Покровский узел. Глава 3

Глава 3. Дом, которого нет
Матвей сидел за старым кухонным столом в прохладном полумраке сеней, уставившись на обрывок газеты, где размашистым карандашным штрихом было выведено: «Самойлов. Краевед. Дюртюли».
Мир вокруг казался хрупким, словно склеенным из двух абсолютно несовместимых эпох. За окном на песчаную дорогу Ангасяка ложились длинные вечерние тени 2026 года. На столе вибрировал смартфон, принимая очередное запоздалое уведомление из рабочего чата. А в ладони Матвей сжимал холодный, тяжёлый корпус старинных часов. Дубовые листья, выгравированные на крышке, теперь казались ему не просто узором, а рельефным оттиском чужой, ушедшей жизни.
Он аккуратно поддел ногтем тугую защёлку. Крышка откинулась с сухим, знакомым щелчком. Под стеклом всё так же бездвижно замерли тонкие чёрные стрелки — без четверти двенадцать.
«Как же вы работаете? — подумал Матвей, осторожно касаясь пальцем заводного колесика. — Должен же быть алгоритм. Логика. Физический закон».
Он едва заметно повернул колесико по часовой стрелке. Металл под пальцами мгновенно отозвался странной, вибрирующей судорогой. Воздух в комнате в ту же секунду сделался густым и горячим, как в натопленной бане. Смартфон на столе пискнул и погас, а в ушах Матвея с нарастающим, оглушительным свистом закружился вихрь. Стрелки на циферблате снова бешено сорвались с места, превращаясь в сплошное чёрное пятно. Матвей зажмурился от резкой, болезненной вспышки света и схватился за край стола, чувствуя, как пол уходит у него из-под ног.
Когда свист утих, Матвей не сразу решился открыть глаза.
В нос ударил резкий, незнакомый запах. Воздух был наполнен густым ароматом подгорающего в лампе керосина, сушёной травы, ставленых щей и едва уловимым, горьковатым душком дегтярного мыла.
Матвей открыл глаза и прерывисто вздохнул.
Он всё ещё находился в том же самом доме, но самого дома больше не существовало в его привычном виде. Пропали белые пустые стены. Вместо них вокруг темнели массивные, грубо обтёсанные брёвна, из пазов между которыми торчал сухой мох. Вместо современного стола его ладони сжимали шершавую, ничем не покрытую дубовую столешницу, на которой стояла глиняная солонка.
Матвей медленно повернул голову. Огромная печь в углу, в его времени обложенная новенькой плиткой и наполовину разобранная, здесь была целой, величественной, гладко побеленной известью. От неё шло ровное, живое тепло.
— Попей, батюшка, попей родимый... Смилуйся, господи, пронеси хворобу, — раздался тихий, певучий и измученный женский голос со стороны большой кровати у окна.
Матвей замер, боясь пошевелиться. В углу, на деревянном настиле, заваленном овчинными тулупами и лоскутными одеялами, лежал старик. Его худое лицо с окладистой седой бородой было бледным, покрытым каплями пота. Он тяжело, с хрипом дышал, иногда заходясь сухим, глухим кашлем. Возле кровати на коленях стояла молодая женщина в холщовой рубахе и тёмном сарафане. Она аккуратно приподнимала голову старика, поднося к его потрескавшимся губам глиняный ковшик с водой.
Матвей узнал её. Это было невероятно, но в чертах лица этой женщины, в разрезе её глаз и упрямом подбородке он отчётливо видел лицо своей бабушки Веры в молодости. Это была его прапрабабка Настасья.
— Ну как он, Настасья? — в избу, скрипнув дверью, негромко вошёл молодой парень с охапкой колотых дров. На вид ему было не больше шестнадцати. Его лицо было испачкано угольной пылью.
«Николай. Мой прадед», — пронеслось в голове у Матвея. Тот самый прадед, который мальчиком работал на подвозке угля для винокуренного завода.
— Плох совсем, Коленька, — тихо ответила Настасья, утирая слёзы краем рукава. — Мечется всё, бредит. То про заводских шепчет, то про татьбу у Жадовских... Напугался, видно, как из Бирска чины прискакали. Мужиков-то на площади допрашивают, а у нашего батюшки сердце и не выдержало. Нам бы смолчать, не говорить при нём, да разве в селе скроешь? Только и разговоров, что барин обыски по домам чинить велел.
Николай молча сбросил дрова у печи, и этот глухой стук показался Матвею самым реальным звуком на свете.
— Прорвёмся, сестрица, — хмуро бросил парень. — Главное, чтоб к нам во двор не сунулись. Степан Егорыч сказал — у кого вещь жадовскую найдут, тому и Сибирь за счастье будет. Сгинет человек.
Матвей слушал их, вжавшись в лавку, боясь даже вздохнуть. Он понимал, что для них он — лишь пустое место, бесплотный дух из далёкого будущего. Настасья прошла в двух шагах от него, не повернув головы, чтобы поправить фитиль в керосиновой лампе. Атмосфера в доме была спокойная. Тихая, тёплая, семейная — привычная крестьянская рутина, за которой, несмотря на тревожные новости, угадывался нерушимый домашний покой.
Вдруг старик на кровати тяжело заворочался. Его веки задрожали, и он открыл глаза. Взгляд его, мутный от лихорадки и полубредовый, медленно скользнул по комнате. Он прошёл мимо Настасьи, мимо Николая у печи и... внезапно остановился прямо на Матвее.
У Матвея перехватило дыхание.
Глаза старика расширились. В них не было страха — только глубокое, потустороннее удивление. Губы больного беззвучно зашевелились. Он приподнял дрожащую, исхудавшую руку с заскорузлыми пальцами и указал прямо на то место, где сидел Матвей.
— Кто... там?.. — хрипло, едва слышно прошептал старик сквозь бред, глядя Матвею прямо в душу. — Из каких... будешь, милый?.. Спасёшь ли?..
Настасья испуганно обернулась, посмотрела в пустой, по её мнению, угол избы и тут же припала к груди отца, укладывая его обратно на подушки.
— Батюшка, господь с тобой! Нет там никого, темнота одна. Опять лихоманка тебя крутит, родимый... Поспи, поспи.
Но старик не отводил взгляда. Матвей чувствовал, как этот горячечный, пронзительный взор буквально пригвождает его к лавке. Граница между временами истончилась до предела — больной дед, уходящий в небытие, каким-то чудом смог разглядеть своего праправнука сквозь толщу целого века.
В кармане джинсов Матвея часы вдруг отозвались резким, обжигающим теплом. Корпус нагрелся так сильно, что Матвей тихо вскрикнул и инстинктивно схватился за карман.
Стрелки часов внутри его одежды снова пришли в движение. Пространство избы дрогнуло, брёвна поплыли, а силуэты Настасьи, Николая и тяжело дышащего старика начали стремительно растворяться в золотистой августовской пыли.
Матвей зажмурился. А когда открыл глаза, то сидел на том же месте, тяжело дыша.
Вокруг снова были пустые побеленные стены 2026 года. На столе мирно лежал обрывок газеты с фамилией Самойлова. Из открытого окна доносился далёкий звук мотора проезжающей по Ангасяку машины.
Матвей медленно вытащил часы из кармана. Они остывали. Теперь сомнений не оставалось: старик его видел. И то, что искали люди Жадовского в позапрошлом веке, как-то связано с этой семьей. Времени на размышления больше не было — ответы нужно было искать немедленно.
Он решительно поднялся со стула. Завтра утром он едет в Дюртюли. К Самойлову.