Глава 4 Магия городского двора

Двор жил своей привычной, неспешной жизнью, словно бесконечный спектакль, режиссёр которого никак не мог насытиться сюжетом. Время от времени в этот мирок забредал торговец, и воздух мгновенно наполнялся его зычным, гортанным кличем:

— Кандола-а-ат! Джа-а-арны кукрюз!

Голос, отражаясь от стен, дробился эхом и влетал в распахнутые окна. Торговец шёл, согнувшись под тяжестью огромного короба, укрытого белоснежной простынёй — казалось, он несёт на плечах саму суть Востока. Задрав голову к небу, он вновь выплёскивал своё призывное заклинание:
— Кандола-а-ат! Джа-а-арны кукрюз! Падхады-и-и!

«Кандолат» в переводе с арабского означает сладость. В самом звучании этого слова чудится тягучая, медовая нежность, за которой встают образы древних мастеров. Кандолатчи веками колдуют над сахаром и мёдом, превращая их в диковинные лакомства. Это искусство не терпит суеты: здесь нужны особые печи, передаваемые от деда к внуку, тайные знания и терпение, подобное терпению пустыни. Сколько ни пытайся повторить это дома — выйдет лишь перевод продуктов. Настоящее чудо рождается только там, где мастерство встречается с традицией.

На фоне этого древнего ремесла особенно забавно смотрелся наш уличный торговец. Хоть он и величался «кандолатчи», но продавал вещь куда более земную — обычный попкорн, слепленный сахарным сиропом в липкие шары. Хрипловатый и настойчивый голос вплетался в уличный гомон, словно ещё одна приправа к пёстрому вкусу летнего дня. Моё сердце дрогнуло.

— Мама, дай двадцать копеек! — взмолилась я, уже стоя на пороге.

Десять копеек — один шар, а мне нужно было два: себе и Эльзе. Схватив медяки, я зажала их в кулаке, словно сокровища из пещеры Али-Бабы, и вихрем скатилась по лестнице. И вот он — круглый, поджаристый, пахнущий сладким дымком шар кукурузы — у меня в руке. Счастье, как оказалось, стоит всего двадцать копеек.

Но даже эти липкие шары не могли сравниться с настоящим чудом — божественным нишалло. Стоило во дворе появиться мужчине с ручной тележкой, как весь наш мир светлел.

— Нишалло-о-о! — раздавался его басовитый голос, и это протяжное, почти песенное «о» звучало как обещание праздника.

Попробую объяснить, что такое «нишалло». Это десерт, перед которым меркнет любое мороженое. Белая густая масса стекала с большого половника в подставленные пиалушки, и мы несли их домой двумя руками, как хрустальные чаши. Не дай Бог расплескать, разбить, споткнуться или чихнуть. Дома зачерпнёшь ложкой тягучий нектар — и всё остальное теряло смысл: ни уроков, ни дел, ни звука вокруг.

Начиналось всё с простого: отделить белки от желтков. На пятнадцать литров лакомства — восемь яиц. Ни капли желтка в массе, ни намёка на влагу в казане. Иначе нишалло не взобьётся. Смесь взбивали так долго и яростно, что работу доверяли только мужчинам. То ли из-за нужной физической силы, то ли потому, что женщины были слишком умны, чтобы на это соглашаться. Сменяя друг друга, мастера боролись с усталостью и, надо думать, с искушением всё бросить и уйти пить чай.

Нишаллопазы знали толк в своём деле. Они работали только инструментами из тутового дерева — прочного, не дающего горечи. Венчик «чилчуб» («сорок прутьев») мелькал над казаном, словно живой символ упорства, а лопатка «кофча» неустанно вымешивала сладкую массу.

В самом конце в белки добавляли отвар мыльного корня или солодки. Главный и самый коварный ингредиент. Переборщишь, и чистый солнечный вкус станет горьким. Не доложишь — сладость не раскроется. В этом и заключалась магия нишалло: в сочетании тонкого вкуса и в идеальном балансе продуктов.

Солнце клонилось к закату, заливая улицу тёплыми, медовыми тонами. Мы с Эльзой неспешно прогуливались, и день, словно не желая уходить, тянулся, как нишалло на ложке.

— Эльза, — сказала я, — если бы день никогда не заканчивался, может, мы тоже не пошли бы домой?

— Нам и так никогда не надо домой, — фыркнула она. — Но мама с папой почему-то другого мнения.

Мы дошли до остановки, где жизнь кипела по своим законам. Здесь она не подчинялась ни календарю, ни здравому смыслу. У автоматов с газировкой толпились жаждущие: за три копейки — целый стакан шипучего счастья. Вооружившись трёхлитровой банкой, мы наполняли её пузырящейся сладостью.

— Ты видела, как пенится? — Эльза склонилась над автоматом, как алхимик над ретортой. — Если выпить всё сразу, можно, наверное, взлететь.

— Или лопнуть, — предположила я.

— Сначала взлететь, потом лопнуть, — согласилась она, и в этом была своя философия.

Рядом стояла бочка с пивом, у которой выстроилась аккуратная очередь из мужиков. Серьёзные и сосредоточенные, они стояли как на важном государственном совещании. Кто-то пришёл с банкой, кто-то — с бидончиком, и каждый держал свою тару с таким видом, будто это не просто ёмкость, а фамильная реликвия. Один дядька, принёс чуть ли не ведро, что впору было либо пиво в нём варить, либо корову поить.

— Эльза, смотри, вон тот с чайником пришёл.

— Это не чайник, — серьёзно поправила она. — Это бидон.

— А зачем тогда носик?

— Для души.

Чуть поодаль от автоматов с газировкой раскинулся крошечный базарчик. Горстка уличных торговцев, разложивших товар на клеёнке. Но в этом и была его особая прелесть: никакой помпезности, только честный, живой торг и запах настоящей жизни.

Для детей тут было раздолье: яркие петушки на палочках, соленые шарики курта и жареные семечки. Восточные семечки особенные — крупные, полосатые, в меру пересыпанные солью. Торговка ловко свернула из газеты кулёк, щедро отсыпала стакан семечек и протянула мне.

— Ещё чуть-чуть добавьте, — попросила Эльза, когда та сворачивала второй.

Торговка добавила ещё одну горсточку — как секретный ингредиент счастья.
— На, кызымка, держи, пусть будет с запасом! — подмигнула она.

— Спасибо, апа! — Эльза прижала кулёк к груди, словно медаль.

— А мне? — спросила я.

— А ты сама просить не умеешь, — назидательно сказала торговка. — Учится надо, в жизни пригодится.

— Она права, — кивнула Эльза, уже щёлкая семечки с видом бывалого гурмана. — Учись.

Рядом торговка зеленью устроила настоящую выставку ароматов. Пышные кудри кинзы, перевязанные ниткой стрелки молодого лука, аккуратно подрезанный укроп и прячущийся в листиках фиолетовый базилик. Увесистые пучки редиса и небольшие круги овечьего сыра: плотные, желтоватые, с той самой терпкостью, что бывает только у деревенского продукта, выдержанного в прохладе. Казалось, в каждом круге застыл утренний туман.

— Понюхай, — Эльза протянула мне веточку базилика, прежде чем убрать её в авоську. — Чем пахнет?

— Летом.

— Верно. А теперь сыр. Что скажешь?

— Творогом.

— Ты сегодня в ударе, — усмехнулась она. — Глядишь, и выйдет из тебя толк.

А на садовой тележке, накрытой чистой льняной тканью, поблёскивали золотом маслянистые лепёшки. Горячие, прямо из тандыра. От одного только запаха кружилась голова, и даже самый сытый человек невольно сглатывал слюну, поддаваясь этому древнему, неотразимому зову улицы.

— Опять этот Абдулло со своими лепёшками! — негромко, но с явным удовольствием приговаривал кто-нибудь. — Знает ведь, что никто не устоит…

— А он и не рассчитывает, что устоим, — заметил другой. — Он рассчитывает, что купим две вместо одной. И покупаем ведь.

— Покупаем, — соглашался первый с тяжёлым вздохом человека, безропотно отдающегося судьбе.

И правда, устоять было невозможно. Запах горячих лепёшек и свежей зелени плыл над улицей, смешиваясь с пылью, солнцем и детским смехом, и казалось, что сама жизнь в этот миг стала вкуснее — будто кто-то незаметно подсыпал в неё щепотку волшебства.

И пусть день подходил к концу, в воздухе витало ощущение праздника, который не хочет заканчиваться.

Наш двор звенел от детских голосов с раннего утра до глубоких сумерек. Этот гул, отражаясь от стен домов, не стихал ни на миг — мы словно боялись, что тишина похитит магию бесконечного лета. Сам воздух, казалось, был наэлектризован неукротимой энергией: стоило кому-то выкрикнуть «Айда играть, в догонялки!», как со всех сторон слеталась ватага, готовая носиться до ватных ног и лёгкого головокружения от счастья.

Мы перепробовали всё, что только можно было вообразить, и даже то, что придумать, казалось, невозможно: ловили тени, соревнуясь в выдержке,  замирали статуями на одной ноге.  Мелом на асфальте  чертили «классики» — старательно, до миллиметра, ведь по нашим строгим законам кривой угол лишал игру всей силы. Мы прыгали через скакалку до потемнения в глазах, пропадали в жмурках и прятках, гоняли мяч до изнеможения. Мы играли по правилам и вовсе без них, ведь в детстве собственные законы всегда важнее любых других.

— Это нечестно! — кричал кто-то, когда его ловили, размахивая руками, будто пытался доказать несправедливость этого мира. 

— Жизнь вообще нечестная, — отвечал водящий с таким серьёзным видом, словно только что прочёл это в мудрой книге. 

— Точно! — кивали все, потому что звучало убедительно, а проверять никто не собирался. Спорить было дольше, чем снова разбежаться и начать всё заново.

Сколько разбитых коленок и горячих слёз повидал этот двор — не сосчитать. Но слёзы высыхали быстро: обида жила ровно столько, сколько нужно, чтобы завязать шнурок или почесать ушибленное место. А потом снова — в бой, будто и не было никакой трагедии. 

— Эй, ты опять в «домике»? — кричал кто-нибудь, тыча пальцем в угол, который я упорно объявляла «безопасной зоной». 

— А как же! — отвечала я, упрямо поджимая ноги и делая вид, что этот крошечный уголок — не просто угол, а неприступная крепость. 

— Тут даже мяч не достанет! 

— Ну ладно, ладно… Тогда ты водишь в следующий раз! — сдавались ребята, и спор тут же забывался, потому что важнее было не спорить, а играть.

Мы носились по двору с неукротимой энергией жеребят, и загнать нас домой было почти невозможно. Даже мамы, выглянувшие с балконов и ласково, но твёрдо звавшие ужинать, порой получали в ответ дружный хор: 

— Ещё пять минуточек! Ну пожалуйста! 

И мамы вздыхали, улыбаясь, будто знали, что эти пять минут растянутся минимум на полчаса: 

— Пять минут… Но чтобы через пять минут быть дома! 

А мы кивали, как самые честные на свете, и тут же забывали про обещание. Пять минут в нашем мире тянулись, как целая вечность. Особенно если в эти минуты решалась судьба двора: кому водить, кому быть капитаном, а кому — тем самым таинственным «посланником», который должен был передать важное сообщение от одних ворот к другим.

И только один-единственный возглас, долетевший из распахнутого окна, сметал всю эту шумную ораву, словно порывом ветра: 

— Мультики!

«Мультики» — для нас это слово звучало как магическое заклинание. Оно было тем самым волшебными «сезам» из сказок «Тысячи и одной ночи». Стоило его услышать, и будто сказочный джинн мановением руки растворял всех детей во дворе. Пустые качели оставались одиноко покачиваться, а мы, позабыв про игрушки, во всю прыть мчались домой. Расталкивая друг друга у подъезда, наперегонки взлетали по лестнице. Каждый знал: если не успеть к началу, можно пропустить самое важное: заставку, первые кадры, ту самую ноту мелодии, которая обещала, что сейчас начнётся чудо.

Сеанс длился всего пятнадцать минут — ровно два советских мультика. Но для нас эти четверть часа превращались в целую вселенную счастья. Мы замирали у экранов, боясь спугнуть волшебство.  Впитывали каждую секунду каждый кадр. В такие минуты даже дыхание казалось лишним.

— Тише! — шипела Эльза, будто от тишины картинка становилась ярче.

— Да я и не дышу почти! — шептала я, стараясь даже не шевелиться.

А когда по экрану неторопливо ползли титры, мы вздыхали — с той самой горькой ноткой сожаления, какая бывает, когда кончается что-то очень хорошее. 

— Эх, ещё бы посмотреть! — наверняка вырывалось у каждого. 

— Да хоть ещё один показали бы! — обязательно вторили бы другие.

Мы глядели на экран с такой надеждой, будто он мог вдруг снова ожить и показать что-то новое.  И снова, будто по негласной команде, срывались с места и выбегали во двор — туда, где жизнь звенела, шумела и не знала ни пауз, ни остановок.

Долго ещё над двором висел детский гомон. Рассыпанная по воздуху горсть звонких бусин,  никак не хотела падать. Воздух, ещё не остывший от дневного зноя, был густ и сладок. В нём смешались жар от нагретого бетона и дурманящий дух цветущего жасмина.  Казалось, его можно зачерпнуть ложкой, как нишалло. Вечерняя прохлада гладила разгорячённые лица, и в такой час никакая сила в мире не могла загнать нас домой.

Даже если мама снова выглядывала с балкона и строго звала: «Ну-ка, марш домой!», мы делали вид, что не слышим, и продолжали шептать друг другу:

— Ну ещё три минуточки … Всего три!

— Да хоть пять! Главное — не сейчас.

— Если сейчас уйдём, игра прервётся навсегда.

И мы верили в это всей душой. Потому что в такие минуты казалось: стоит только шагнуть за порог двора — и всё исчезнет, будто ничего и не было.

Когда последние лучи солнца касались горизонта, город погружался в таинственные объятия восточной ночи. Сумерки опускались резко и внезапно.  Словно усталый за день джинн задувал светило и раскидывал над городом громадный шатёр.  В окнах многоэтажек один за другим зажигались жёлтые квадраты света. Небо вспыхивало россыпью драгоценных камней. Звёзды мерцали так ярко, что, казалось, если встать на цыпочки, до них можно было дотянуться рукой. А круглая жёлтая луна, подмигнувшая нам из-за края шатра, заливала всё вокруг мягким, таинственным светом.
Это было то самое небо, о котором слагали стихи поэты Востока, — густое, иссиня-чёрное, почти касающееся крыш домов. Усыпанное яркими звёздами, оно выглядело так, словно сама ночь решила устроить для нас представление и показать всё своё великолепие сразу.

И тут начиналось самое интересное. Воздух прорезал тонкий свист — сигнал, что ночные охотницы вышли на промысел. Летучие мыши метались по воздуху, словно тени древних джиннов. В этот миг все жуткие байки, которыми мы пугали друг друга в темноте, оживали в памяти.

— А правда, что они в волосах запутываются? — шёпотом спросила я, пытаясь звучать храбро, но голос всё равно предательски дрожал.

— Ага! И не отдерёшь потом, — важно кивала Эльза раздуваясь от собственной смелости, но тут же вздрагивала, когда над головой проносилась тёмная тень.

— Врёшь ты всё! — фыркала Аня поспешно придвигаясь ближе к остальным, туда, где лунный свет падал ярче.

— Это не просто мыши, это летучие вампиры! — подливал масла в огонь Витька.
— Вампиры? — округляли глаза малыши. — Они что, кровь пьют?

— Конечно! — Витька приосанился, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Они высматривают тех, кто ещё не спит, чтобы вцепиться в лицо. Представь: идёшь по улице, а у тебя на носу мышь сидит и крыльями машет.

— Если не замолчишь, я тебе сама в лицо вцеплюсь! — пригрозила Эльза, скрестив руки на груди. Но её голос дрожал, выдавая, что ей одновременно и страшно, и жутко интересно.

— Может, они добрые? — робко предположил Олимка.

Витька уставился на него, как на сумасшедшего:

— Добрые?! Они же ночные существа! У них работа такая — пугать.

И только этот сладкий, щекочущий ужас, знакомый каждому ребёнку, мог загнать нас из вольного двора в тесные, душные квартиры.

Охваченные этим чувством, мы срывались с места и летели во весь опор, дрожа и подталкивая друг друга:

— Быстрей! А то летучая мышь догонит!

— Не толкайся, я и так бегу!

— Она уже за спиной! Я чувствую!

— Это ты меня толкаешь, вот и кажется, что за спиной!

И двор, ещё минуту назад полный наших голосов, смеха и шёпота, становился тихим, загадочным. Окутанный лунным светом, он будто устало вытянул ноги и прикрыл глаза. Двор прилёг дожидаясь утра, чтобы снова встретить нас и услышать новые истории — уже не про летучих вампиров, а про что-нибудь другое. Ведь завтра обязательно будет новая игра.

***

Стоит солнцу позолотить крыши домов, как в памяти оживает призрачный зов из далёкого детства: «Падхади-и-и, шара-бара-а-а!» Словно невидимый торговец,  распахивает свой пёстрый мешок, где за каждым «медяком» скрывается чудо.

Присаживайтесь ближе к моему очагу, дорогие читатели.  Я, подобно старьёвщику, знающему цену каждой безделушке, буду извлекать из своего сундука одну историю за другой. Они похожи на его диковинный товар: то блестящая пуговица, то резная шкатулка, то лоскуток с причудливым узором. Каждая пропитана пылью и солнцем, каждая хранит тайну, затаившуюся в складках времени.

Пусть эти истории лягут в ваши сердца, словно драгоценные камни в шёлковую ладанку. Вкушайте их не спеша — ведь в них живёт дыхание Востока, тихий шёпот ушедшего времени и звонкий смех детей, бегущих по пыльным улицам навстречу закату.










Продолжение следует http://proza.ru/2026/09/27/291