Февральский ветер

Зимний вечер в деревне наступает неожиданно, как будто кто-то осторожно опускает на землю тяжёлое бархатное одеяло. В домах одно за другим загораются окна: сначала робко, по одному, потом всё смелее. В каждом доме свой уклад и правила. Деревенские спать ложатся рано, потому что им вставать чуть свет. И вечер плавно перетекает в ночь.
Деревня потихоньку засыпает. Свет в окнах гаснет один за другим, только в крайнем доме, где живёт Вероника, ещё горит лампа — девушка читает или записывает в дневник свои мысли и мечты. Только дневнику она может доверить все свои тайны.
Всю свою жизнь Вероника прожила в деревне. Вернее, в младенческом возрасте жила она в городе, но этого девушка совсем не помнит. Знает только по рассказам бабушки, с которой живёт. Бабуля строгая, ворчливая, но добрая. Любит рассказывать о своей жизни, о том, как на старости лет осталась одна с внучкой. Вероника уже все истории знает наизусть, но бабушку не перебивает. Как всегда, начинает баба Зоя издалека:
— Вероника, давай учись вязать, я ж не вечная. Кто потом тебе покажет и научит? Вот матерь твоя такая же настырная была, и что теперь? Подкинула мне тебя, а я мучайся теперь. Знаешь, сколь я за свою жизнь пережила, переплакала? Озеро слёз выплакала, такая судьба мне досталась.
Вышла замуж в двадцать два, а мужик старше меня на семь годов был. Не любила я его, и он меня не любил. Ему отец приказал жениться, он и выбрал меня — первую попавшуюся. А я, дурёха, боялась в девках остаться, вот и пошла за него. Как думала: все подружки замужем, кто и родили уже, а я одна, как обсевок. Пойду за Петра — стерпится-слюбится. А вышла замуж и взвыла. Петро оказался любителем к рюмочке приложиться, а по пьяни лупил меня смертным боем. Оттого и родить я долго не могла, всё скидывала. А потом родила Викушку, мамку твою. Петя немного поспокойнее стал, Вику баловал, любил её. А она росла своевольной, настойчивой. Если чего вздумает — вынь да положь ей. Мы и старались с отцом. Платье не платье, кофточки всякие модные в городе покупали, сапожки, шубку. Что доченька запросит, то и исполняли. Вот из-за своей слепой любви и проворонили девку. Не заметили, как заневестилась она да в шестнадцать лет пузо нагуляла. Поначалу-то скрывала, а мне и невдомёк, а когда заметили — пузо-то уже на нос лезло. Ох, как отец орал, отхлестал её хворостиной. И мне попало, так меня избил, что неделю еле ползала, вся синяя была. Сказал, как отрезал: «Как нагуляла, так пусть и проблему сама решает. Мне здесь нагульного не надо. В подоле принесла, опозорила на весь белый свет».
Что делать? Поехали мы в город с Викой к сестре моей старшей, Зине. Упросила оставить дочку у себя до родов, а как родит — ребёнка пусть в роддоме оставит, а сама домой едет. Так и порешили.
Но получилось по-другому. К Зине дочка приехала, тоже должна была вот-вот родить. Начала она совестить мать и Вику, что ребёнка бросить хотят. Ну и уговорила Викторию не отказываться от дитя. Родила Вика девочку, тебя, стало быть. А через неделю и Тамарка, Зинина, родила мальчонку. У Викушки молока не было, так Тома обоих кормила. А у Вики материнских чувств к тебе не было, поэтому собрала она свои пожитки и уехала. Мы тут думаем, что она у Зины живёт, в себя приходит после родов. А её и след простыл. А через три месяца приезжает Зинаида и привозит младенца нам.
— Берите, — говорит, — своё сокровище. Я не в силах её растить, а Тамарочка уехала, муж забрал домой.
Оставила тебя и уехала. Дед давай опять шуметь, гонит меня вместе с дитём на улицу. А на улице метель, конец февраля стоял. Плачу я, и ты как начала орать — успокоить тебя никак не могу. Дрогнуло сердце у Пети, разрешил оставить малышку. Так и стала ты у нас жить. Мне в ту пору пятьдесят два года было, ещё не на пенсии. Дояркой работала на ферме, дед слесарил в МТСе. Ой, мучились: тебя не с кем оставить, и с собой брала, и соседок просила посидеть. А от мамки твоей так вестей и не было. Сгинула, как в воду канула. Появилась она, когда тебе уж пятый годок шёл. Привезла документы — отказ от прав на дочь. Ночью, пока мы спали, собрала все деньги, что нашла, вещей прихватила, золотое кольцо моё и серьги, оставила записку: «Прощайте, не ищите меня, живите сами, как знаете, а я уезжаю за лучшей жизнью далеко и навсегда».
Вот тогда-то у деда инсульт и случился. Пять лет лежал, я ухаживала за ним, пока не помер. Вот и остались мы с тобой одни. Ты смотри, Никуша, береги себя, в подоле не принеси, как мать твоя непутёвая. Блюди себя и жди любви. Без любви замуж не ходи, ничего хорошего не будет.
И Вероника ждала её, свою большую и чистую любовь. А её всё не было и не было. Вот уже и двадцать пять стукнуло, а замуж никто так и не позвал. Да и кому было звать? В деревне молодёжи — раз, два и обчёлся, а в город Вероника не ездила. Всё бабушку бросить боялась, так и учиться никуда не поехала. Школу закончила — и всё на этом. Устроилась на почту и работает себе, счастья ждёт.
А любви хотелось, счастья женского, детей. Только никому про свои мечты девушка не рассказывала. Дневник — лучшая подружка, в него все свои печали и тревоги писала, мечты описывала и надеялась на чудо. А потом случилось не чудо, но неожиданность такая. Письмо пришло от Виктории. Писала, что живёт она плохо, сильно болеет, и просила приехать, помочь деньгами и так, по дому.
В письме не было ни раскаяния, ни просьбы о прощении, только требование помощи. Как будто Вероника и баба Зоя были виновны в бедах Виктории.
Бабушка, прочитав письмо, тяжело вздохнула, а потом тихо сказала:
— Не езди, Никуша. Змею пригреешь — она тебя снова ужалит.
— Она моя мама, а тебе дочка. Тебе совсем не жаль её?
— Жалко, дитя, всё же родное. Но она нас пожалела? Она за двадцать с лишним лет прислала хоть копейку? Вспомнила о тебе или про мать свою вспомнила? Мы ей не нужны были, вычеркнула из жизни, а сейчас хвост прижало и про нас вспомнила. Денег ей надо. Я б дала ей денег, если б она на них совесть смогла себе купить. Впрочем, дело твоё. Хочешь — езжай, мать всё-таки.
— Бабуля, я съезжу, посмотрю. Может, сюда её привезу, если всё так плохо.
Уехала Вероника, и будто время остановилось. У Зои Никитичны всё из рук валилось, ничего делать не могла. Часами сидела и смотрела в окно на дорогу, засыпанную снегом. Ждала внучку, а та всё не ехала.
Две недели тянулись будто два года. Наконец Вероника приехала. Грустная, уставшая, но с каким-то удивительным, необычным блеском в глазах. Рассказала бабуле, что нашла мать в местном бомжатнике, притоне для алкашей. Пьяную, полураздетую, простуженную. С большим трудом смогла определить Викторию в больницу, а сама навела маломальский порядок в её комнатке в коммуналке. Отмыла всё, перестирала, купила продуктов, наготовила ей всего. В больницу ходила, навещала. Позвала мать жить в деревню, та расхохоталась в ответ:
— Коровам хвосты крутить? Нет уж. Мне и здесь неплохо. А ты обязана мне алименты платить, я не работаю, а жить на что-то надо. Ты должна быть мне благодарна по гроб жизни, что я не сделала аборт, а потом что не оставила тебя в роддоме.
— Спасибо большое, — сказала я ей и поехала назад домой, — зря я, бабуля, ездила: не нужны мы ей, деньги нужны, а мы — нет.
— Говорила я тебе, да разве ты послушаешь. А что-то ты, девка, вроде как изменилась. Глазки блестят, уж не влюбилась ли, часом?
— В кого влюбляться-то?! Нет, бабушка, тебе показалось.
Не раскрыла баб Зое Вероника свою тайну. Только дневнику доверила, что случился у неё в городе кратковременный, но такой яркий роман, о котором она могла только мечтать. Плохо, что отношения закончились, не успев как следует начаться. Вероника уехала и адрес не оставила, потому что мужчина не свободен был, а на чужом счастье своё не построишь.
Зима в этот год выдалась затяжная, с колючими метелями, обильными снегопадоми, которые заметали следы, словно пытаясь стереть из памяти Вероники всё, что произошло в городе. Деревенская жизнь вошла в привычную колею, но внутри девушки что-то изменилось. Она, не веря в своё счастье, прислушивалась к себе, чувствуя радость от того, что скоро жизнь её круто поменяется.
Весна пришла внезапно, с шумными ручьями, звонкой капелью и криками грачей. Вероника уже теперь знала наверняка, что через несколько месяцев она станет самой счастливой. Бабушка начала что-то подозревать, придирчиво осматривая внучку.
— Ника, ну-ка отвечай, ты часом не беременная? Смотрю на тебя, и сомнения меня гложут. Давай, признавайся! Каким таким ветром живот тебе надуло?
— Февральским, бабуля! Ты скоро прабабушкой будешь. И я от своего ребёночка ни за что не откажусь. Я его очень сильно жду и уже люблю.
— Да когда ж ты успела, егоза? Кто отец-то хоть?
— Февральский ветер! Не спрашивай меня, бабушка, всё равно я тебе не скажу. Я очень люблю мужчину, от которого жду дитя, но вместе мы быть не можем. Значит, судьба моя — быть матерью-одиночкой.
— Ох, ты моя кровиночка горемычная, не такую судьбу я тебе хотела, но как вышло, значит, так Богу было угодно.
Пролетело жаркое лето, наступила осень с нудными дождями и ночными заморозками. Тянулись скучные вечера. В один из таких вечеров в дверь постучали. Стук был негромким, но настойчивым. Вероника вздрогнула, почувствовав, как внутри шевельнулся ребёнок, словно откликаясь на нежданный звук. Баба Зоя, кряхтя, поднялась с дивана, поправляя на ходу платок.
На пороге стоял мужчина. Он молчал, словно не зная, как начать разговор. Баба Зоя, кажется, догадалась, кто это, и, обернувшись, сказала Веронике:
— Никушка, похоже, нашёл тебя твой «февральский ветер».
Вероника тяжело поднялась, живот тянуло, срок рожать подходил. Она подошла к двери и увидела его.
— Как ты меня нашёл?
— Нашёл вот! Я приехал к тебе и больше никогда тебя не оставлю, потому что люблю больше жизни.