Излияние

Есть достоверность, которую нельзя отринуть: самый факт того, что есть — хоть что-нибудь, хоть пылинка, хоть вздрогнувший луч. Пропасть разверзается меж бытием и ничто, и через эту пропасть слабенький помост рассудка. Вещь есть — вот единственное чудо, перед которым меркнут все прочие. Мир стоит на этом упрямом «есть», как на алмазном остриё, и всё философствование человека — лишь изумлённое обхождение вокруг этого острия, попытка понять, отчего же оно держит.
Было время — если можно так говорить о том, что предшествует времени, — когда Полнота покоилась в себе самой, замкнутая и неисчерпаемая, как сжатый кулак вечности. Она была Абсолютом — то есть свободным от всякой связи, от всякого «с чем-то», от всякого отношения. Она была Бесконечностью — то есть без края, без предела, без того берега, где бы кончилась её природа. И она была Совершенством — то есть полнотой всех качеств, всех возможностей, всех ликов, которые только могли бы явиться. Троица эта — Абсолют, Бесконечное, Совершенное — не три божества, но три лица одного сокровища.
И вот — сокровище возжелало быть познанным. Здесь загадка, которую не разрешить холодным умом: почему Полнота возжелала излиться? Не было нужды, не было недостатка, не было тоски — и всё же случилось то, что именуют творением. Скорее это было переполнение: Бесконечность, будучи природой Абсолюта, понесла его вовне, как ветер несёт пыльцу, как солнце несёт свет. Лучистость — вот имя этому движению. Божество излучилось в мир, подобно тому как свет от огня излучается в пространство, хотя сам огонь остаётся в своём очаге.
Так произошло то, что называют миром: проекция на пустоту. Но пустота эта — не место, не вместилище, уготованное заранее. Пустота родилась вместе с проекцией, как тень рождается вместе со светом. И вот — пространство развернулось, подобно ковру, раскатываемому перед владыкой; время потекло, подобно реке, вытекшей из того же истока. Но исток остался нетронутым, ибо из Абсолюта ничего нельзя отнять: он проецирует, оставаясь в себе, он изливается, оставаясь Полнотой.
Три луча пронзили несуществование, и появились формы. Свет дробился, переливался, кристаллизовался в вещах. Каждая вещь — это луч, остановленный на мгновение, схваченный в узел формы, словно нота, застывшая в воздухе. И каждая вещь свидетельствует о своём архетипе — о том лике Совершенства, который она отображает. Так дерево свидетельствует о вертикальном восхождении, так вода — о текучей податливости, так камень — о застывшей воле. Мир — это книга знамений, где каждая буква — вещь, а смысл — Бог.
Но тут начинается драма. Ибо проекция на пустоту, самим фактом удаления от Истока, рождает зло. Зло — это не сущность, не вещество, не тёмная сила, равная силе света. Зло — это лишение, отсутствие, тень, которая падает на вещи по мере их удаления от Средоточия. Чем дальше от огня, тем холоднее; чем дальше от Полноты, тем больше нехватка. Эта нехватка и есть источник страдания, источник голода, источник всех искажений. Мир, отброшенный на периферию, сохнет от собственной неполноты, как ветвь, отрубленная от ствола.
И всё же — излучение было необходимо. Ибо Бесконечность требовала проявления. Скрытое сокровище требовало взгляда, который бы его узрел. Любовь — а Божество есть любовь, как огонь есть жар — требовала Другого, к которому могла бы излиться. Творение — это жертвенный акт любви, самоотдача Полноты ради того, чтобы возникло сознание, способное познать её.
Но история не завершается излиянием. Есть и обратное движение — возвращение. Центробежная сила породила мир; центростремительная сила втягивает его обратно. Формы, рассыпанные по поверхности бытия, томятся по своему Истоку. Они помнят — смутно, как помнит младенец лоно матери, — о том Единстве, из которого вышли. Эта память и есть тоска, которая пронизывает всё сущее: тоска звезды по первозвёздному лону, тоска человека по утраченной родине, тоска всякой формы по своей бесформенной основе.
Возвращение — апокатастасис, как именуют его тайные книги — есть втягивание всех форм и акциденций обратно в Сущность. Но это не конец, не уничтожение; это возвращение домой. Круг замыкается, река впадает обратно в океан, из которого вытекла. И океан остаётся тем же океаном, ибо к Полноте нельзя ничего прибавить. Но свершается нечто: сокровище познано, любовь излилась и вернулась к себе, обогащённая актом излияния.
Человек стоит в средоточии этой драмы. Он — сознание, ради которого всё затеяно. Он — глаз, которым Божество смотрит на само себя. Он — зеркало, в котором Абсолют видит свои собственные лики. Но человек забывает об этом, и в этом забвении его мука. Он мечется по поверхности мира, жадный до форм, алчущий удовольствий, гонящийся за тенями, — и всё это потому, что он забыл о своей природе. Он ищет на периферии то, что может быть найдено только в Центре.
Путь духовный — это возвращение к достоверности. Не к отвлечённому знанию, не к холодной теореме, но к живому убеждению, которое проникает в сердце и преображает всё существо. Достоверность в том, что Бог — единственная Реальность, а всё остальное — лишь Его отблеск, Его игра, Его сон. Достоверность в том, что «нет ничего, кроме Него», что всё, что кажется отдельным, на самом деле — волна того же океана.
И когда эта достоверность укореняется в человеке, рождается безмятежность. Безмятежность — это не холодное равнодушие, не притуплённость чувств. Это радость узнавания, экстаз обретения. Это покой того, кто нашёл Исток. Мир больше не пугает, ибо за всеми ликами мира видится Единый Лик. Смерть больше не страшит, ибо смерть — лишь переход, лишь одна из метаморфоз вечной игры. Человек возвращается в лоно Полноты, из которого никогда, по сути, и не выходил.
Звёзды над головой — это тоже свидетельства. Они горят, удалённые на немыслимые расстояния, и всё же их свет доходит до глаза. Свет идёт столетиями, пересекает пустоту, чтобы коснуться сетчатки человеческого ока. Это путь самого Божества: излиться на край мира, чтобы вернуться в сердце созерцателя. Смотрящий на звезду и сама звезда — одно; человек и Бог — одно; всё сущее — одно сокровище, раскрывающее себя самому себе.
Есть миры за мирами, планеты за планетами, сферы за сферами — но всё это одна и та же Лучистость, разыгрывающая бесконечные вариации на ту же тему. Бесконечность требует этого: чтобы всё возможное было реализовано, чтобы всякий лик Совершенства получил своё явление. И потому нет конца творению, нет конца возвращению, нет конца этому дыханию — выдоху и вдоху — которым Божество творит и растворяет миры.
Но для сердца, которое прозрело, всё уже свершилось. Круг замкнулся в одной точке, в одном мгновении. Достоверность и безмятежность — вот два крыла, на которых душа возносится над временем. Она видит: всё есть здесь и сейчас, всё есть Он, всё есть Благо. И нет более ни вопросов, ни томления. Только свет, изливающийся из своего Истока, и возвращающийся к себе самому, вечно новый и вечно тот же.