Эйнштейн о проблемах

Есть два основных подхода к сионизму. Один исходит из того, что евреи страдают за то, что они евреи, другой — из того, что таких меньшинство. В первом случае сионизм означает переселение масс евреев из стран, где их явно не хотят видеть, в страну, которую они могли бы назвать своей. В другом случае это означает воссоздание в Палестине еврейского образа жизни, который все евреи будут считать воплощением своего особого мировоззрения и идеалов и который, таким образом, поможет противостоять неизбежной тенденции к утрате евреями чувства принадлежности к отдельному народу, когда их не сдерживают внешние ограничения.
Из этих двух концепций сионизма первая имеет более непосредственную и очевидную привлекательность. Тот факт, что массы евреев вынуждены страдать за то, что они евреи и хотят оставаться евреями, слишком очевиден, чтобы нуждаться в доказательствах. И хотя в некоторых странах ограничения для евреев были отменены настолько, насколько это возможно по закону, горький опыт порождает скептическое отношение к идее о том, что всеобщее равноправие станет панацеей от всех бед евреев. Во-первых, не все страны с наибольшим количеством евреев стремятся предоставить им полное равноправие. Во-вторых, даже там, где равноправие обеспечено, неприязнь к евреям часто проявляется слишком сильно, чтобы евреям было комфортно. Таким образом, с точки зрения еврея, который хочет, чтобы его народ жил в мире лучше, чем сейчас или как на протяжении многих веков, можно только приветствовать план, направленный на искоренение проблемы путем переселения всех жертв антисемитизма на их собственную землю. По сравнению с этой предельно простой и понятной идеей другая концепция сионизма кажется заумной, почти потусторонней. Проблема, для решения которой она предлагает свой подход, — это проблема, существование которой, не говоря уже о ее неотложности, не сразу осознается обычными мужчинами и женщинами. Не нужно напрягать мысли или воображение, чтобы оценить незавидное положение еврейских масс или необходимость их переселения в безопасное убежище. Гораздо труднее признать, что эмансипированный еврей представляет собой, с точки зрения выживания еврейского народа, по меньшей мере такую же сложную проблему, как и неэмансипированный; что само по себе снятие ограничений на политическую и экономическую свободу евреев в той или иной стране создает условия, которые в большей степени, чем преследования, препятствуют сохранению всего того, что достойно отличает еврея как такового; что последующий распад древнего народа, влекущий за собой исчезновение одной из величайших мировых культур, является еще более трагичным, чем материальные лишения еврейских масс; и что насущнейшая потребность сегодняшнего дня — это безопасное убежище для еврейского духа. Обозначенная здесь линия аргументации уводит нас в область абстрактных и метафизических концепций, которые не терпят простые люди. Она предполагает, что реальность бытия народа заключается в его особом «духе», который отличает его от других народов, и что народ жив ровно настолько, насколько он способен свободно воплощать свой дух в формах и деятельности организованного коллективного существования. Она рассматривает народ как нечто большее, чем совокупность составляющих его в данный момент индивидов, как личность с душой, жизнью и историей; она рассматривает благополучие народа не с точки зрения материального достатка или политической свободы его отдельных представителей. В частности, применительно к еврейскому народу, она видит суть проблемы в том, что национальная идентичность в нынешних условиях не может творчески самореализоваться; и он стремится спасти народ, обеспечив ему возможность еще одного периода самовыражения, естественно, на единственной земле, которую народ может в каком-либо смысле назвать своей. Этот тип сионизма, который часто называют «духовным сионизмом», более тонкий и радикальный, чем другой, который, что еще менее уместно, называют «политическим сионизмом». Его можно защищать с философской точки зрения и, несмотря на кажущуюся абстрактность, с сугубо практической точки зрения, но он не звучит так громко, чтобы сплотить миллионы вокруг своего знамени.
Поэтому неудивительно, что сионизм не начал приобретать масштабы масштабного народного движения до 1895 года, когда Теодор Герцль в своей книге «Еврейское государство» выдвинул простую и прекрасную идею о создании на какой-нибудь более или менее незанятой части земной поверхности автономного дома-убежища для тех евреев, которые не могли или не хотели полностью ассимилироваться в своем окружении. Герцль не просто выдвинул эту идею: он посвятил остаток своей короткой и полной забот жизни ее реализации. Он создал Сионистскую организацию, Еврейский колониальный трест для финансовой поддержки дипломатической работы сионистов, Еврейский национальный фонд для покупки земли в Палестине. Он дал еврейским массам надежду и мечту, по которым они неосознанно тосковали, и пробудил их воображение, как не удавалось никому на протяжении многих лет. Но его план не осуществился. Не было страны, которую можно было бы превратить в еврейскую. Единственной землей, которую евреи считали потенциально своей, была Палестина. Как отдельные личности они были готовы (и в те времена могли) мигрировать из Восточной Европы в уже развитые страны и максимально вписаться в существующие национальные структуры; в качестве национального дома они хотели иметь Палестину и только Палестину. Но Палестина не подходила для быстрого массового переселения, а даже если бы и подходила, не было ни необходимых политических условий, ни финансовых ресурсов. Если бы жизнь Сионистской организации зависела от перспективы в обозримом будущем осуществить массовую миграцию и создать автономное государство, то...
************
There are two main ways of approach to Zionism. One starts from those Jews who are made to suffer for being Jews, the other from the smaller number who are not. In the one case Zionism means the transfer of masses of Jews from countries in which they are obviously not wanted to a country which they might call their own; in the other case it means the re-creation in Palestine of a Hebraic type of life, which will be regarded by all Jews as the embodiment of their own distinctive outlook and ideals, and will thus help to counteract the inevitable tendency of the Jews, when they are not driven back on themselves by external restrictions, to lose their sense of being a separate people.
Of these two conceptions of Zionism, the former has the more direct and obvious appeal. The fact that masses of Jews are made to suffer for the crime of being Jews and wishing to remain Jews is too patent to call for demonstration; and, while it is true that in some countries Jewish disabilities have been removed so far as that can be done by statute, bitter experience engenders a sceptical attitude towards the idea that universal emancipation will provide a panacea for the Jew’s troubles. In the first place, the countries with the largest numbers of Jews are not all eager to admit them to full equality; and in the second place, even where equality has been accorded, dislike of the Jew often makes itself felt too strongly for his liking or comfort. Hence, from the point of view of a Jew who wishes to see his people better off in the world than it is to-day, or has been these many centuries, there is much to commend a scheme which sets out to cut at the root of the trouble by removing all the victims of anti-Semitism to a land of their own. By contrast with this perfectly simple and intelligible idea, the other conception of Zionism appears abstruse, almost other-worldly. The problem to which it offers a solution is one of which the existence, let alone the urgency, is not readily realised by ordinary men and women. It requires no great exercise of thought or imagination to appreciate the unenviable position of the Jewish masses, or the desirability of transporting them to a safe home of refuge. It is less easy to recognise that the emancipated Jew presents, from the point of view of Jewish survival, at least as difficult a problem as the unemancipated; that the very removal of restrictions on the political and economic freedom of the Jews in this or that country creates conditions which are more inimical than persecution to the maintenance of whatever is worthily distinctive of the Jew as such; that the consequent disintegration of an ancient people, involving the disappearance of one of the world’s great cultures, is even more tragic than the material ills of the Jewish masses; and that the paramount need of the hour is a safe home of refuge for the Jewish spirit. The line of argument here briefly indicated takes us into the realm of abstract and metaphysical conceptions, of which the common man is impatient. It presupposes the idea that the reality of a people’s being is to be found in its distinctive “spirit,” by which it is differentiated from other peoples, and that a people lives just in so far as it is able freely to embody its spirit in the forms and activities of an organised corporate existence of its own. It regards a people as something bigger than the sum-total of the individuals who compose it at any given time, as a personality with a soul and a life and a history; it regards the well-being of a people as something not to be measured in terms of the material prosperity or the political freedom of its individual members. In relation to the Jewish people in particular, it sees the crux of the problem in the fact that the national personality is unable, in present conditions, to be creatively self-expressive; and it seeks to save the people by securing for it the possibility of another period of self-expression, naturally in the only land which the people can in any sense call its own. This type of Zionism, often called “Spiritual Zionism,” is more subtle and more radical than the other, which is known, even less appropriately, as “Political Zionism.” It can be defended on philosophical grounds, and, despite its apparent abstractness, on strictly practical grounds; but it does not speak with the clarion voice that rallies millions to a banner.
Hence it is not surprising that Zionism did not begin to assume the proportions of a large popular movement before 1895, when Theodor Herzl, in his Judenstaat, propounded the beautifully simple idea of finding, on some more or less unoccupied portion of the earth’s surface, an autonomous home of refuge for those Jews who could not or would not become completely assimilated to their surroundings. Herzl did much more than propound the idea: he spent the rest of his brief and care-laden days in working for its realisation. He created the Zionist Organisation, the Jewish Colonial Trust to provide financial backing for the diplomatic work of Zionism, the Jewish National Fund to purchase land in Palestine. He gave to the Jewish masses the hope and the vision for which they had unconsciously been yearning, and fired their imagination as it had not been fired for many a long year. But his actual plan did not come to fruition. There was no country which could be turned into a Jewish country. The only land of which the Jews were willing to think as potentially their own was Palestine. As individuals they were ready (and, in those days, able) to migrate from Eastern Europe to countries already developed, and to fit themselves as best they might into the existing national structures; for a national home of their own they wanted Palestine and Palestine only. But Palestine was not suitable for a rapid mass-settlement; and even if it had been, neither the requisite political conditions nor the necessary financial resources were forthcoming. If the life of the Zionist Organisation had depended on its prospect of accomplishing within a measurable time the mass-migration and the autonomous state which were...