Про мальчика Ника и его мечту

Музыкальная сказка-быль 

«Николаю Киму — с глубокой благодарностью  за неоценимую помощь в создании и творческое участие в подробном описание сцен. За то, что его музыка стала той самой мелодией, которая согревает наши души  даже в самую долгую суровую северную зиму. Спасибо за свет, который Вы дарите сердцам, и за вдохновение, из которого рождаются сказки, способные вести сквозь холод к свету. Пусть эта история будет маленьким эхом Ваших волшебных песен».



Давным-давно, а может быть, и не так уж давно, на самом краю света, там, где тундра подходит к домам вплотную и смотрит в окна по ночам, лежал город Инта. Город, вышедший из сказки, хотя сам он об этом ещё не знал.

Зима в Инте не приходила в гости, она тут хозяйничала, как строгая, но справедливая владычица, которая знала: красота её сурова, но без суровости она не была бы красотой. С ноября по март город утопал в снегу, и деревья стояли словно в белых шубах, покрытых изморозью, а в редкие солнечные дни каждая веточка, каждая иголочка вспыхивала так, что воздух звенел, будто кто-то тронул кристалл, и кристалл запел. Хрустальные деревья, так назовут их потом, и это будет точно, потому что ничто другое не подходило: не стеклянные, не ледяные, а именно хрустальные, с глубоким, чистым, холодным блеском, от которого глазам больно, а оторваться нельзя.

Декабрь был самый тёмный месяц. Солнце едва поднималось над горизонтом, робко, на цыпочках, будто боялось потревожить хозяйку, и тут же уходило на покой. Вместо дня стояли долгие сумерки, светло ровно настолько, чтобы различить силуэты домов, водонапорную башню на фоне тундры, одинокую и важную, как часовой, охраняющий город от метелей, и деревянные домики с нарядными орнаментами на фасадах, резными наличниками, вывезёнными когда-то с большой земли, а теперь ставшими частью севера, как олени и метели. Город будто замирал в этих сумерках, и только редкие огоньки окон, тёплые, жёлтые, живые, напоминали, что внутри домов кипит жизнь: кто-то варит щи на плите, кто-то делает уроки, кто-то слушает радио, где диктор говорит про урожай и пятилетку. От всего этого поднимался пар, который оседал на стёклах и замерзал причудливыми узорами, и каждый узор был как маленькая сказка, рассказанная морозом тому, кто не успел или не захотел выйти на улицу.

А по ночам небо оживало. Северное сияние, зелёные, синие, фиолетовые всполохи, вспыхивало в темноте, переливалось, дрожало, как занавес на сквозняке. Кто-то к нему привык, а кто-то каждый раз замирал, задрав голову, и стоял так, пока шея не начинала болеть, и всё равно не мог оторваться, потому что нет на земле зрелища прекраснее и печальнее, чем небо, которое горит.

Но была в этой красоте и суровость. Мороз в тех краях был такой, что воздух звенел, как стекло, а каждая искорка снега вспыхивала так ярко, что больно было смотреть. Ветер дул часто, злой, юго-западный, пронизывающий, и из-за него мороз ощущался вдвое острее. Люди кутались в ватники, натягивали валенки с галошами, прятали лица в воротники и говорили покороче, чтобы мороз не успел схватить слова и превратить в льдинки. А вокруг города, сколько ни гляди, стояли терриконы, чёрные, угольные горы, насыпанные людьми, но похожие на древние холмы. Зимой они белели сверху, а снизу оставались чёрными, и казалось, что это спящие великаны, которых занесло снегом, но они дышат угольной пылью, паром, тяжёлым шахтёрским трудом.

В этом городе жил мальчик по имени Ник. Он родился далеко, в Москве, где зима тоже бывает, но она другая: мягче, короче, и небо над ней ниже и теплее. Родного отца, Кима, не стало рано — он умер в пятьдесят девятом году, когда Ник был совсем маленьким. А потом в жизни Ника появился отчим, Игорь Вячеславович Глухов, хирург, человек с тёплыми глазами и тихой, уверенной хваткой, которого перевели по службе на самый край света, и семья поехала туда, где зима не кончается. Мать, с мягким голосом и тяжёлыми руками, которая работала старшей медсестрой и которая умела всё: и пироги, и стирку, и утешение, когда Нику было тоскливо, а тоскливо ему было часто. И ещё была бабушка, Мария Филипповна, мамина мама, которая приехала с ними и которая пахла тёплым тестом и лавровым листом и умела рассказывать такие сказки, от которых мир за окном становился меньше, а комната — больше.

Школа номер один, на улице Полярной, двухэтажная, кирпичная, с широкими ступенями у входа, которые зимой обрастали льдом, и школьник, не державшийся за перила, рисковал съехать вниз быстрее, чем хотелось. Внутри пахло мастикой, которой натирали полы, и хвоей: ёлка стояла в актовом зале с декабря до самого Крещения, и на ней висели стеклянные шары, расписанные вручную, и конфеты в блестящих обёртках, и орехи в золотой фольге. Но учился Ник ужасно: в школу практически не ходил, остался на третий год. Вместо уроков он пропадал на репетициях в Доме культуры шахтёров и в спортзале — занимался боксом, и долго разрывался между рингом и нотами, но в конце концов музыка победила.

И всё же Ник не был как все. В буфете, где после уроков ребята покупали вкусные жареные пирожки с повидлом и ели их прямо стоя, обжигаясь, Ник чувствовал, как разговоры вокруг текут мимо него, как вода мимо камня, и камень не мешает воде, и вода не замечает камня, и оба правы, и оба одиноки. На перемене, когда мальчишки галдели у доски и девчонки шептались у окна, он стоял у стены и смотрел, как смотрят из-за стекла, и стекло было невидимым, но прочным, и он не мог его разбить, потому что не знал, что оно есть. Однажды кто-то из ребят сказал ему: «Ты чё, москаль, что ли?» — и не со зла, а просто так, потому что Ник говорил не так, не на местный манер, и слова у него были московские, чужие, и от этого он стал ещё тише, ещё незаметнее, и стал носить с собой книгу, чтобы было куда спрятаться, когда разговаривать не хотелось.

А ещё был Дом культуры шахтёров. Родители, хоть сами были далеки от музыки, отчим знал три аккорда на гитаре и стеснялся петь, а мать пела, но только когда мыла посуду и думала, что никто не слышит, привели Ника туда на репетиции, когда ему было лет двенадцать-тринадцать, вскоре после того, как семья переехала в Инту. Сначала он пытался освоить фортепиано, потом виолончель, но дело не зашло далеко — пальцы не слушались, и ничего не выходило, кроме скрипа, похожего на жалобу дверной петли. Но Ник терпел, потому что музыка была тем единственным, что грело изнутри, как чай, как печка, как ладонь, которую кто-то положил тебе на плечо и сказал: всё будет хорошо, хотя ничего не сказал, просто положил ладонь. А в двенадцать лет бабушка Мария Филипповна подарила ему гитару, настоящую, с нейлоновыми струнами, пахнущую деревом и клеем, и Ник понял, что это его. Что гитара — это не просто инструмент, это голос, который жил у него внутри и только ждал, когда его выпустят. А в четырнадцать лет он пришёл в оркестр клуба шахтёров.

Правда, была ещё одна музыка. Не с репетиций, не из гитары, а из радиоприёмника, который стоял на кухне и который отчим крутил по вечерам, пытаясь поймать волну. И однажды сквозь треск и помехи прорвался звук, резкий, весёлый, непохожий ни на что, что Ник слышал: гитары, барабаны, и голоса, чужие, английские, но отчего-то понятные, потому что пели не словами, а чем-то, что слов не нужно. Ник не понял ни слова, но понял главное: вот оно, вот то, ради чего стоит жить, вот та мелодия, которая грела сильнее любой печки. И он решил, что его дело — музыка. А в тринадцать лет, сидя на кухне, когда все спали, он написал свою первую песню. Три аккорда, четыре строчки, мелодия простая, как дыхание, но это была его мелодия, и от неё внутри стало теплее.

Но тепло было хрупким, его хватало ненадолго. Ему было тринадцать, зима стояла, терриконы дышали угольным паром, северное сияние горело по ночам, а внутри у него было холодно. Не от мороза, а от того самого чувства, когда ты чужой в новом месте и никак не можешь найти своё место в строю. Словно с того дня, как семья приехала на Север, что-то невидимое и холодное поселилось у него в груди: не кололо, не резало, а просто лежало тихо, как тяжёлый прозрачный камень, и мешало дышать полной грудью. Как осколок того зеркала, про которое рассказывала бабушка, осколок, который попал в глаз мальчику Каю и заставил его видеть всё холодным и мёртвым. Только Нику осколок попал не в глаз, а в грудь, и видел он не мёртвый мир, а живой, красивый, но далёкий, как за стеклом.

После уроков ребята бежали домой, кто обедать, кто во двор играть в снежки, кто строить снежную крепость на старой площади, под окнами Ника, где каждую зиму вырастал целый город из снега, с горками и башнями, валами и подземными ходами, которые на следующий день обрушивались, и их строили заново. Шахтёрские дети, ватники, шапки-ушанки, валенки с галошами, ладони в рукавицах, мокрые от снега, красные от мороза, орали, кидались, строили, рушили, и от них шёл пар, как от самоваров.

А Ник шёл медленно. Он любил смотреть на узоры на окнах: мороз рисовал их каждую ночь, и каждый был как маленькая история, которую никто не расскажет вслух, то лес, то цветы, то замок с башнями, то что-то невообразимое, ни на что не похожее. И каждое утро узор был новым, и каждое утро старый исчезал, растаяв от тепла изнутри, и это было похоже на сказку, которую рассказывают один раз и больше никогда. Любил смотреть на деревянные домики с резными наличниками, чудо-орнаменты, и каждый завиток резьбы был чудом, и каждый был украшением, и всё вместе было орнаментом, и от этого слова складывались сами собой, как снежинки в метели. Иные наличники были выкрашены голубой краской, иные жёлтой, иные так и оставлены, и дерево темнело от времени, и резьба проступала рельефнее, как морщины на лице старого человека, которые не уродуют, а делают его красивее. А за домами, дальше, лежала тундра. Белая, ровная, уходящая к горизонту, где небо ложится на землю, как белое покрывало на белую постель, и нет между ними границы, и не поймёшь, где кончается одно и начинается другое.

Однажды, когда сумерки уже плотно легли на улицы, когда фонари загорелись и снег под ними заискрился, переливаясь, как россыпь битого стекла, Ник свернул к библиотеке. Он и сам не знал зачем, просто ноги несли туда, где тихо и пахнет старой бумагой. По дороге он прошёл мимо книжного магазина на Социалистической, маленького, с одной витриной, за которой были выставлены томики Пушкина, Лермонтова и сборник приключений с полярником на обложке, который смотрел куда-то мимо Ника, вдаль, в свою вечную мерзлоту. Но магазин был закрыт: зимой закрывали рано, в шесть, и в витрине отражались только фонарь и силуэт Ника, маленький и одинокий, с портфелем через плечо.

Библиотека помещалась в одноэтажном кирпичном здании с белыми наличниками, единственном на улице, где на окне не было узоров мороза, потому что изнутри всегда горел свет и стекло оставалось тёплым. Дверь была тяжёлая, обитая коричневым дерматином, с ручкой в виде кольца. Ник нажал, и дверь открылась с тихим скрипом, будто тоже его ждала.

Внутри пахло так, как пахнет только в библиотеках: старой бумагой, клеем, типографской краской и ещё чем-то неуловимым, может быть, пылью, или временем, или тем особым запахом, который бывает только там, где много книг, долго стоявших на полках и набравших в себя тишину, тепло и чужие мысли. Запах, который невозможно спутать ни с чем и невозможно описать, но узнаёшь его сразу, с первого вдоха, как узнаёшь лицо друга в толпе.

Стены были выкрашены в тот самый бледно-зелёный цвет, каким красили библиотеки и поликлиники по всей стране: спокойный, тусклый, чуть мутноватый, как вода в пруду поздней осенью. На стенах, в одинаковых коричневых рамах, висели портреты: Пушкина, с бакенбардами и глазами, в которых горел огонь, будто он даже на бумаге не мог усидеть на месте; Ленина, в кепке, с прищуром, смотрящего куда-то поверх голов, поверх полок, поверх всего; Маяковского, большого, грузного, с каменным лицом, будто он не портрет, а памятник, который решили повесить на стену. Между портретами висел плакат «Читай больше, знай больше!» с пионером, держащим книгу перед собой, как знамя. И ещё был стенд с надписью «Новинки», где стояли книги, которые ещё не успели потерять блеск обложек.

Потолок был белый, побелённый, с одной трещиной, которая бежала от угла к лампе, как река на карте. Лампа висела на шнуре, абажур был из жёлтой ткани, и свет от неё падал вниз, тёплый, густой, как мёд, и ложился на столы, длинные, деревянные, покрытые коричневым линолеумом, исцарапанным инициалами тех, кто здесь сидел до. На столах стояли маленькие лампы с зелёными абажурами, как в школе, как в училище, как везде, где люди читают и думают, и свет у них зелёный, спокойный, не режущий глаз.

У стены, за своим столом, сидела библиотекарша Анна Степановна. Женщина с добрыми глазами, строгими бровями и валиком на затылке, из которого выбивались седые прядки, как трава из трещины в асфальте. Перед ней лежал журнал выдачи, толстая тетрадь в линейку, где она записывала, кто взял, кто сдал, когда вернёт. Она вязала что-то серое и ворчала на всех одинаково, не со зла, а по привычке, как кот мурлычет. Ник кивнул ей, она кивнула в ответ, и этого хватило, чтобы он почувствовал: здесь его ждут.

Он пошёл между стеллажей. Стеллажи были деревянные, тёмные от времени, с полками, которые чуть-чуть провисали под тяжестью книг, как мостки под ногами пешеходов. Книги стояли ровно, молча, терпеливо, ждали. Некоторые корешки были выцветшие, с потёртыми золотыми буквами, и казалось, что они выцвели от того, что слишком долго стояли и слишком многое повидали. Другие были новенькие, блестящие, и эти смотрели с полок с какой-то особой, новенькой дерзостью, будто ещё не знали, что и им стоять здесь долгие годы. Тут были все: Жюль Верн в голубых переплётах, Пушкин в бордовых, Тургенев в серых, Гайдар в зелёных, и ещё целая полка «Библиотеки приключений», тех самых книг, которые выпускало издательство «Детгиз», и каждая была как сундук с сокровищем: «Остров сокровищ», «Капитан Сорви-голова», «Дети капитана Гранта», «Таинственный остров».

Ник водил пальцами по корешкам, чувствуя их шершавость, тканевые, коленкоровые, ледериновые, и вдруг остановился. Прямо перед ним, будто сама выдвинулась из ряда, лежала книга. Не стояла, а лежала, поверх других, чуть-чуть нависая, как будто подалась вперёд, чтобы её заметили.

«Три мушкетёра». Александр Дюма.

Это было издание «Библиотеки приключений», та самая серия, которая выходила с 1957 года. Корешок тёмно-бордовый, коленкоровый, с золотым тиснением, чуть потёртый на сгибах, и буквы золотые, но не яркие, а приглушённые, как будто их кто-то тронул тёплой рукой и они стали мягче. На обложке гравюра: три фигуры в плащах, со шпагами наголо, на фоне замка, и у каждой фигуры свой характер, свой поворот, свой наклон головы. Один стоит прямо, другой чуть-чуть откинулся, третий вполоборота, и этот третий, с тонким лицом и лёгкой полуулыбкой, был Арамис.

Ник взял книгу. Она была тяжёлая, толстая, страниц шестьсот, не меньше, и от этого веса ладонь почувствовала: тут целая жизнь, не выдумка, а жизнь, полная ветра, дорог и звона стали. Обложка была прохладной, будто живой, словно под переплётом билось тихое сердце. Края страниц пожелтевшие, плотные, шершавые на ощупь, и от них шёл тот самый запах, ради которого приходят в библиотеку: запах типографской краски, бумаги и времени, которое впиталось в каждую страницу, как чай в сахар.

Он сел за стол у окна, то самое окно, на котором не было морозных узоров, потому что изнутри было тепло. Зелёная лампа горела над ним, бросая на страницы круг света, ровный, как блюдце. Ник открыл книгу и замер.

На развороте была гравюра, чёрно-белая, но такая чёткая, что казалось, будто из неё вот-вот выйдет человек. На ней стоял Арамис. Не просто мушкетёр, а будто принц из другой, тёплой страны, где солнце не боится светить, а люди не прячут слов в рукава. Он был изображён вполоборота: линии плаща ложились мягкими складками, гравёр проработал каждую складку, каждый завиток, и ткань казалась живой, дышащей, хотя была всего-навсего штрихом на бумаге. На груди угадывалась лилия, тонкая, еле намеченная, но от этого ещё более изящная. В руке он держал шляпу с пером, и перо было прорисовано так тщательно, что казалось, вот-вот качнётся от сквозняка, которого в библиотеке не было и быть не могло. Взгляд был одновременно задумчивым и смелым, словно он знал, что впереди ждёт приключение, и был готов к нему. Тонкие черты лица, чуть приподнятая бровь, лёгкая полуулыбка — всё в нём говорило о благородстве и внутренней силе, о человеке, который умеет и с шпагой, и со словом, и с сердцем.

Ник долго смотрел на рисунок, будто пытаясь запомнить каждую линию, каждую тень, каждый завиток. Потом начал читать. Сначала медленно, спотыкаясь о непривычные слова — «господин де Тревиль», «бутылка анжуйского», «рондо» — и переворачивая страницы, на которых были ещё гравюры: вот мушкетёры скачут на конях по дороге, вот дуэль за табличкой, вот дворец с высокими окнами, вот площадь с виселицей, вот карета, запряжённая четвёркой лошадей. Но постепенно строчки перестали быть просто буквами. Они складывались в картины: узкие улочки Парижа, стук копыт по булыжнику, звон шпаг, смех в таверне, клятвы, данные под звёздным небом. Слова будто согревали его изнутри, прогоняя тот самый тихий холод, что жил в груди. Тот самый холод, который пришёл вместе с переездом, вместе с тундрой, вместе с ветром, который никогда не стихает, отступал, таял, как морось на стекле, за которым горит лампа.

Тепло библиотеки, мягкий свет зелёного абажура, запах старой бумаги и тихий шелест страниц убаюкивали. За окном шёл снег, крупный, медленный, ложившийся на фонарь, на подоконник, на крышу бани напротив, и этот снег за окном и тепло внутри создавали такое чувство, будто мир сузился до этого стола, до этой лампы, до этой книги, и всё остальное, метели, сумерки, северное сияние, терриконы, шахты, осталось где-то далеко, за стеной, которая не пропустит. Буквы стали расплываться, строчки сливаться в ровные тёмные ряды, а голос, который звучал у Ника в голове, пока он читал, сделался тише, мягче, почти как шёпот. Тепло разморило его, веки налились тяжестью, и он сам не заметил, как перестал бороться со сном. Гравюра на странице чуть покачнулась, или показалось, Арамис моргнул, и полуулыбка его стала чуть шире, и Ник провалился в темноту, мягкую, бархатную, как первый снег.

Слово «Арамис» перестало быть просто именем. Оно превратилось в дверь, высокую, белую, украшенную изящной позолоченной резьбой, будто её вырезали из лучшего дерева и покрыли лаком, чтобы она сияла даже в полумраке. Узоры на ней сплетались в причудливые завитки: листья аканта, тонкие виноградные лозы, гирлянды цветов, а в центре, над резной ручкой, мерцала маленькая лилия, точно такая же, как на плаще мушкетёра с гравюры.

Торжественно, будто повинуясь древнему ритуалу, тяжёлые створки двери начали отворяться. Справа и слева стояли двое в лазурно-голубых плащах, расшитых серебряным галуном, с королевскими лилиями на груди, мушкетёры короля, те самые, что служили верой и правдой и которым сам монарх доверял свою жизнь. На головах у них были широкополые шляпы с белыми перьями, на ногах чёрные кожаные ботфорты, на поясах шпаги. Они одновременно взялись за массивные ручки и потянули створки на себя, медленно, плавно, и петли запели, как старые струны, которым наконец дали голос.

В проёме показался тёплый, золотистый свет, и оба мушкетёра кивнули Нику, приглашая. За дверью слышался далёкий смех, звон бокалов, шаги по тёплой мостовой и тихая мелодия, будто кто-то наигрывал на гитаре, негромко, чтобы не спугнуть чудо.

Ник шагнул через порог. Один шаг, и зима осталась за спиной, будто её и не было. Мгновение назад под ногами скрипел снег, а теперь подошвы коснулись тёплого камня, нагретого солнцем, какого Ник не помнил. Мгновение назад мороз щипал щёки, а теперь лицо обдало мягким, ласковым теплом, будто кто-то поднёс к нему ладони и согрел дыханием. Ник обернулся, но двери за ним уже не было. Только светлая стена, увитая плющом, и голуби на карнизе, которые ворковали лениво и мирно, будто тут никогда не слышали про метели и полярные сумерки. Зимы не было, ни следа, ни намёка, ни запаха. Только тепло, только свет, только живой, дышащий воздух.

Улица, на которую он вышел, была узкая и кривая, словно её не строили, а она сама собой лепилась от дома к дому, от века к веку, и каждый поворот в ней родился не из плана, а из чьей-то необходимости. Дома были каменные, трёх- и четырёхэтажные, с балконами, на которых сушилось бельё: рубахи, простыни, что-то голубое, что-то белое, и всё это полоскалось на ветру, как флаги на празднике. Ставни на окнах были выкрашены в зелёный и серый, и от этого улица казалась живой, цветной, не похожей на те серые бетонные стены, к которым Ник привык. Меж камнями мостовой пробивалась трава, мелкая, упрямая, как всё, что растёт в чужих городах, и от неё пахло землёй, тёплой, живой, будто кто-то только что полил её из лейки.

Пахло хлебом, сильно, сладко, горячо, из какой-то приоткрытой двери тянуло запахом свежего теста, дрожжей и тёплой муки, и этот запах был таким густым, что казалось, его можно есть ложкой. Рядом пахло кофе, горьким, тёмным, плотным, как бархат, и Ник не знал этого запаха, потому что дома пили чай, а не кофе, но сразу понял, что это кофе, потому что ничто другое не пахнет так: горько и сладко одновременно, как жизнь, которую ты ещё не прожил. А ещё пахло цветами, на углу стояла женщина в переднике и продавала белые розы, и какие-то маленькие синие, и крупные, махровые, похожие на пионы, и запах от них шёл такой, что Ник остановился и стоял, вдыхая, пока не закружилась голова, потому что он не помнил, когда последний раз видел живые цветы.

Где-то звенел колокол, тяжёлый, медленный, басовитый, и каждый удар висел в воздухе секунду, две, три, прежде чем раствориться, и в этом висящем звуке было что-то такое, от чего хотелось снять шапку, хотя шапки у Ника не было. Колокол бил не торопясь, как бьётся сердце взрослого человека: раз, пауза, раз, пауза, и от этого звука улица казалась не просто улицей, а местом, где живут давно и где каждый звук имеет вес.

Навстречу шёл человек. Тёмный камзол, потёртый на локтях, шпага на поясе, перо за ухом. Лицо как у всех во сне: ты знаешь, кто это, а черты не держатся, текут, как отражение в луже, по которой провели пальцем. Ник знал, что это Арамис, но не тот, из гравюры, плоский и чёрно-белый. Этот был живой, дышащий, в цвете. Плащ лазурного цвета, королевская лилия на груди, белое перо на шляпе — только теперь всё это двигалось, дышало, жило.

Арамис остановился и посмотрел на Ника, и впервые за всё время сна Ник увидел его глаза, и они были тёплые, и в них было что-то знакомое, как будто Ник видел эти глаза каждый день, в зеркале, когда умывался по утрам, но не узнал, потому что во сне всё узнавание спутано, как нитки в кармане. Арамис протянул руку, и ладонь была тёплая, с мозолью на подушечках пальцев, от струн, не от шпаги, и Ник взял её, и тепло пошло вверх, медленно, как чай на морозе, изнутри, и ладонь стала чужой и своей одновременно, как рука, которую держишь во сне и не можешь отпустить.

«Идём», — сказал Арамис, и голос его был тихий, хрипловатый, как голос, который долго молчал и только что вспомнил, как звучать. И Ник пошёл, потому что в этом голосе было что-то, чему нельзя отказать, не потому что он приказывает, а потому что он просит, и просит так, как просит тот, кто знает, что впереди, и хочет, чтобы ты тоже узнал.

Они шли по улицам, и Арамис показывал Нику город, как показывают дом, в котором прожили всю жизнь: не торопясь, без похвалы, без извинений, просто открывая дверь за дверью. Вот площадь с фонтаном, в котором плавали бумажные кораблики, и от них было весело на душе, потому что бумажный кораблик — это самая чистая радость, какая есть на земле. Вот переулок, где пахло тёплым камнем, мокрой травой и полынью, горьковатым, сладким, далёким запахом, который Ник знал: им пахло на пустыре за домом в Инте, когда короткое северное лето умирало, но здесь, среди каменных стен, этот запах был чужой, как слово родного языка, которое ты услыхал в незнакомом городе.

Арамис шёл впереди, и плащ его, лазурный, с серебряным галуном, чуть касался мостовой, и каждый шаг был спокойным, уверенным, как шаг человека, который знает, куда идёт и зачем. Ник старался шагать так же, но получалось неловко, ноги путались в камнях, и он спотыкался, и Арамис каждый раз придерживал его за локоть, легко, будто локоть Ника был чем-то, что нельзя уронить. И когда он придерживал, Ник чувствовал в его пальцах что-то знакомое, неуловимое, как мелодия, которую ты слышал когда-то и не можешь вспомнить где, мелодия, которая ещё не написана, но уже живёт в тебе, и ты узнаёшь её по тому, как сердце делается тише, когда она звучит.

Потом Ник увидел окно. Сначала свет, жёлтый, тёплый, густой, не ламповый, а живой, как мёд против солнца. За стеклом стоял силуэт женщины, и в её позе было не ожидание, нет, ожидание слишком громкое слово, а что-то тише: привычка, как дыхание, которое ты не замечаешь, пока не прервётся. Она стояла и смотрела, и это «смотрела» было важнее всего, что Ник видел в жизни, потому что смотреть так может только тот, кто ждёт так долго, что ждать стало тем же, что дышать.

Ник посмотрел на Арамиса. Арамис смотрел на окно, и по лицу его, по этому текучему, неразличимому лицу, прошла тень, как облако, которое пересекает поле и скрывается за холмом. Так смотрят взрослые на то, что любили и потеряли: не с горем, а с пониманием, что потеряли навсегда, и что это правильно, и что правильно не значит легко.

У стены дома росло старое дерево, кривое, с корой, как морщинистые руки, голое — все листья уже лежали внизу, мокрые, бурые, ненужные. Только один остался, жёлтый, держался на голой ветке, и ветер трепал его, и он дрожал, как последняя нота, которую струна не хочет отпускать, потому что если отпустит, то тишина, а тишина — это конец. Ник смотрел и ждал, пока ветер не вырвал лист, и тот закружился, не желая падать, цепляясь за воздух, но всё-таки упал на мокрый камень — жёлтый на сером, последний.

Ник наклонился, чтобы поднять его, но Арамис мягко потянул за руку, и они пошли дальше.

«Всё проходит», — сказал Арамис, и голос его был совсем тихий, почти как выдох, и от этих слов стало теплее и печальнее одновременно, как от песни, которую ты слышишь в первый раз, но знаешь, что будешь слушать всю жизнь.

За поворотом открылся двор с каменной аркой, в щелях которой зеленел мох. За аркой слышался крик и беготня: мальчишки, босые, с деревянными шпагами, играли в мушкетёров, и один крикнул другому: «Один за всех!», а тот ответил: «И все за одного!», и они засмеялись, и побежали дальше, и шпаги их стучали о камень, весело, как дождь по крыше.

И тут он увидел девочку. Она стояла у стены, и волосы у неё были не рыжие, а золотые, как тёплая волна, и ветер трепал их, и они двигались, как вода в полдень, когда солнце стоит высоко и не понимает, зелёная вода или голубая. Глаза были голубые, глубокие, с чем-то тёплым на дне, как монетка в ручье. Мальчишки вокруг неё суетились и орали, а она стояла и смотрела на Ника, нет, сквозь, как будто видела кого-то за его спиной. Он обернулся, но там никого не было. Арамис уже вёл дальше.

Что-то сжалось в груди, как кулак, и не разжималось. Он увидел двор, которого не видел, и девочку, которой не встречал, и заныло тихо, на самом дне, где не достанешь. Сон не объяснял, сон показывал, и в том, что он показывал, было всё: и то, что будет, и то, что могло бы быть, и то, что никогда не случится, но отчего-то болит так, будто случилось.

Город кончился, и началось поле. Полынь, высокая, густая, серо-зелёная, до пояса, горькая до слёз, до того привкуса во рту, который остаётся, когда долго плакал и перестал, а горечь остаётся. Полынь растёт там, где что-то кончилось: дорога, лето, любовь. Там, где ничего не начинается, там полынь. Было утро, голубое, с хлебами-облаками, а теперь встала луна, низкая, над полем, над полынью, и блик на мокрой стене дрожал, как тот лист на ветке.

И тут пришёл ветер, сбоку, оттуда, откуда не ждёшь, и рванул дверь в стене. Тяжёлая, дубовая, окованная чёрными железными полосами, с массивными гвоздями, дверь застонала на петлях, низко и долго, и распахнулась. За ней была темнота, не страшная, не чёрная, а просто пустая, как пауза после последней ноты, когда зал молчит и в этом молчании живёт всё, что нельзя сказать.

Арамис остановился и отпустил руку. Тепло ушло медленно, неохотно, как уходят гости, задерживаясь в дверях. Арамис сделал шаг к двери и обернулся. И Ник впервые увидел его лицо. Неясно, как сквозь воду, как сквозь стекло, по которому бежит дождь, но увидел. И не узнал. И не мог узнать. Потому что это было лицо человека, который прожил много лет и прошёл через многое: через холод и тепло, через потерю и находку, через полынь и золотую волну волос. Это было его собственное лицо, постаревшее, уставшее, но с теми же глазами, которые он видел каждое утро в зеркале, когда умывался. Той самой рукой, которая держала его за локоть всё время, пока они шли, была его собственная рука, из будущего, протянутая сквозь сон, чтобы провести его через этот город, через это поле, через эту полынь, чтобы показать: впереди жизнь. Не выдуманная, а настоящая. Его ещё не прожитая жизнь.

«Не бойся», — сказал Арамис, и голос его был голосом, который Ник узнает через годы, когда услышит его в первый раз на плёнке, в студии, в наушниках: свой собственный голос, повзрослевший, ставший другим, но тот же.

Арамис вошёл в дверь. Темнота сомкнулась за ним, как вода за ныряльщиком. Дверь осталась открытой.

И Ник остался один.

Полынь шуршала, и ветер трепал её, и горечь стояла в горле, и луна смотрела, и небо было огромное, пустое, и холод возвращался, медленно, по капле, как вода, которая просачивается сквозь щель в крыше, и ты не замечаешь, пока не промокнешь насквозь. Холод полз по ногам, по рукам, по груди, и тот самый осколок, который подтаял во сне, снова замерзал, тяжёлый, прозрачный, и Ник чувствовал, как он растёт, как заполняет грудь, как выдавливает воздух, и дышать становилось всё труднее, и тепло, которое было, уходило, и оставался только холод, и полынь, и луна, и дверь, за которой темнота.

Он стоял и не двигался. Ноги не слушались, и не потому, что замёрзли, а потому что не знали, куда идти. Назад — в город, где жёлтое окно и золотая волна, но город ушёл, его не было, только поле и полынь. Вперёд — в дверь, но за дверью темнота, и Арамис ушёл туда, и не сказал, что будет дальше, сказал только «не бойся», а как не бояться, когда всё, что было тёплым, ушло, и ты один, и ночь, и луна, и полынь горчит во рту, и осколок в груди замерзает, и кажется, что всё было зря, и сон был обманом, и тепла не было, и Арамиса не было, и ничто не грело и не согреет, и впереди только зима, та самая, бесконечная, которая не кончается, и нечем её остановить, и неоткуда ждать тепла, и некому положить ладонь на плечо и сказать «всё будет хорошо», потому что ты один, и всегда был один, и сон ничего не изменил.

И когда холод дошёл до самого сердца, и осколок замёрз целиком, и стало казаться, что всё кончено, Ник вдруг почувствовал: тепло не ушло до конца. Оно осталось где-то на самом дне, как уголёк под пеплом, который не раздуешь, но и не затушишь, и если присмотреться, если не отчаиваться, если подышать на него, не торопясь, осторожно, как дышат на обмороженные руки, он разгорится. И Ник вспомнил ладонь Арамиса, и его голос, и то, как он говорил «идём», и «всё проходит», и «не бойся», и понял, что это были не чужие слова, а его собственные, из будущего, и что холод, который он чувствует, не навсегда, потому что впереди есть кто-то, кто уже прошёл через этот холод и не замёрз, и этот кто-то — он сам.

Небо темнело. Пошёл дождь, крупный, тёплый. Потом пошёл снег. Крупинки ложились на камень и таяли. Дождь сменялся снегом, и Ник вдруг понял, что это так всегда: разлука сменяется встречей, лист падает, и растёт новый. Кажется, навсегда, а это не навсегда. Ничего не навсегда. Кроме того, кто ждёт. И того, кто не идёт. Но мог бы.

Он открыл глаза.

Библиотека. Та же зелёная лампа. Пылинки кружились в её свете, как крошечные планеты в маленькой вселенной. Книга раскрыта на той же странице. Гравюра с Арамисом смотрела на него, будто ждала, когда он снова поднимет взгляд. За окном стояли сумерки, горел фонарь, и снег всё шёл и шёл, ложась на подоконник, на крышу бани, на провода, которые тянулись от дома к дому, как нити, на которые нанизан город.

Ладонь помнила тепло, или кажется, что помнит. Сны не помнятся. Остаётся что-то без имени, без формы, как запах, источник которого ты не нашёл. Полынь. Жёлтый свет. Лист. Золотая волна. Звон. Открытая дверь.

Он закрыл книгу, провёл ладонью по обложке, по тёмно-бордовому коленкору, чуть шершавому, тёплому от его руки, поднялся и сдал её. Анна Степановна приняла, не поднимая головы, записала что-то в журнал выдачи, и он вышел. Дверь скрипнула ему вслед, будто прощаясь, и Ник шагнул в сумерки, которые сгустились, пока он сидел внутри, — так всегда выходишь из тёмного кинотеатра на улицу: на секунду теряешься, а потом мир обрушивается на тебя холодом, светом, пространством.

Снег под фонарём искрился, рассыпаясь мириадами холодных огоньков, но это было не главное. Над крышами, над терриконами, над самой тундрой, куда ни глянь, небо вдруг ожило: всполохи зелёного, синего, фиолетового переливались, дрожали, скользили по тёмному куполу, будто кто-то включил цветомузыку небес. Это было похоже на портал — на дверь, распахнутую в будущее: яркое, многоцветное, живое. Казалось, стоит только сделать шаг, и ты пройдёшь сквозь эти переливы — туда, где тебя ждёт сцена, свет софитов и музыка, которая будет греметь так, что даже этот северный мороз отступит.

Деревья стояли в белых шубах, покрытые изморозью, хрустальные, и Ник впервые увидел их по-настоящему, будто очнулся. А небо было огромное, объёмное, как колокол, и глубокое, тёмно-синее, и Ник смотрел на него и вдруг понял, что красивее этого неба нет ничего на свете. Он не знал ещё, что бывают южные небеса. Он просто стоял и смотрел, и север стоял вокруг него, молчаливый и тёплый, как дыхание, которое ты не замечаешь, пока не прервётся.

Мальчик стоял и глотал морозный воздух, звенящий, чистый, хрустальный, и в этом воздухе не было полыни, и не было жёлтого окна, и ничего не было, только снег, фонарь, двор, сияние над головой и впереди — пустота, чистая, белая, как лист, на котором ещё не написано ни слова. Но теперь эта пустота не пугала. Она была как сцена до выхода артиста: тёмная, гулкая, ждущая. И Ник вдруг почувствовал: он не просто стоит посреди двора. Он стоит на пороге.

Он постоял ещё секунду, вдохнул морозный воздух до самого дна груди — и пошёл. А впереди была целая жизнь. Был Дом культуры в Инте, где в шестнадцать лет он впервые вышел на сцену с бас-гитарой, и струны гудели под пальцами, и ноги в коленях дрожали, и свет софитов бил в глаза, и зал был тёмный, и в этом мраке он не видел лиц, но слышал тишину, и эта тишина была не пустотой, а полнотой, не молчанием, а разговором без слов, и от этой тишины сердце забилось так, как забивается только тогда, когда ты понимаешь, что нашёл своё место, и осколок в груди подтаял ещё на каплю.

Но закончилась его интинская жизнь после того, как его поставили на учёт в детской комнате милиции — за постоянные драки. Мать тут же отправила его к бабушке в Москву, и это стало началом его пути в большую музыку. А в местной газете «Искра» вышла статья о нём с заголовком: «Мальчик любит кровь».

А потом была армия, музыкальная рота, и всюду музыка, музыка, музыка, которая грела и не отпускала.

После армии — Москва, хард-рок-группа, репетиции в подвале, где пахло сырым бетоном и перегретыми лампами усилителей, и барабанщик потел так, что барабанные палочки скользили в руках, и бас гудел, и Ник пел, и голос его, ещё юный, ещё неокрепший, рвался к тому теплу, которое он видел во сне, — к жёлтому окну, к золотой волне, к двери, которая открыта. Но группу закрыли: постановление, чёрные списки, и он отошёл, но не сдался, а писал песни, как пишут письма, не зная, дойдут ли.

А потом был «Арамис». И Арамис из книги стал его именем, его голосом, его плащом. Он пел, и миллионы слушали, и в каждой песне жило то, что он увидел во сне: жёлтое окно, последний лист, золотая волна волос, и дверь, которую никто не запирал.

Однажды, после концерта, в толпе, которая напирала и шумела, он увидел золотые волосы, мелькнувшие мимо, и сердце ёкнуло, и он остановился, и обернулся, и искал глазами, и не нашёл, и толпа унесла его дальше, а золотая волна осталась где-то позади, как последний лист на ветке, который увидел и не поднял.

А в самые тяжёлые, самые холодные времена, когда казалось, что всё зря и сил больше нет, он чувствовал: кто-то держит его за локоть. Легко, осторожно, будто он что-то, что нельзя уронить. Он оборачивался, и никого не было. Но тепло оставалось. И он не понимал, откуда оно, пока однажды, ночью, в студии, когда он записывал вокал и слушал свою же песню в наушниках, он вдруг услышал свой голос со стороны, и узнал в нём тот самый голос, который сказал ему во сне «не бойся», и понял, что это он сам, взрослый, пришедший за собой, ребёнком, чтобы провести через холод. В самые тёмные времена он нёс его на руках, а мальчик не знал. Думал, что идёт сам. А это его будущая мелодия несла его, не давая замёрзнуть. Его ещё не написанные песни держали его за локоть все эти годы.

И ни Снежная королева, ни целая зима, ни ветер, ни тундра, ни расстояние не могли его заморозить снова. Потому что он уже знал: зима — это не навсегда. Дождь сменяется снегом, разлука — встречей, лист падает, и растёт новый. А мелодия, которую ты нашёл в тринадцать лет, заснув в библиотеке с книгой на коленях, не умирает. Она живёт, пока есть хоть одно сердце, способное её услышать.

И слышат до сих пор. И будут слышать. Всегда.

* Важно: Этот текст — художественная фантазия автора, вдохновлённая образом и творчеством Николая Кима и группы «Арамис». Он не претендует на документальность и не является дословной биографией — это вольная сказка-быль, где реальность и мечта переплелись, чтобы ярче показать силу мечты и музыки.*

А дверь, которую никто не запирал, всё ещё открыта. И если вы, кто читает это сейчас, чувствуете холод, тот самый, который живёт не снаружи, а внутри, помните: впереди есть кто-то, кто уже прошёл через этот холод и не замёрз. И этот кто-то — вы сами, из будущего, из того дня, когда вы найдёте свою мелодию, свою книгу, свой сон, который согреет. Не бойтесь. Идите. Мечтайте всегда — даже когда кажется, что зима не кончится. Пусть ваша мечта будет той самой мелодией, которую вы ещё не написали, но уже слышите где-то внутри: она согреет, когда вокруг мороз, и проведёт через любые метели. Не бойтесь мечтать о будущем — ведь именно из таких грёз рождаются песни, которые потом поют миллионы. Пусть каждый, кто слышит эту историю, знает: если в груди живёт музыка, холод не сможет её заморозить. И пусть мечта ведёт вас так же верно, как Арамис вёл Ника сквозь сон — к свету, к сцене, к сердцам людей.