Фитнес по-деревенски

Зима в деревне — дело серьёзное. То морозы такие, что хороший хозяин собаку не выгонит, то снегопад пойдёт. Сугробы по пояс, метели дома по самую крышу заметают. Но наших пенсионеров, людей старой закалки, этим не испугать.
Однажды  Иван Петрович, которому стукнуло семьдесят три, решил, что ему срочно нужно «омолодиться». Способ он выбрал радикальный — купание в проруби. Правда, прорубь в деревне была одна, на речке, и до неё через поле идти километр. Но Петрович — мужик упрямый: надел валенки, тулуп на голое тело (чтобы, говорит, быстрее закалиться) и пошёл.
По пути он встретил соседку бабу Зину, которая шла из сельпо.
— Ты куда, Петрович, в такую стужу? — спросила она, поправляя платок.
— В прорубь! Здоровье поправлять! — бодро отрапортовал дед, сверкая глазами.
— Ох, дурак ты старый, — вздохнула Зинаида Ивановна. — Смотри, не примерзни там. А то потом тебя, как сосульку, откапывать будем.
Но Иван Петрович только рукой махнул и побрёл дальше. Через час он вернулся. Весь красный, пар валит, но довольный, как слон, который нашёл апельсин.
Шёл он бодрым шагом и, проходя мимо дома соседки Зины, а она как раз дорожку чистила, прокричал ей:
— Вода — во! — показал дед большой палец. — Только вот незадача: пока я нырял, валенки утопил. Пришлось в одних носках бежать. Зато теперь у меня иммунитет — кремень!
Баба Зина только покачала головой.
Вечером того же дня у Зинаиды Ивановны собрались соседи чайку попить, побеседовать, итоги дня обсудить. Люба, женщина бойкая и с юмором, рассказывала, как её муж Вася решил «помочь» ей по хозяйству:
— Слышу, на чердаке грохот, будто стадо кабанов в футбол играет. Поднимаюсь, а он там снеговую лопату нашел, которую мы еще при царе Горохе покупали, и давай крышу сарая чистить. Да так рьяно, что вместе со снегом и кусок шифера снес, а потом и сам чуть следом не улетел.
Соседи дружно прыснули в чашки. Баба Зина, разливая ароматный чай из пузатого самовара, только усмехнулась: вечно у них всё не слава богу!
— Это что, — вставил слово Егор Прохорович, потирая натруженные руки. — Вот мой внук из города приехал, «умный дом» решил устроить. Поставил датчики какие-то, чтобы свет сам загорался, когда входишь. Вчера ночью пошел я до ветру, а эта техника меня не признала. Свет не включила, зато сирену врубила на всю округу, да еще и сообщение на телефон отправила: «Внимание, вторжение!». Я с перепугу в сугроб сиганул, а внук прибежал с фонариком, глаза сонные, перепуганный. Еле объяснил ему, что это не вор, а дед его, которому просто приспичило.
Все засмеялись, незлобно потрунивая над дедом Егором.
Иван Петрович, сидевший в углу и отогревавший ноги в шерстяных носках, с аппетитом прихлёбывая чай, оживился:
— Это что! А я сегодня в проруби искупался. Валенки только потерял.
— Ты бы лучше, Петрович, не геройствовал, — вставила Зинаида Ивановна. —И тебе б не мешало для профилактики стопочку самогонки принять.
Петрович, допив чай, довольно крякнул и похлопал себя по коленям, обтянутым старыми, но крепкими штанами. Его «иммунитет», судя по всему, работал исправно: несмотря на отсутствие валенок, он даже не чихнул.
— А ведь правду говорят, — задумчиво произнесла баба Зина, глядя на пляшущие языки пламени в печи, — что в нашей деревне скучно не бывает. То один в прорубь сиганет, то другой крышу разберет, то третий с техникой воюет. Мы тут как в сказке живем: каждый день — испытание, зато и жизнь чувствуется. Не то что в городе, где люди друг друга годами не знают, а за стеной только телевизор и слышно.
Все согласно закивали. В деревне зима — это не просто время года, это проверка на прочность, которую они проходили каждый год, с неизменной улыбкой и верой в то, что завтрашний день принесет новую историю, не менее забавную, чем сегодняшняя. И пока в печи трещали дрова, а в самоваре пела вода, никакие морозы были им не страшны..
— А что, — задумчиво произнёс Петрович, глядя в окно, где метель уже начинала завывать свою бесконечную песню, — может, оно и к лучшему? Пока мы вот так, с шутками да прибаутками, чаи вместе гоняем, зима-то и проходит.А если сидеть да на градусник смотреть, так и до весны не дотянешь. А стопарик я приму в субботу после баньки.
За окном ветер с силой ударил в ставни, словно требуя впустить его внутрь, но здесь, среди этих людей, закалённых не только прорубями, но и самой жизнью, было тепло. Они знали: завтра снова придётся чистить снег, снова бороться с печным дымом и снова доказывать этой суровой зиме, что деревня — это не просто точка на карте, а место, где дружно и весело живут люди.
 Петрович поднялся, поправил тулуп и, подмигнув бабе Зине, добавил:
— Завтра, если мороз спадёт, пойду за валенками нырять. Думаю, под водой они сейчас окрепли — закалились!
Все рассмеялись, и этот смех, казалось, был единственным оружием, способным пробить любую толщу льда и согреть даже в  самый лютый февральский вечер.
Прошло три дня. И вот — свершилось то, чего все боялись. Дед Петрович заболел.
Сначала он бодрился. Ходил по дому в одних носках, пил чай с лимоном и рассказывал, что «лёгкий насморк — это очищение организма». Но к вечеру третьего дня его скрутило так, что он не смог встать с кровати. Температура подскочила, нос покраснел, а голос стал таким, будто он неделю гвозди глотал.
Зинаида, узнав об этом, всплеснула руками:
— Я же говорила! Говорила! «Не примерзни» — а он... Ну всё, теперь лечить будем.
 Петрович лежал , укутанный в три одеяла и тулуп, и тихо постанывал:
— Ох, дурак я старый... Ну зачем я полез в эту прорубь? Сидел бы дома.Нет, мне надо было геройствовать...
Баба Зина строго сказала:
— Молчи, герой. Сейчас я тебе чаю с малиной дам, потом водкой натру, а пока отвар попей.
Она протянула ему кружку с дымящимся отваром. Петрович понюхал и поморщился:
— Это что? Полынь?
— Это калина с мёдом и имбирём. Пей, не спорь. Или хочешь, чтобы я тебе горчичники ставила? У меня прошлогодние остались, ядрёные.
Петрович, услышав про горчичники, послушно выпил всё до дна. Потом Зина принялась  растирать его самогонкой. Пахло в избе так, что даже Барбос, прибежавший с улицы, чихнул и ушёл обратно в сени.
— Ну что, полегчало?
— Легче... — прохрипел Петрович. — Только теперь я ещё и пьяный. Зачем столько лить?
— Для иммунитета, — засмеялась Зина. — Внутрь нельзя, снаружи можно. Завтра ты у нас как огурчик будешь с девятой грядки.
Петрович, окончательно придавленный тяжестью одеял и хмельным духом, закрыл глаза. В избе стало тихо, лишь дрова в печи потрескивали, словно перешёптывались о чём-то своём, зимнем. Зинаида, не теряя времени, принялась хлопотать по хозяйству: то заслонку поправит, то кота согнать попытается, чтобы не мешал больному «выпариваться».
— Ты спи, — негромко скомандовала она, накидывая на плечи старую шаль. — Сон — он лучше всяких таблеток. А я пойду, проверю, не замело ли крыльцо. А то завтра тебе ещё за валенками «нырять», — она лукаво прищурилась, но тут же осеклась, увидев, как Петрович слабо махнул рукой в сторону окна.
— Какие валенки, Зин... — пробормотал он, проваливаясь в тяжёлую, липкую дремоту. — Мне бы до весны дожить, а там я, может, и на лыжи встану. Если, конечно, они не решат в сугробе зазимовать.
Зинаида вышла в сени, и в избу ворвался короткий, колючий вздох морозного воздуха. Она плотно прикрыла дверь, оставив Петровича в полумраке, где только оранжевые отсветы от печи плясали на бревенчатых стенах. Старик лежал, слушая, как за окном воет ветер, пытаясь прорваться сквозь щели в рамах. Раньше этот звук казался ему вызовом, приглашением к очередной авантюре, а теперь — лишь напоминанием о том, что годы берут своё, и даже самый крепкий лёд рано или поздно подтачивает вода.
Однако, несмотря на ломоту в костях и горечь калины во рту, на душе у Петровича было удивительно спокойно. Он чувствовал, как тепло, разлитое Зинаидой по его телу, медленно вытесняет холод, принесённый с той злополучной проруби. Он представил, как завтра утром он снова увидит Зину — с её вечно недовольным, но таким родным взглядом, с её банками, склянками и неизменным желанием поставить его на ноги во что бы то ни стало.
«А ведь и правда, — подумал он, засыпая, — не в валенках дело. И не в проруби. Просто вдвоём-то оно как-то сподручнее и хворать, и жить».