Евгений Николаевич Чириков

Чириков был из тех русских писателей, чей облик — невысокая коренастая фигура, темно-синий пиджак, светлый галстук большой бабочкой — словно сошел со страниц забытых провинциальных хроник. Евгений Николаевич Чириков. Имя, которое сегодня мало что говорит даже искушенному читателю, а ведь когда-то его знала вся читающая Россия — от студенческих кружков до рабочих клубов за Невской заставой.

Я подумал о нём, когда листал старые подшивки «Волжского вестника» и наткнулся в мемуарах на случайно оброненное упоминание. Странная судьба: родился в Казани, в дворянской служилой семье, учился на юридическом факультете местного университета — и там же, в аудиториях, пересекся с Владимиром Ульяновым. Оба были исключены за участие в студенческих беспорядках 1887 года. Только один потом стал вождем, а другой — «забытым классиком», чье изображение старательно вымарывали с коллективных портретов.

Чириков прошел путь, который сегодня кажется почти немыслимым. Смотритель керосиновой станции, счетовод, контролер на железной дороге — он менял занятия, города, но не изменял одному: привычке писать.
«Как пьянице трудно сразу бросить пить, так мне — писать, — признавался он с усмешкой. — Это своего рода болезнь, от которой излечиваются только лишением верхних конечностей».
В этой самоиронии — весь Чириков: человек, который не умел и не хотел жить иначе.

Антон Павлович Чехов, едва познакомившись с ним, обронил: «Малый добрый и теплый». Горький, прочитав «Юность», отозвался еще определеннее: «Настоящий писатель». Ему верили, его любили, его приглашали в товарищество «Знание» — туда, где рядом стояли Бунин, Андреев, Телешов.
 Он входил в рабочие аудитории в бархатной блузе, с длинными волосами, зачесанными назад, и говорил о том, что человеку нужно, чтобы его услышали.

Но была в его судьбе и другая, темная половина. Записка, переданная Ильичем: «Уважаю Ваш талант, но Вы мне мешаете. Я вынужден Вас арестовать, если Вы не уедете». В этих словах — и признание, и приговор. Чириков уехал. Сначала Крым, потом Константинополь, София, наконец — Прага. Десять лет почти безвыездно, вдали от Волги, которую он любил той особенной, щемящей любовью, какая бывает только у изгнанников.

В эмиграции он не изменил ни облика, ни образа мыслей. Все тот же порядочный русский интеллигент, каким был прежде. На вечерах русской колонии мог вскочить на стол и под аплодисменты молодежи произнести горячую речь о чем-то очень хорошем, но не совсем точно уловимом. И в этом тоже был весь он — человек, для которого сочувствие к другому не было головным альтруизмом, а было непосредственной добротой и отзывчивостью.

Он писал до конца. Тетралогия «Жизнь Тарханова», «Зверь из бездны», «Отчий дом» — романы, в которых дышала утраченная Россия, ее распад, ее боль. Чириков как-то сказал одному собрату по перу: «Книга писателя всегда интереснее, чем он сам». Может быть, он был прав. Может быть, в этих книгах — больше правды о нем, чем в любых мемуарах.

Умер он в Праге, в январе 1932 года. Похоронен на Ольшанском кладбище, рядом с русским храмом. Говорят, процессия была огромная, городское движение перекрыли. Русские люди провожали одного из тех, кто унес с собой память о России, которую уже нельзя было вернуть.

Я читаю его строки о возвращении в Казань:
 «Черное озеро, общественный сад, в котором когда-то я готовился к аттестату зрелости и впервые увидал прекрасную девушку с золотыми косами. Нет озера…». Все нет — озера, сада, девушки, России. Остались только слова, написанные человеком, который до последнего дня оставался верен себе. И это, пожалуй, больше, чем память. Это — присутствие.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал