Фонтан на Олимпе. Часть 3

 ...  А что, если память — не архив прошлого, а дверь?

Иногда самые странные противоречия возникают именно там, где мы совершенно уверены в себе: в знакомых стенах, запахах, детских ощущениях, событиях, которые будто бы невозможно забыть.

Но что, если забытым оказывается не событие?

Что, если вместе с памятью меняется и сама реальность — а сознание лишь собирает из её обломков понятную более менее ему картину?

Где заканчивается воспоминание и начинается фантазия?
И может ли человек случайно увидеть то, что его разум годами старательно не позволял ему впомнить?

Именно такие границы сознания, памяти и восприятия — я, как автор, и исследую в своём творчестве. Через гипноз пытаясь понять, насколько далеко способно зайти человеческое сознание и что оно может открыть там, куда обычным состоянием не добраться.

В данной части память привычная реальность — оказывается лишь тщательно срежиссированным спектаклем.

Что делать??

Когда твоё подсознание срывает позолоту с «Высших Сил».
Которым принято поклоняться.
Обнажает их циничную с тобой сделку?

"Нажми на Play" и узнай — какую цену приходится платить за попытку вспомнить себя.
 ... Настоящую.

Автор: Оксана де Буро




Сначала детали казались безобидными.
Мягкие шелковистые простыни, на которых я лежала, пахли той самой средневековой фиалкой, подобно старой пудренницы Герлен; и нероли из Грасса — что ощущала я ребенком.
Блестки обоев возврождали во мне память олимпийского расточительства. Словно земля моего детства доедала его остатки.

Девушки, промокавшие мой лоб, улыбались так нежно.
Но их улыбки...

Они были застывшими. Слишком симметричными — как у бездарных актрис, которым приказано было изображать преданность.

А потом я услышала этот звук.
Не журчание фонтана. Тот затих и так и выглядел теперь, после моего прикосновения: сиротливо струясь обычной, совершенно застойной, мёртвой уже водой. Бесконечно несменяемой.
Звук шел изнутри меня.
Как тихий щелчок языком, и потом затишье.
Толчок крови в груди…
Снова — «Тцек».
Металлический, ювелирный и пугающе отсинхроненный ритм.
Будто безупречно отлаженный швейцарский хронометр работал в моей грудной клетке. Который когда-то завели… 
Но совсем не для того, чтобы считать время…

Я медленно опустила взгляд на свое тело. Белое свадебное платье, еще мгновение назад казавшееся символом торжества, теперь стягивало ребра, как та же мокрая лайка тонких перчаток.
Я приложила ладонь к сердцу.
И не почувствовала привычного живого тепла.
Сквозь тонкие выступы кружевной ткани прощупывалось что-то прохладно-статичное, как скользкий мрамор.
Внутреннее зрение, которое только что отделялось от меня и летало над фонтаном, тут же послушно нырнуло туда — внутрь собственной груди.
Я резко вздохнула от неожиданности увиденного.

В самом центре моей структуры, там, где у людей бьется живое, уязвимое сердце, был вживлен прозрачный, пронзительно-синий кристалл. Сапфир идеальной огранки — я сразу же ощутила безупречность его структуры — служил дозатором в клапане сердца, напрямую связанного в этом Высшем мире с такой же совершенно синей энергией. Сейчас мне подумалось — моей души.
Каждый раз, когда камень поднимался и опускался, он со звучным щелчком отмерял мне порции силы, разливающейся вместе с синей кровью по артериям в моё тело.
Но заключенный в титановую, намертво вросшую в сосуды оправу, он не позволял тому самому мощнейшему лучу Любви, который я видела в отражении воды, проявляться на полную мощность. Как ограничитель он препятствовал потоку Создателя.

— …Нельзя тебе перегорать, Персефона, — раздался над ухом вкрадчиво-фальшивый голос.
Я обернулась.
Аполлон в его театральном до безвкусицы облике, с волосами, уложенными бантиком над диадемой из золотого тернового венка. Сквозь божественную позолоту которого явственно проступал уставший циничный облик вполне земного Филиппа Бедросовича.
И свитков со стихами он больше в руках не держал. В них были какие-то схемы, похожие на сетки распределения энергий.

— Если ты вспомнишь себя всю, целиком, кристалл не выдержит напора, он треснет, — почти с жалостью произнес он, поправляя складки хитона. Тот был вышит крупными, опять же синими вьюнами и васильками, оплетающими такие же золотые терновые ветви и складывающимися вдоль подола в буквы: «Долче» и «Габана».
«Два молдована», — пронеслась в голове когда-то слышанная фраза, хотя сам образ был скорее цыганский.
 
— А если ты треснешь… значит, и Олимп… рухнет, — напряженно, будто утверждая понятный лишь ему факт, он выдернул мой взгляд из магнетических стежков васильков, заставляя посмотреть в лицо. С неестественно сделанным носом, он отчеканил особенно пафосно и громко, по привычке изображая интеллигентные ноты:
— Все! Погаснем… как этот «Ф-о-н-тааан»! — он сделал сразу два ударения в слове, но я заметила, что прозвучал он даже не открывая рта.

Я приподнялась на локте, сразу чувствуя, как сапфировый механизм внутри отзывается тупой, ноющей болью на каждое волнение.
— Вы?.. — скорее интуитивно стали проявляться выводы. — Заперли меня в нём?
«Ф-о-н-тааане», — почему-то я попробовала озвучить это так же, как Филя Зевсович. Голос был необычным, и как управлять им, я тоже успела позабыть.
Получилось тихо. Для меня.
В ушах же богов, привыкших к диалогам посредством телепатии, это должно было отозваться громом.
Что читалось и в глазах Зевса, утративших грозовую уверенность и оставивших только тяжелое, вековое напряжение. И даже во взгляде Геры — с бесформенными поджатыми губами молодой Пугачевой. Она смотрела на мою руку, застывшую на грудине, с такой концентрированной ненавистью, будто этот сапфир был пожертвован на «благородные цели» ею лично.

— Мы спасли тебя, — отрезала Гера, будто пропела: «Жизнь невозможно повернуть назад…», и голос её звякнул, как разбитый бокал. — Спасли этот мир от твоей неконтролируемой любви.
«…И время ни на миг не остановишь», — эхом слышала я продолжение мотива.
— Ты материализовывала все подряд! Ты тратила себя на триллионы вселенных. А Олимп… Олимпу нужен был Порядок.