Асаф и Аслан

В древние времена и минувшие века и столетия был  в стране Анатолии  царь, повелитель войск, стражи, челяди и слуг.
И было у него два сына один взрослый, другой юный, и оба были витязи храбрецы, но старший превосходил младшего доблестью.
 И он воцарился в своей стране и справедливо управлял подданными, и жители его земель и царства полюбили его, и было имя ему царь Асаф - заботливый хозяин;; а младшего его брата звали царь Аслан - бесстрашный, и он царствовал в  в городе портовом.
Оба они пребывали в своих землях, и каждый себя в царстве был справедливым судьей своих подданных в течение двадцати лет и жили в полнейшем довольстве и радости. Так продолжалось до тех пор, пока старший царь не пожелал видеть своего младшего брата и не повелел своему везирю поехать и привезти его. Везирь исполнил его приказание и отправился, и ехал до тех пор, пока благополучно не прибыл в портовый город. Он вошел к Аслану, передал ему привет и сообщил, что брат его по нем стосковался и желает, чтобы он его посетил; и Аслан отвечал согласием и снарядился в путь. Он велел вынести свои шатры, снарядить верблюдов, мулов, слуг и телохранителей и поставил своего везиря правителем в стране, а сам направился в земли своего брага. Но когда настала полночь, он вспомнил об одной вещи, которую забыл во дворце, и вернулся и, войдя во дворец, увидел, что жена его лежит в постели, обнявшись с черным рабом из числа его рабов.
И когда Аслан увидел такое, все почернело перед глазами его, и он сказал себе: «Если это случилось, когда я еще не оставил города, то каково же будет поведение этой проклятой, если я надолго отлучусь к брату!»
И он вытащил меч и ударил обоих и убил их в постели . Зло  поселилось в его мыслях и приказал он  всех  девиц своего гарема утопить в море.   А учитель ему сказал -  Мало иметь ум, нужен ещё подходящий момент. Мало иметь хорошую мотыгу, нужен ещё свой сезон. Не торопи ни то, ни другое: поле не пашут зимой, сколько бы сил в тебе ни было. Принимать решение в  злости — это не разумно. Аслан – послушал учителя и отменил указ.
А потом, в тот же час и минуту, вернулся и приказал отъезжать — и ехал, пока не достиг города своего брата.  Учитель одобрил его мысли - «Спокойный и основательный человек учится прочно, а дёрганый хватает и тут же теряет».

А приблизившись к городу, он послал к брату гонцов с вестью о своем прибытии, и Асаф вышел к нему навстречу и приветствовал его, до крайности обрадованный. Он украсил в честь брата город и сидел с ним, разговаривая и веселясь, но царь Аслан вспомнил, что было с его женой, и почувствовал великую грусть, и лицо его стало желтым, а тело ослабло. И когда брат увидел его в таком состоянии, он подумал, что причиной тому разлука со страною и царством, и оставил его так, не расспрашивая ни о чем.
Но потом, в какой то день, он сказал ему: «О брат мой, я вижу, что твое тело ослабло, и лицо твое пожелтело». А Аслан отвечал ему: «Брат мой, внутри меня язва», — и не рассказал, что испытал от жены. «Я хочу, — сказал тогда Аслан, — чтобы ты поехал со мной на охоту и ловлю: может быть, твое сердце развеселится». Но Аслан отказался от этою, и брат поехал на охоту один.
В царском дворце были окна, выходившие в сад, и Аслан посмотрел и вдруг видит: двери дворца открываются, и оттуда выходят двадцать невольниц и двадцать рабов, а жена его брата идет среди них, выделяясь редкостной красотой и прелестью. Они подошли к фонтану, и сняли одежды, и сели вместе с рабами, и вдруг жена царя крикнула: «О Масуд!» И черный раб подошел к ней и обнял ее, и она его также. Он лег с нею, и другие рабы сделали то же, и они целовались и обнимались, ласкались и забавлялись, пока день не повернул на закат. И когда брат царя увидел это, он сказал себе: «Клянусь Аллахом, моя беда легче, чем это бедствие!» — и его ревность и грусть рассеялись. «Это больше того, что случилось со мною!» — воскликнул он и перестал отказываться от питья и пищи. А потом брат его возвратился с охоты, и они приветствовали друг друга, и царь Асаф посмотрел на своего брата, царя Аслана, и увидел, что прежние краски вернулись к нему и лицо его зарумянилось и что ест он не переводя духа, хотя раньше ел мало. Тогда брат его, старший царь, сказал Аслан: «О брат мой, я видел тебя с пожелтевшим лицом, а теперь румянец к тебе возвратился. Расскажи же мне, что с тобою». — «Что до перемены моего вида, то о ней я тебе расскажу, но избавь меня от рассказа о том, почему ко мне вернулся румянец», — отвечал Аслан. И Асаф сказал: «Расскажи сначала, отчего ты изменился видом и ослаб, а я послушаю».
«Знай, о брат мой, — заговорил Аслан, — что, когда ты прислал ко мне везиря с требованием явиться к тебе, я снарядился и уже вышел за город, но потом вспомнил, что во дворце осталась жемчужина, которую я хотел тебе дать. Я возвратился во дворец и нашел мою жену с черным рабом, спавшим в моей постели, и убил их и приехал к тебе, размышляя об этом. Вот причина перемены моего вида и моей слабости; что же до того, как ко мне вернулся румянец, — позволь мне не говорить тебе об этом».
Но, услышав слова своего брата, Асаф воскликнул: «Заклинаю тебя Аллахом, расскажи мне, почему возвратился к тебе румянец!» И Аслан рассказал ему обо всем, что видел. Тогда Шахрияр сказал брату своему Аслан у: «Хочу увидеть это своими глазами!» И Аслан посоветовал: «Сделай вид, что едешь на охоту и ловлю, а сам спрячься у меня, тогда увидишь это и убедишься воочию».
Царь тотчас же велел кликнуть клич о выезде, и войска с палатками выступили за город, и царь тоже вышел; но потом он сел в палатке и сказал своим слугам: «Пусть не входит ко мне никто!» После этого он изменил обличье и украдкой прошел во дворец, где был его брат, и посидел некоторое время у окошка, которое выходило в сад, — и вдруг невольницы и их госпожа вошли туда вместе с рабами и поступали так, как рассказывал Асаф, до призыва к послеполуденной молитве. Когда царь Асаф увидел это, ум улетел у него из головы, и он сказал своему брату Аслану: «Вставай, уйдем тотчас же, не нужно нам царской власти, пока не увидим кого-нибудь, с кем случилось то же, что с нами! А иначе — смерть для нас лучше, чем жизнь!»
Они вышли через потайную дверь и странствовали дни и ночи, пока не подошли к дереву, росшему посреди лужайки, где протекал ручей возле соленого моря. Они напились из этого ручья и сели отдыхать. И когда прошел час дневного времени, море вдруг заволновалось, и из него поднялся черный столб, возвысившийся до неба, и направился к их лужайке. Увидев это, оба брата испугались и взобрались на верхушку дерева (а оно было высокое) и стали ждать, что будет дальше. И вдруг видят: перед ними джинн высокого роста, с большой головой и широкой грудью, а на голове у него сундук. Он вышел на сушу и подошел к дереву, на котором были братья, и, севши под ним, отпер сундук, и вынул из него ларец, и открыл его, и оттуда вышла молодая женщина с стройным станом, сияющая подобно светлому солнцу, как это сказал, и отлично сказал, поэт Атьгия:


В ночи незримой жизнь искрой рождается,
И мрак пустой в эфир преображается.
Засияла во тьме она — день блистает,
Мир от сна в чистоте своей прорастает.
Будто робкий луч в преддверии рассвета,
Наполнила она пространства светом.
Засияла во тьме она — день блистает,
Душа теплом лучистым снова расцветает.
 Вспыхнула в бездне,
Радость из тени явилась.
Засияла во тьме она — снова день блистает веселится,
В сердце тревога холодная тает.
 Чернота расступилась под властью огня,
Смерть отступает, погибель гоня.
Засияла во тьме она — день блистает,
Но пепел времён пустоту обнажает.



Джинн— взглянул на эту женщину и сказал:
«О владычица благородных, о ты, кою я похитил в ночь свадьбы, я хочу немного поспать!» — и он положил голову на колени женщины и заснул; она же подняла голову и увидела обоих царей, сидевших на дереве. Тогда она сняла голову джинна со своих колен и положила ее на землю и, вставши под дерево, сказала братьям знаками: «Слезайте, не бойтесь ифрита».
И они ответили ей: «Заклинаем тебя Аллахом, избавь нас от этого».
Но женщина сказала: «Если не спуститесь, я разбужу ифрита, и он умертвит вас злой смертью».
И они испугались и спустились к женщине, а она легла перед ними и сказала: «Вонзите, да покрепче, или я разбужу ифрита». От страха царь Аслан  сказал своему брату, царю Асафу: «О брат мой, сделай то, что она велела тебе!» Но Шахземан ответил: «Не сделаю! Сделай ты раньше меня!» И они принялись знаками подзадоривать друг друга, но женщина воскликнула: «Что это? Я вижу, вы перемигиваетесь! Если вы не подойдете и не сделаете этого, я разбужу ифрита!» И из страха перед джинном оба брата исполнили приказание, а когда они кончили, она сказала: «Очнитесь!» — и, вынув из-за пазухи кошель, извлекла оттуда ожерелье из пятисот семидесяти перстней. «Знаете ли вы, что это За перстни?» — спросила она; и братья ответили: «Не Знаем!» Тогда женщина сказала: «Владельцы всех этих перстней имели со мной дело на рогах этого ифрита. Дайте же мне и вы тоже по перстню». И братья дали женщине два перстня со своих рук, а она сказала: «Этот ифрит меня похитил в ночь моей свадьбы и положил меня в ларец, а ларец — в сундук. Он навесил на сундук семь блестящих замков и опустил меня на дно ревущего моря, где бьются волны, но не знал он, что если женщина чего нибудь захочет, то ее не одолеет никто, как оказал один из поэтов:

Не будь доверчив к женщинам, мой брат,
Они — как вешний сад, чей цвет коварен.
Не верь обетам их, не жди наград,
Лишь тот спокоен, кто неженат.
Их клятвы — звон звенящего ручья,
Что высохнет с летним солнцепеком.
Пусть жизнь течет, как вольная ничья,
Храни покой, не плачь по злым урокам.
Не будь доверчив к женщинам, мой брат,
Здесь каждый сладкий взгляд — ловушка иль подвох.
Не верь обетам их и клятвенный наряд —
Лишь мишура, судьбою перебитая.
Они поют красиво, стелют мягко в ночь,
А чуть беда — и след простыл, как не было.
Гони такие мысли сразу прочь,
Пока душа в петлю любви не вверглась.
Не будь доверчив к женщинам, мой брат,
Пусть их глаза лукавством не ослепят.
Не верь обетам их, что слаще всех наград,
Они лишь призраки, что в памяти хрипят.
Клялись в любви, клялись хранить огонь,
Но ветер перемен погасит пламя свеч.
Лишь сердце затаи, сожми ладонь  в кулак-,
От этих самых нежных, горьких встреч.
Не будь доверчив к женщинам, мой брат,
Они плетут интриг замысловатый ряд.
Не верь обетам их, словам и клятвам их —
Они верны лишь тем, кто сказочно богат!
Слова текут как мед, сияет взор лучистый,
Но только скрыт капкан под этой красотой.
Будь осмотрителен, и нрав имей скалистый,
Чтоб не остаться в жизни с пустотой.


 

Услышав от нее такие слова, оба царя до крайности удивлялись и сказали один другому: «Вот ифрит, и с ним случилось худшее, чем с нами! Подобного не бывало еще ни с кем!»
И они тотчас ушли от нее и вернулись в город царя Аслана, и он вошел во дворец и отрубил голову своей жене, и рабам, и невольницам.
И царь Аслан еженощно стал брать невинную девушку я овладевал ею, а потом убивал ее, и так продолжалось в течение трех лет.
И люди возопили и бежали со своими дочерьми, и в городе не осталось ни одной девушки, пригодной для брачной жизни.
И вот потом царь приказал своему везирю привести ему, по обычаю, девушку, и везирь вышел и стал искать, по не нашел девушки и отправился в свое жилище, угнетенный и подавленный, боясь для себя зла от царя.

Пепел осел на гранитные плиты,
Мир равнодушно затянут в петлю.
В Бога не верим, стыд позабыли,
Души, как двери, вход в них закрыт.

Только снаружи — ржавые петли,
Внутрь никого, даже если ослеп.
Гордость слепая ведет нас в сегодня,
Разум светом логики ласково омыт.

Храмы  пустеют, где искра чуть тлеет,
И тишина меж нами живет.
Крепкие ставни, держит  засовы
Души, как камни, безжалостно жестки.
 
Суть их пуста и гремит  в них хаос..
На ночь спускаем, мы  бешеных псов-
И засыпаем  мгновенно  без снов.

Гром прогремит, а мы посмеемся,
В диком танце снова бьемся.
В Бога не верим, Стыд позабыт,
Души, как двери Вход в них закрыт.
Заколотили досками все щели,
Нам наплевать на то, что хотели!

Вечерний мрак по обоям скользит,
Осколок  от веры где-то лежит.
В Бога не верим, стыд позабыт,
Души, как двери,   вход в них закрыт.
Ключ потеряли в слякоти дней,
Чтобы не стало от боли - больней.

Холод пустых слов, нету надежды, нет нужных слов.
В Бога не верим,  стыд позабыт,
Души, как двери,  вход в них закрыт.
Мир потерялся  в потоке машин.