Подарок

Зима в этом году выдалась такая, что даже у местного кота Барсика усы инеем покрывались, стоило ему только нос из сеней высунуть. Но 23 февраля — это святое. Это день, когда мужики, даже если они всю жизнь дальше огорода и сельпо никуда не выезжали, чувствуют себя как минимум маршалами Жуковыми в отставке.
Петрович, местный «стратег» и по совместительству тракторист, с самого утра ходил по деревне с таким видом, будто лично руководил обороной Сталинграда.
— Слышь, Михалыч! — крикнул он соседу, который пытался откопать из сугроба свой «Москвич». — Ты чего не нарядный? Сегодня праздник! Где парадная фуфайка?
Михалыч, вытирая варежкой пот со лба, буркнул:
— Какая фуфайка, Петрович? У меня карбюратор замерз, как сердце у тещи. Какое там 23-е, тут бы до весны дожить.
Но Петрович был непреклонен. Он уже с утра «проинспектировал» стратегические запасы самогона у жены своей Нюры и теперь чувствовал прилив патриотизма.
- Давай заканчивай!Я пока в сельпо сгоняю. Нюрок моя там подсуетилась, салатиков настругала. Приходи- отметим праздник.Сейчас я только Палыча ещё позову и Серёгу.И душевненько посидим,отметим!
Но что-то сегодня пошло не так.
Анна накрывала на стол, ругая последними словами своего непутёвого мужа. Ушёл с утра пораньше и всё где-то шастает. Вдруг зазвонил телефон.
— Анют, я это… домой иду.
— Ну наконец-то. Давай быстрее.
— Только ты это, не волнуйся, я не один.
— Так, кого тащишь с собой? Михалыча или Ваську? Сразу говорю, выпивать я вам не дам, даже и не надейтесь.
— Да не… это другое.
— Котёнка, что ли, подобрал? Или собаку? Даже не вздумай! Понесёшь обратно.
— Нет, Ань… Я скоро.
Странно. Муж какой-то загадочный, тихий. Интересно, что он там надумал и чего несёт. В окне мелькнула голова Ивана, Анна поспешила к двери. На пороге стоял супруг, а из-за спины робко выглядывал маленький смугленький мальчуган.
— Ваня, ты совсем с ума сошёл? Где ты ребёнка взял, зачем привёл домой? Чей он?
— Анюта, ты только не волнуйся и не ругайся сильно. Это мой сынок.
Анна чуть не рухнула, на время даже потеряв дар речи.
— Самсонов, ты в своём уме? Ты чего плетёшь?
— Аня, ну понимаешь, бывает так. Как говорится, седина в бороду, а бес в ребро. Не ругайся, я знаю, что виноват. Но со всеми бывает…
Анна, уперев руки в боки, пошла в атаку:
— Как так? У кого так бывает? Что именно бывает? И кто эти все, у кого такое бывает? Отвечай быстро, пока половником по лысине не схлопотал.
— Да так…
— Что ты мямлишь? Я никого в деревне не знаю, ни одного мужика, который бы внебрачного дитя жене своей подарил.
— Анечка, прости. Так получилось…
— А кто тебе сказал, что это твой ребёнок?
— Да кто сказал… — Иван замялся, переминаясь с ноги на ногу и пряча глаза в пол. — Ну, мать его и сказала,Танюха. Я её у магазина встретил, она и говорит: «Вот твой сын, воспитывай пока, завтра утром приеду — заберу».
— И ты ей поверил?
— Она сказала, что мальчуган — копия я. А с Танькой был у меня грешок года три назад. Ну, как грешок… Пили вместе, проснулись в одной койке. Я ничего не помню. А оказывается, сынок у меня родился.
— Ой, ну дурак! Он на тебя похож, как бабка Фёкла на космонавта. Он, смотри, какой смуглый, а ты белобрысый. И дочь у нас светленькая, и внучок. Вот Дениска — копия ты, а этот мальчик с тобой ничего общего не имеет. И где твоя Танька была столько лет?
Иван замер, переводя взгляд с жены на мальчишку, который, испуганно прижавшись к дверному косяку, смотрел на них огромными, влажными глазами. В этих глазах не было ни капли «Самсоновской» голубизны, лишь глубокая, почти черная бездна, в которой читалось полное непонимание происходящего.
— Ну, может, в деда пошёл? — неуверенно буркнул Иван, хотя сам уже начал сомневаться в своей правоте. — Танька клялась, что мой. А я что? Мужик я или кто? Раз мой — значит, надо приютить. Не на улице же ему ночевать, пока мать по своим делам мотается.
Анна всплеснула руками и, тяжело вздохнув, отошла в сторону, пропуская незваного гостя в прихожую. Она внимательно присмотрелась к ребенку: на нём была поношенная курточка, явно не по размеру, а на ногах — старые валенки. Мальчик выглядел ,как испуганный зверёк, которого бросили в незнакомом лесу.
  —Ты, Ваня, не отец, ты — бесплатная передержка. Она, небось, в город намылилась, а дитё — обуза. Вот и подкинула тебе, зная, что ты, дурень, от жалости не откажешь.
Иван побледнел. До него медленно начало доходить, в какую историю он вляпался.
— И что теперь? — тихо спросил Иван, опускаясь на табурет. — Выгнать? На мороз?
Анна посмотрела на ребенка. Тот стоял, не шелохнувшись, и только тихонько шмыгал носом.
— Сначала накормить, — отрезала она, снимая фартук и направляясь к плите. — А завтра с утра поедем к Таньке. Если она его не заберет — в сельсовет пойдем, пусть опека разбирается. А ты, Самсонов, запомни: если еще раз притащишь в дом «наследника» без проверки, я тебя самого из дома выставлю. И не посмотрю, что мы тридцать лет вместе прожили.
Мальчик робко сделал шаг к столу. Анна поставила перед ним тарелку с супом, пододвинула хлеб и, сама того не замечая, погладила его по темным, жестким волосам.
— Анюта, может, нальёшь стопочку за праздник?
— Обойдёшься! Тебе вон ещё ребёнка мыть и спать укладывать.
— Ой, я ж забыл. Анечка, поздравляю и тебя с праздником. Ты ж медсестра, военнообязанная, а значит, это и твой праздник. Я тебе и подарочек приготовил.
— Ещё один? Я от этого «подарка» ещё не отошла. Второй, боюсь, не переживу. Оставь до восьмого марта.
— Да это настоящий подарок. Вот смотри, духи твои любимые. Зашёл в сельпо, а там Ленка-продавщица бабам предлагает. Я смотрю — твои любимые! Ну и взял. С праздником, Анечка, с Днём армии и флота.
Анна взяла из рук мужа заветный флакон, повертела его в руках, и гнев, ещё минуту назад клокотавший в груди, вдруг сменился жалостью. Вот дурачина, облопошила, обманула его эта шалава Танька. Ну ничего, я найду на неё управу.
Анна подошла к окну и отодвинула занавеску. За стеклом мела метель, заметая дорожки к дому. Пусть метёт, заметая всё плохое. А завтра начнётся новый день, чистый и светлый, как свежевыпавший снежок.