Сцена Горький, Буренин, Чайковский в Америке

Сцена Горький, Буренин, Чайковский в Америке.

Нью-Йорк, номер в отеле, апрель 1906 года.


(Дверь номера без стука открывается. На пороге возникает Николай Чайковский (55 лет) — «дедушка русской революции», народник и эсер. У него иконописный, святой и мученический вид. Длинная, окладистая седая борода революционного старца, ясные, всепрощающие глаза библейского пророка. Одет подчеркнуто скромно. От всей его фигуры так и веет легендарным революционным прошлым, эпохой «хождения в народ». Он выглядит как живой памятник освободительному движению.)

ЧАЙКОВСКИЙ (тихим, проникновенным голосом)

Ну вот, с благополучным прибытием в город жёлтого дьявола вас, Алексей Максимович.

ГОРЬКИЙ (лицо мгновенно темнеет,)

Позвольте, это же вы приезжали ко мне в Финляндию ещё осенью вместе с Хаимом Житловским? Тогда я сказал вам НЕТ! В нашу, большевиков, задачу, пополнение кассы эсеровской партии не входит!


ЧАЙКОВСКИЙ  (печально вздыхает, его кроткий взгляд на секунду тяжелеет, а затем падает на Буренина. Старец прищуривается)


А с вами, молодой человек, мы, кажется, встречались прошлым летом? По делу о   небольшом транспорте с «охотничьими ружьями»? Десятка полтора с доставкой в Петербург?


БУРЕНИН  (смотрит на старца в упор и жестко усмехается)


Встречались. Только тогда вы звались не Чайковским, а «Вяткиным»


ЧАЙКОВСКИЙ

И вас тогда звали «Герман Фёдорович». Вы тогда пытались нахально влезть в дело, не вами основанное, и подмять его под себя! А деньги-то были общие, революционные!


БУРЕНИН.

Ну да, революционные. Прямиком из Японии.

ЧАЙКОВСКИЙ  (невозмутимо)

Деньги были собраны в Америке в фонд русской революции, основанный после поездки Брешко-Брешковской! Об этом я и пришёл с вами говорить! В последний раз.

БУРЕНИН (с иронией)

Ах, да, я и забыл. Деньги были собраны американскими квакерами!
 (заглядывает в словарь) По-нашему говоря – трясунами. Почтеннейшая публика, Николай Васильевич. Очень щедрая.

ЧАЙКОВСКИЙ

Напрасно вы недооцениваете наших друзей. В Америке они – сила… (многозначительно) Влиятельная сила!  В том числе, контролирующая газеты.  Сейчас, к примеру, они готовят сухой закон, и когда подготовка будет завершена – введут его по щелчку пальцев.


 Полтора года назад сюда приезжала Екатерина Константиновна — сама Брешка! Она своими пламенными речами всю местную буржуазию, всех этих либеральных профессоров и миллионеров буквально до слез растрогала. Люди несли чеки, золото. Они открыли сердца и кошельки для нашего «Фонда русской революции». Вся здешняя почва окучена нами.  (С пафосом) Удобрена и полита нашими слезами!
 

И тут, по своей нахальной большевистской манере, являетесь вы. Влезаете на все готовое, как это уже вошло у вас в привычку, и призываете сдавать деньги на ДРУГУЮ русскую революцию. По второму разу! Только я нашёл дорогу к Марк Твену, встретился, поговорил, предложил сделать пожертвование – появляетесь вы, потолковать с ним как писатель с писателем. О том же самом.  Помилуйте, Алексей Максимович, так дело не пойдет. Работайте культурно.


 (принимает святой, мученический вид, повторяя затверженную мантру)

Когда-то Сонечка Перовская, благословляя меня перед моим первым арестом, говорила: «Коля, береги чистоту дела, в нём наше спасение». Мы в кружке Чайковского не делили копейки. Мы шли в народ босыми, не думая о фракциях! Я помню, как Степняк, умирая у меня на руках в Лондоне, шептал: «Только бы не было розни среди своих, Николай, только бы не погрязнуть в склоках...» Сам Петр Алексеевич Кропоткин, великая наша совесть, руку мне жал и плакал: «На тебя, Коля, вся надежда, ты — мост между поколениями».

И вот я стою перед вами. Живой памятник тем, кто сгнил в равелинах, кто лег в сибирскую мерзлоту. Моя борода поседела не для того, чтобы большевики ломали то, что мы строили десятилетиями! Чтобы налетали на готовое.

(заводит старую песню)

Русский народ — это океан! А я этот океан до самого дна знаю. Кто лучше меня его знает? Никто!

ГОРЬКИЙ (взревев от возмущения)

Что!? До самого дна!? Да как вы только осмеливаетесь говорить это автору «На дне»!? (передразнивает) «Кто лучше меня его знает?». Да вы, дедушка, тридцать лет по заграницам, русский язык скоро позабудете!

(внезапно переходя на сугубо деловой, прагматичный тон)

Работать культурно — это, по-вашему, как?

ЧАЙКОВСКИЙ (тоже резко меняя тон)

Все собранные средства вносятся в «Фонд русской революции». Нами основанный фонд. Вам причитается сорок процентов чистыми!


ГОРЬКИЙ (даже привстаёт со стула, усы от возмущения топорщатся)

 
Да это ж грабёж среди бела дня! Сорок процентов со сборов под МОЁ имя?! И вы смеете предлагать это мне?! Мне – первому писателю России?!

ЧАЙКОВСКИЙ

(сухо)

 Ну нам же надо на что-то жить. Двадцать процентов забирает себе сам фонд. Так что всё по-честному. Сорок вам, сорок нам.

ГОРЬКИЙ

(смотрит на Чайковского с тяжелым презрением и рубит наотмашь)

Могу только повторить — НЕТ!

ЧАЙКОВСКИЙ

Значит, нет, Алексей Максимович? Окончательно?


ГОРЬКИЙ

Нет!

ЧАЙКОВСКИЙ

 Ну что ж. Хозяин — барин. Только зря вы так. Америка — страна специфическая. Мои старые друзья по общине, квакеры... они ведь люди очень набожные, строгих моральных устоев. Не любят они, когда эти устои подрывают. Новой пролетарской морали не признают.  И, как я уже говорил, прессу здесь контролируют плотно.

(благостный голос наливается злобой)

Так что слушайте меня сюда, «первый писатель России»! Собирайте свои манатки, берите свою актриску Андрееву и убирайтесь из Америки к чёртовой матери! На первом же пароходе!

БУРЕНИН

Коротки у вас руки!


ЧАЙКОВСКИЙ

Увидите!