивые, с лицами румяными от мороза и от танца, с глазами яркими, с косами длинными — русыми, тёмными, светлыми — которые летали в воздухе при поворотах как ленты. Сабли блестели в свете фонарей и в свете костра и в свете луны которая поднялась из за гор и золотила площадь, и церковь, и казачек, и сабли, и снег, и всё.

Девушка одна, впереди, с тёмной косой, с глазами карими большими, в сарафане красном с золотой вышивкой, с саблей которая летала в её руке как птица, танцевала, и Рэн смотрел на неё. Не потому что влюбился. Не влюбился. А потому что поражался. Как она двигалась, как сабля в её руке была легка как перо, и как она в танце была сильна и нежна одновременно. Сильна во взмахе, в ударе, в прыжке. Нежна в поклоне, в повороте, в улыбке которую она в конце танца послала не Рэну, а всем кому хотела.

Рэн сидя на скамейке рядом со Степаном Егорычем тихо:

— Степан Егорыч, кто эта в красном, с тёмной косой?

— Это Лена. Дочь моего брата. Восемнадцать лет. Лучший танец с саблей в селе. И лучший скакун. И лучшая стряпня. И лучший характер. Но, японец, не смотри так. Она тебя не поймёт. Она замужем за казаком который служит на границе. Вернётся весной. Он два метра, сто двадцать кило, сабля как у меня, и ревность как у тигра. Понял?

— Понял. Я не смотрю. Я восхищаюсь.

— Восхищайся. Это можно. Только далеко от тигра.

Рэн улыбнулся. Степан Егорыч рядом засмеялся в бороду.

Казачки после танца сели за стол рядом, с саблями на коленях, и ели, пили, смеялись. Лена в красном повернулась к Рэну и сказала:

— Ты японец, который про медведя спрашивал?

— Да.

— Миша рассказал. Про медведя и балалайку. Мы весь день смеялись. Ты правда думал что мы на медведях ездим?

— Правда. Я читал в Японии.

— А мы в Японии что думаем? Что вы на сумо ходите, и чай церемонией пьёте, и кланяетесь всем всегда, и негромко говорите?

— Ну, сказал Рэн. Не всем. Не всегда. И не негромко. Иногда громко. Когда надо.

Лена засмеялась. Смех звонкий, быстрый как сабля в танце. Рэн подумал: она смеётся как Настя. Без страха, без маски. Правдой.

— Японец, ты когда нибудь будешь на лошади как наша бабушка скакать?

— Нет, сказал Рэн. Никогда. Бабушка лучше всех.

— Правильно, сказала Лена. Это правильный ответ. Бабушка лучше всех. Всегда.

---

Застолье. Поздно. Луна стояла высоко, снег светился голубым серебряным, горы вдали были белые как сахар. Казаки пели все хором песни которые Рэн не знал, но слушал. Песни про реку, про степь, про коня, про дом, про жену которая ждёт, про казака который не вернулся. Грустные и весёлые одновременно, как русская душа, о которой Ольга Николаевна говорила: «Всё одновременно. Радость и слёзы. Сила и нежность. Жизнь и смерть. Вместе. Всегда.»

Рэн сидел за столом среди казаков, ел, пил, слушал и думал: я здесь. Я, Мори Рэн, сын советника премьер министра Японии, с чёрным поясом по карате, с учебником русского в сумке, сижу за столом на площади у церкви в селе на Алтае, среди казаков которые пели песни, и казачек которые танцевали с саблями, и детей которые скакали как бабушка. И мне хорошо. Не страшно. Не одиноко. Хорошо.

---

Утром прощание. У дома Ольги Николаевны на новых ступеньках. Степан Егорыч в полушубке, в папахе, с ружьём стоял рядом с телегой. Ольга Николаевна в платке, в кофте, с пирогами в узле стояла на крыльце. Казаки, человек десять, верхом, стояли у забора. Миша на рыжей сидел в седле и смотрел. Лена в красном стояла рядом с лошадью и не улыбалась. Бабушка на гнедой с вёдрами проехала мимо, кивнула и поехала дальше.

Степан Егорыч Рэну:

— Ну, японец, уезжаешь. Куда?

— В Набережные Челны. На Каме, в Татарстане. Хочу посмотреть другой регион. Других людей.

— Хорошо. Только, Рэн, запомни. Ты тут три месяца. Мы тебя знаем. Ты для нас не японец. Ты Рэн. Свой. Понял?

— Понял, Степан Егорыч.

— И вот ещё. Просьба. От казаков. Вернись. Не сразу, когда сможешь, но вернись. Весной, летом. На рыбалку, на охоту, на сенокос. На пироги к Ольге Николаевне. Вернёшься?

Рэн посмотрел на Степана Егорыча, на казаков, на Мишу, на Лену, на бабушку которая у реки слезла и шла с вёдрами и не оборачивалась потому что знала — вернётся. На Ольгу Николаевну на крыльце с пирогами, с вышивкой, с глазами которые блестели не от слёз, а от того что переполнило. На церковь белую с голубым куполом и новым колоколом. На горы белые. На небо серо голубое. На снег который светился в солнце.

— Вернусь, сказал Рэн. Обещаю.

Степан Егорыч кивнул. Снял папаху, перекрестился по казачьи и надел обратно. Казаки верхом гикнули все разом как один. Миша на рыжей проскакал по кругу и крикнул:

— Дядя Рэн, приезжайте! Я вас на лошади научу, как умеет наша бабушка!

Лена в красном подошла и сказала тихо:

— Возвращайся, японец. Без медведя. С балалайкой, если найдёшь.

И засмеялась, и ушла к лошади. Рэн смотрел и думал: вот она, Россия. Казаки которые просят вернуться. Казачки которые смеются. Дети которые скачут как бабушка. Бабушка которая не оборачивается. Учительница которая печёт пироги и вышивает. Церковь с колоколом который зазвонил потому что японец помог. И он, Рэн, Мори Рэн, который приехал увидеть людей с медведями и балалайкой и остался с людьми, и с теплом, и с обещанием которое дал: Вернусь.

---

Ольга Николаевна на крыльце обняла его по русски — крепко, руками которые шили и вышивали и готовили и держали. И сказала:

— Рэн, тебе Бог дорогу укажет. Иди. И возвращайся. Комната твоя ждёт. Вышивки мои ждут. Печь моя ждёт. Я жду.

Рэн поклонился глубоко по японски и обнял в ответ осторожно, как бабушку которой семьдесят и которая сильнее чем кажется. Потому что в России все сильнее чем кажется.

---

Самолёт из Барнаула в Казань, с пересадкой в Москве. Рэн летел и смотрел в окно. Алтай внизу — белые горы, леса, реки замёрзшие. Потом облака белые густые. Потом земля снова, но другая. Равнина широкая без гор, с реками большими, с лесами берёзовыми, с полями огромными. Татарстан. Другая Россия. Не горы, не степь, а равнина речная, лесная, с городами, с сёлами, с мечетями, с церквами, с деревьями которые в апреле цвели.

Самолёт сел в Казани. Рэн из Казани на автобусе до Набережных Челнов, два часа по дороге вдоль Камы — реки широкой, серо синей, со льдом который ломался, с берегами зелёными, с деревьями которые в апреле цвели. Цветы белые, розовые, на деревьях в садах, в скверах, на улицах. Яблони, вишни, черёмуха с запахом который Рэн почувствовал через окно автобуса и подумал: вот, весна. Не алтайская робкая в марте, а настоящая в апреле, с цветами, с листьями, с запахом, с теплом.

Набережные Челны — город большой на Каме, с домами высотными, с улицами широкими, с парками, с скверами, с набережной у реки. И деревья везде в цвету. Яблони розовые, белые как облака. Черёмуха белая как снег с запахом густым сладким который Рэн впервые почувствовал и подумал: вот, русский запах весны. Не сакура, не слива, а черёмуха. Другая. Своё. Хорошее.

Рэн стоял на набережной у Камы с сумкой, с учебником, с открыткой Хокусая, с обещанием которое дал казакам на Алтае, и смотрел на реку, на ледоход, на деревья которые цвели, и думал: Россия большая. От Алтая до Камы. От гор до рек. От казаков до... кого? Не знал. Но узнает. Потому что Россия, она, как Ольга Николаевна сказала: второе рождение. Всё заново. И он заново. Каждый день. Каждый город. Каждый человек. Заново.

1 глава
6 глава