Воспоминания

Чем старше становлюсь, тем больше меня влекут воспоминания. Что-то всплывает в памяти — то, что забывала когда-то или вовсе не помнила. Сейчас это всё всплывает, и хочется поделиться своим, рассказать о своём детстве.
Сегодня мне вспомнилось про деревню. С пятилетнего возраста я жила в деревне у бабушки с дедушкой и там же пошла в первый класс. Первый и второй классы я училась там, только вот в третьем классе мы уже переехали в город, стали жить с мамой.
А первые два класса я ходила в деревенскую школу и помню свои эмоции, когда пошла в первый класс, когда форму мне надели, белый фартук, банты — всё такое было восторженно красивое. Так как я в садик не ходила, то скопление детей для меня было чем-то новым. Детей в классе было много — тридцать человек.
Много было детей с одинаковыми фамилиями, что для меня было непонятно. Но в деревне часто много однофамильцев, потому-то и есть ещё фамилии дворовые, неофициальные. Исаковы, Танцыревы, Айкашевы, Зитевы — вот эти основные фамилии, их было по нескольку человек. Были дети и с индивидуальной фамилией. У меня фамилия была не деревенская: так как мама выходила замуж в город и я была под фамилией отца, то есть у меня была только у одной своя такая  фамилия, меня не путали с другими детьми.
Вот что ещё вспоминаю: первый класс, учительница Галина Васильевна Сергеенкова. В то время ей было, наверное, примерно тридцать с небольшим, у неё был маленький сынишка, года четыре ему было тогда. Но так получилось, что она провела весь первый класс и, наверное, первую четверть второго, и у неё погиб муж — он был милиционером. Галина Васильевна после похорон из деревни уехала к своим родителям, а нас учить пришла другая учительница — Раиса Васильевна (фамилии не помню, к сожалению), была строгая, такая уже более возрастная. Если за Галиной Васильевной мы ходили хвостиками, то Раису Васильевну мы боялись. Она не ругалась, не кричала, но мы даже от её взгляда затихали.
Ещё вспомнилось: перед крыльцом школы (а она была двухэтажной) стояло такое корыто, или, как назвать его, железное, с водой. В деревне асфальтовых дорог в то время не было, ходили по грязи, в основном в резиновых сапогах. Осенью, весной — резиновые сапоги. И вот в этой бадье мыли сапоги, прежде чем зайти в школу.
Я помню, что нас вывели на прогулку перед обедом, и Галина Васильевна нам сказала: «Вот посмотрите, дети, вот здесь, когда приходите в школу, нужно мыть сапожки, попробуйте помыть». Ну, попробовали все, я попробовала так «плодотворно», что зачерпнула полный сапог. Помню, как стояла тогда, чувствуя, как ледяная вода неприятно хлюпает внутри сапога, и боялась признаться. Стыдно было, что такая простая задача — помыть обувь — обернулась для меня целым приключением. Как старшеклассники подбежали и нажаловались учительнице на меня, сказав: «Ваша малышка зачерпнула сапогом воду». Мне было и стыдно, и обидно. Разве я малышка? Я же школьница уже.
Галина Васильевна, заметив мою неловкость, не стала ругать, а лишь тихонько рассмеялась, помогла вылить воду и усадила меня на солнышке у стены школы, чтобы сапог хоть немного просох.
Школа казалась мне тогда настоящим дворцом. Деревянные полы, которые пахли краской и чем-то неуловимо домашним, высокие окна, в которые заглядывали ветки берёз и тополей, и бесконечные коридоры, где мы, первоклашки, носились на переменах, стараясь не попасться на глаза старшеклассникам. А ещё помню вкус школьных обедов — простых, но таких сытных. Нас кормили в столовой, и я до сих пор помню этот запах свежего хлеба и сладкого чая, который казался вкуснее любого домашнего напитка.
Деревенская жизнь вообще была наполнена такими простыми, но яркими деталями. Переезд в город стал для меня настоящим потрясением. Помню, как впервые увидела многоэтажки, как испугалась шума машин и огромного количества незнакомых людей. Городская школа показалась мне холодной и чужой, там не было того уютного корыта с водой у входа, не было Галины Васильевны, которая могла погладить по голове, и не было той детской непосредственности, с которой мы, деревенские ребята, смотрели на мир.
Иногда мне кажется, что та маленькая девочка в резиновых сапогах, с бантами и «индивидуальной» фамилией, до сих пор живет где-то глубоко внутри меня. Она всё так же стоит у школьного крыльца, смотрит на отражение облаков в железной бадье и ждёт, когда прозвенит звонок, чтобы снова побежать по размытой дождем дороге, не боясь зачерпнуть воды, потому что впереди — целая жизнь, полная открытий, тепла и простых, искренних воспоминаний.
Из школы я ходила одна. Только вот в первые дни, ну, может быть, в сентябре, меня встречала бабушка, потому что мама работала в городе и приезжала очень поздно. Вот бабушка ходила меня встречать. В то время ей было столько лет, сколько мне сейчас, но тогда мне казалось, что она очень старенькая, да и тяжело ей было ходить — у нее болели ноги. В школу я ходила с ребятишками с нашей улицы, но первоклассников среди них не было, все они были старшеклассниками. То есть меня с ними отправляли, я с ними шла до школы, а обратно — нет, у нас не совпадало расписание. Я была на группе продленного дня, и когда я уходила, они уже все были дома. В общем, мне приходилось идти часть дороги со своими одноклассниками, но они все жили ближе, чем я. Я жила дальше всех, поэтому часть дороги шла одна.
Мне можно было идти по двум дорогам, по двум улицам. Одна, была короткой дорогой: там буквально пройти немножко, и я бы оказалась дома, совсем близко. Но там было свое «но»: нужно было пройти часть пути, где не было ни домов, ничего — просто поле, и речку перейти по шаткому мостику. Мостик был такой шаткий, что я ужасно боялась по нему ходить: без перил, железный, весь качается, весь накрененный, где-то там посерёдке дырка. В общем, я страшно боялась, особенно когда скользко . А ходили по этому мосту, потому что так было ближе, например, в магазин, чем в круговую. Но это был не лучший вариант, и чаще всего я выбирала дорогу длиннее, зато шла с одноклассниками.
Постепенно они все расходились по домам, и оставались только мы вдвоем с моим одноклассником. Но он жил прямо в начале нашей улицы, а я в середине. Шли мы с ним, и тут было свое испытание. Здесь моста не было, была речка, но была плотина, то есть как дорога. Мы шли спокойно, здесь никаких препятствий не было, но стоял небольшой домик прямо за речкой, очень близко к воде. Это был маленький кособокий домишко, заросший по крышу травой и кустарником, а окошки смотрели настороженно. Вообще весь вид дома вызывал сразу какой-то страх.
Я боялась этого дома ужасно, знала, что в нем живет Даша, ее так все звали. Эта Даша была возраста моей бабушки, они были одногодки, но если мою бабушку никто не называл просто по имени, то Дашу звали все Дашей. Даша жила одна: у нее не было ни семьи, ни детей, ни внуков.  И она была, как в деревне называли, юродивой — в общем, не в своем уме. Вот бабушка мне рассказала, что бояться ее не стоит, она ничего плохого не сделает, что когда-то над ней в молодости надругались, привязали ее к кресту, она всю ночь пробыла на кладбище  привязанная и после этого сошла с ума.
Но я боялась ее очень-очень сильно, тем более что мой одноклассник, с которым мы шли, всю дорогу рассказывал мне страшилки про Дашу. Он-то ее не боялся: она жила прямо напротив них, то есть он как бы вхож был к ней, и она к ним ходила, ее подкармливали, она еще какой-то им даже дальней родственницей была. Он ее не боялся, он мог ее окрикнуть, если она, допустим, сидела, а я боялась страшно. И когда мы шли, я все время выглядывала  не сидит ли она около дома. Часто, особенно когда была такая теплая и солнечная погода, Даша сидела около дома, на маленькой скамеечке, смотрела на дорогу. Вот это было для меня испытание — проходить мимо этого дома.
Сейчас я понимаю, что ни разу за все время она никогда  меня не окрикнула, никогда ничего мне не сказала. Она просто сидела молча и смотрела, даже этот взгляд — такой тяжелый, такой страшный — очень пугал меня.
А еще я боялась гусей. Гуси у нас по всей нашей улице, да не только по всей улице — в деревне очень много гусей держали. Как я боялась гусей! Это было еще одно испытание — идти по улице, где тут и там можно было нарваться на гусиную семью. Как они шипели, бежали за мной! И, главное, проходим стайкой — никого  не щипают, лишь только меня одну щипали почему-то. Наверное, чувствовали, что я их боялась. Бабушка звала их: «Тега, тега» — и часто говорила: «Пойдем с гусями на речку», а я боялась ужасно.
Еще у нас, когда выводились гусята, гусынь сажали в большие корзины, и корзины ставили под кровать. Кровати были железные, с панцирной сеткой. Только спустишь ноги с кровати, как гусыня обязательно  схватит за ноги. Причем тоже хватала только меня. Помню, как я забиралась на кровать с ногами, поджимая их под себя, словно на острове посреди океана, боясь лишний раз коснуться пола, где в темноте под сеткой ворочались гусыни.
И Даша, и гуси сливались в моем сознании в один большой, неразрешимый узел тревоги. Иногда мне казалось, что Даша смотрит на меня со своей скамейки не просто так, а словно видит во мне ту же беззащитность, которую когда-то, много лет назад, почуяли в ней самой.
Давно уже нет в живых Даши, и дома её нет. На этом месте выстроил дом мой бывший одноклассник. Но, проезжая мимо этого места, я всё равно смотрю в сторону речки: не сидит ли Даша, не смотрит ли? Так же и с гусями. Я боюсь их до сих пор, хоть давно уже сама бабушка. Стоит мне услышать гусей, как я снова та  самая маленькая девочка, которая боится дышать, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания, и которая до сих пор не знает, почему именно ее выбирали мишенью для своих нападок гуси.Это странное чувство — будто ты всю жизнь несешь в себе этот детский испуг, который, как старая, въевшаяся в кожу пыль, не смывается ни временем, ни расстоянием.