Ma perke? Адриано Челентано

Вечер в Москве

Почему, мой любимый,
Наша любовь пролетела мимо?
Почему, мой дорогой,
Я одна, а ты с другой?

Ma perke? Адриано Челентано

Это был редкий свободный вечер в Москве, когда хочется всего и сразу, но не складывается. В это лето в кои-то веки я не попала ни на один театральный спектакль, ни на один концерт.
В тот день, внимательно изучив афишу, я поняла, что ни одно мероприятие меня не привлекает: хотелось чего-то одновременно лёгкого и содержательного, весёлого, но чтобы потом оно задержалось в памяти. Выставка? – На выставки я хожу, как в библиотеку и случается это в основном дождливой осенью.
В таких случаях мне приходит на помощь метод от противного, который в переводе с латыни называется методом абсурда. На волне абсурда меня понесло на Старый Арбат.
В лихие 90-е годы Старый Арбат был знаковым местом для москвичей и праздно шатающихся иностранцев. В нём было что-то от Хитровки, известной в прошлом как дно Москвы.  Именно тогда религия окуджавского Арбата начисто испарилась, осталось одно название, навевающее смутное воспоминание о чём-то чистом и проникновенном. Арбат 90-х имел свой колорит, он привлекал исключительно свободой и вольным духом: здесь можно было купить что угодно: доллары, зелье, ордена, фамильные драгоценности, кошек, собак, старинные картины как настоящие, так и поддельные, снять проституток, и на всё желаемое находился продавец и исполнитель. Ещё туда можно было ходить как в театр, как на выставку, как в библиотеку и как на концерт. Здесь читали стихи, показывали фокусы, пантомиму, рисовали, танцевали, торговали и пели, пели, пели. Если бы я не помнила, каким он был, я бы, может быть, проявила бы любопытство и с интересом прошла бы Арбат от берега до берега, но сейчас мой визит был исключительно данью памяти.
Первое, что я увидела, подойдя к кинотеатру Художественный и бросив взгляд на Арбат, было нелепое сооружение, не подходящее по своему облику ни Москве, ни Арбату. Оно фальшиво сверкало и подавляло окружающих своей массой. Это было нечто в форме самовара, нагло выросшего выше всех и вся и приводящего в недоумение любого нормального человека.
 Брезгливо обойдя это извращённое сооружение, я вошла в дверь антикварного магазина. Он располагался в длинной узкой комнате, в торце которой на возвышении стоял массивный письменный стол, а на ступень ниже, сразу под ним, слева расположился диванчик, а справа стулья из коллекции генеральши Поповой.
За столом восседал мужик лет 50, а на диване и стульях то ли случайные посетители, то ли собутыльники, постоянные или случайные. Увидев меня, мужик воодушевился и перешёл на фальцет:
 - Все бабы - и он назвал всех женщин планеты словами вначале на букву «б», потом, немного подумав, на букву «с». Я с ним согласилась, но лишь отчасти.
Далее пошёл рассказ о его подруге, которую он называл исключительно на букву «б», которая его покинула, а теперь горько сожалеет о том и хочет вернуться, в чём я лично сомневаюсь. Его сотоварищи, осоловело глядя прямо перед собой, вразнобой кивали головами.
Когда мужик зашёл на третий круг своего рассказа, я ушла.
Современный Арбат растерял всё былое величие: сейчас он просто походил на обжорный ряд. На фоне кафе, ресторанов, Макдональдсов и торговых лавочек смотрелось неуместным даже старинное здание Вахтанговского театра. Собственно говоря, так происходит, когда некому изгнать торгующих из храма, которым многие годы являлся Арбат для целого поколения москвичей.
Проскочив ресторанных зазывал, унылых вьюношей, певших поникшими голосами у стены Виктора Цоя, я повернула обратно, решив, что отдала уже дань месту упокоения былого сущего, но задержалась на площади перед входом на станцию Арбатская.
Посреди площади стоял парень лет 30 с гитарой, который чем-то мне напомнил французского шансонье. Я не большой любитель шансона, но исполнитель создал романтический образ певца с узкой улочки Парижа, идеал, к которому всегда тяготели женские сердца. Кудри вились по плечам, жилет и галстук бабочка, кепка, брюки клёш – на него можно было просто смотреть, улетая мыслями во Францию, но он ещё и пел, и прекрасно владел гитарой. Он пел, а его обходил спешащий по своим делам народ, как река обтекает камень, как море обходит остров.
Спешить было некуда, и я уселась на скамейку, откуда было хорошо видно и парня, и прохожих. Прозвучал последний аккорд, и он решил передохнуть: поставил гитару на подставку и сел на другой конец скамьи. Я не утерпела и начала разговор.
Минут через 10 мы уже болтали как 2 близких друга.
Он, которого зовут Данила, родом из сонного южного городка. Всю жизнь поёт и ничего, кроме этого, делать не умеет и не желает. Профессиональный уличный музыкант. 12 лет пел на улицах Питера, но надоел сырой промозглый климат, и он перебрался в Москву.
 - Здесь тоже не очень нравится, не всё так, как хотелось бы, но денег на жизнь хватает.
Потом он забросал меня вопросами:
 - А как люди живут в Испании?
 - А что они едят?
 - А какие деревья там растут?
 - А море, оно какое?
 - Эх, накоплю денег и тоже когда-нибудь на юг поеду, люблю солнце в небе, безоблачное небо, жёлтый песок на пляже и рощи с мандаринами.
 - А сейчас я лично для тебя спою песню:
«Ma Perke mi amate dona!» Адриано Челентано. Он встал, подошёл к микрофону и взял гитару в руки.
По площади разливался голос негромкий, но проникающий глубоко, согревающий и обволакивающий, а гитара нежным перезвоном подпевала, но народ спешил, не замедляя темпа своих шагов и всем, кроме меня, похоже, было наплевать на изливающуюся боль раненой души, когда спрашивать бесполезно «почему ты меня больше не любишь?».
 Но не всё так плохо, как оказалось, с душой народа.
На Курской, на переходе, где посреди зала в потолок упирается кроной мощный керамический баобаб, играл скрипач. Играл что-то популярное из Сарасаты, но так проникновенно, что каждый второй человек останавливался послушать, а какая-то женщина, сидя на корточках перед музыкантом, заливалась слезами.
Ma Perke?