Глава 4 Магия двора

Двор жил своей привычной жизнью, щедро подбрасывая новые сцены, будто режиссёр, которому не наскучил этот сюжет. Порой в него забредал торговец, и воздух звенел от его зычного клича:
— Кандола-а-ат! Джа-а-арны кукрюз!

Голос, будто голос джинна из старой сказки, ударялся о стены, рассыпался эхом и влетал в распахнутые окна. С огромным коробом, укутанным в белоснежную простыню, торговец шёл, слегка согнувшись, будто нёс на плечах всю тяжесть Востока. А потом задирал голову к небу и снова выкрикивал своё заклинание:
— Кандола-а-ат! Джа-а-арны кукрюз! Падхады-и-и!

«Кандолат» в переводе с арабского означает сладость. И правда, в этом слове слышится тягучая, медовая нежность, а за ним встают образы мастеров-кандолатчи, что веками колдуют над сахаром и мёдом, создавая немыслимые лакомства. Это искусство не для ленивых: нужны особые печи, тайные знания, передаваемые от деда к внуку, и терпение, равное терпению пустыни. Дома такого не сотворишь. Сколько ни бейся, выйдет лишь перевод продуктов.

На фоне этого древнего ремесла особенно забавно смотрелся наш уличный торговец. Хоть он и величался «кандолатчи», но продавал вещь куда более земную — обычный попкорн, слепленный сахарным сиропом в липкие шары.

— Джарны кукрюз! Падхады-и-и! — хрипловатый и настойчивый голос, вплетался в уличный гомон, словно ещё одна приправа к пёстрому вкусу летнего дня.

Моё сердце дрогнуло.
— Мама, дай двадцать копеек! — взмолилась я, уже стоя на пороге. Десять копеек — один шар, а мне нужно было два: себе и Эльзе. Схватив медяки, я зажала их в кулаке, словно сокровища из пещеры Али-Бабы, и вихрем скатилась по лестнице. И вот он — круглый, поджаристый, пахнущий сладким дымком шар кукурузы — у меня в руке. Счастье, как оказалось, стоит всего двадцать копеек.

Но даже эти липкие шары не могли сравниться с настоящим чудом — божественным нишалло. Стоило во дворе появиться мужчине с ручной тележкой, как весь наш мир светлел.
— Нишалло-о-о! — раздавался его басовитый голос, и это протяжное, почти песенное «о» звучало как обещание праздника.

Попробую объяснить, что такое «нишалло». Это десерт, перед которым меркнет любое мороженое. Белая густая масса стекала с большого половника в подставленные пиалушки, и мы несли их домой двумя руками, как хрустальные чаши. Не дай Бог расплескать, разбить, споткнуться или  чихнуть. Дома зачерпнёшь ложкой тягучий нектар и всё остальное теряло смысл: ни уроков, ни дел, ни звука вокруг.

Начиналось всё с простого: отделить белки от желтков. На пятнадцать литров лакомства — восемь яиц, и ни капли желтка в массе, ни намёка на влагу в казане, иначе нишалло не взобьётся. Смесь взбивали так долго и яростно, что работу доверяли только мужчинам — то ли из-за нужной физической силы, то ли потому, что женщины были слишком умны, чтобы на это соглашаться. Сменяя друг друга, мастера боролись с усталостью и, надо думать, с искушением всё бросить и уйти пить чай.

Нишаллопазы знали толк в своем деле. Они работали только инструментами из тутового дерева — прочного, не дающего горечи. Венчик «чилчуб» («сорок прутьев») мелькал над казаном, словно живой символ упорства, а лопатка «кофча» неустанно вымешивала сладкую массу.

В самом конце в белки добавляли отвар мыльного корня или солодки — главный и самый коварный ингредиент. Переборщишь — и чистый солнечный вкус станет горьким. Недоложишь — сладость не раскроется. В этом и заключалась магия нишалло: в идеальном балансе и умении слышать, как сахар растворяется в нежнейшей пене.

Солнце клонилось к закату, заливая улицу тёплыми, медовыми тонами — будто кто-то щедро плеснул в воздух жидкого золота. Мы с Эльзой неспешно прогуливались, и день, словно не желая уходить, тянулся, как нишалло на ложке.

— Эльза, — сказала я, — если бы день никогда не заканчивался, может, мы тоже не пошли бы домой?
— Нам и так никогда не надо домой, — фыркнула она. — Но мама с папой почему-то другого мнения.

Мы дошли до остановки, где жизнь кипела по своим вечным законам, не подчиняясь ни календарю, ни здравому смыслу. У автоматов с газировкой толпились жаждущие: за три копейки — целый стакан шипучего счастья. Вооружившись трёхлитровой банкой, мы наполняли её пузырящейся сладостью.

— Ты видела, как пенится? — Эльза склонилась над автоматом, как алхимик над ретортой. — Если выпить всё сразу, можно, наверное, взлететь.
— Или лопнуть, — предположила я.
— Сначала взлететь, потом лопнуть, — согласилась она, и в этом была своя философия.

Рядом стояла бочка с пивом, у которой выстроилась аккуратная очередь из мужиков — серьёзных, сосредоточенных, как на важном государственном совещании. Кто-то пришёл с банкой, кто-то — с бидончиком, и каждый держал свою тару с таким видом, будто это не просто ёмкость, а фамильная реликвия. Один дядька, помню, принёс такое ведро, что впору было либо пиво в нём варить, либо корову поить.

— Эльза, смотри — вон тот с чайником пришёл.
— Это не чайник, — серьёзно поправила она. — Это бидон.
— А зачем тогда носик?
— Для души.

Чуть поодаль раскинулся крошечный базарчик — горстка уличных торговцев, разложивших товар на клеёнке прямо на земле. Но в этом и была его особая прелесть: никакой помпезности, только честный, живой торг и запах настоящей жизни.

Для детей тут было раздолье: петушки на палочках, яркие, как маленькие закаты, и жареные семечки. Восточные семечки особенные — крупные, полосатые, пересыпанные солью. Торговка ловко свернула из газеты кулёк, щедро отсыпала стакан семечек и протянула мне.
— Ещё чуть-чуть добавьте, — попросила Эльза, когда та сворачивала второй.
Торговка добавила вдогонку ещё одну горсточку — как секретный ингредиент счастья.
— На, кызымка, держи, пусть будет с запасом! — подмигнула она.
— Спасибо, апа! — Эльза прижала кулёк к груди, словно медаль.
— А мне? — спросила я.
— А ты сама просить не умеешь, — назидательно сказала торговка. — Учится надо, в жизни пригодится.

— Она права, — кивнула Эльза, уже щёлкая семечки с видом бывалого гурмана. — Учись.

Рядом торговка зеленью устроила настоящую выставку ароматов. Пышные кудри кинзы, перевязанные ниткой стрелки молодого лука, аккуратно подрезанный укроп и прячущийся в листиках фиолетовый базилик. Рядом — увесистые пучки редиса и небольшие круги овечьего сыра: плотные, желтоватые, с той самой терпкостью, что бывает только у деревенского продукта, выдержанного в прохладе. Казалось, в каждом кусочке застыл утренний туман.

— Понюхай, — Эльза протянула мне веточку базилика, прежде чем убрать её в авоську. — Чем пахнет?

— Летом.

— Верно. А теперь сыр. Что скажешь?

— Творогом.

— Ты сегодня в ударе, — усмехнулась она. — Глядишь, и выйдет из тебя толк.

А на садовой тележке, накрытой чистой льняной тканью, словно спрятанное сокровище, поблескивали маслянистые лепёшки — горячие, прямо из тандыра. Тут были и простоватый оби-нон, и пышные патыры, и мелкие кульчи, и утончённая ширман-нон, причудливая загора, и жирная, дурманящая катлама с джизой. От одного только запаха кружилась голова, и даже самый сытый человек невольно сглатывал слюну, поддаваясь этому древнему, неотразимому зову улицы.

— Опять этот Абдулло со своими лепёшками! — негромко, но с явным удовольствием приговаривал кто-нибудь. — Знает ведь, что никто не устоит…

— А он и не рассчитывает, что устоим, — заметил другой. — Он рассчитывает, что купим две вместо одной. И покупаем ведь.

— Покупаем, — соглашался первый с тяжёлым вздохом человека, безропотно отдающегося судьбе.

И правда, устоять было невозможно. Запах горячих лепёшек и свежей зелени плыл над улицей, смешиваясь с пылью, солнцем и детским смехом, и казалось, что сама жизнь в этот миг стала вкуснее — будто кто-то незаметно подсыпал в неё щепотку волшебства.

И пусть день подходил к концу, в воздухе витало ощущение праздника, который не хочет заканчиваться.

Днями напролёт, до самых поздних сумерек, наш двор звенел от детских голосов. Они раскатывались эхом меж домов, будто нарочно старались не утихать ни на минуту, словно боялись, что тишина тут же украдёт у них всю магию этого лета. Казалось, сам воздух здесь был заряжен неукротимой энергией: стоило кому-то крикнуть «А ну, давай в догонялки!» — и тут же со всех сторон сбегались ребята, готовые носиться до тех пор, пока ноги не станут ватными, а мир не начнёт слегка кружиться от счастья.

Мы перепробовали все игры, какие только могли придумать, и даже те, что придумать вроде бы и нельзя — вроде «поймай тень» или «кто дольше простоит на одной ноге, притворяясь статуей». Мелом чертили на асфальте чёткие квадраты для «классиков» — так старательно, будто от ровности линий зависела судьба мира, а если хоть один угол выходил кривым, вся игра, по нашим строгим законам, теряла силу. Прыгали через скакалку, пока не темнело в глазах, носились в догонялки, играли в жмурки и прятки — с мячом и без него, по правилам и вовсе без правил, потому что в детстве свои правила всегда чуть важнее чужих.

— Это нечестно! — кричал кто-то, когда его ловили, размахивая руками, будто пытался доказать несправедливость этого мира. 
— Жизнь вообще нечестная, — отвечал водящий с таким серьёзным видом, словно только что прочёл это в мудрой книге. 
— Точно! — кивали все, потому что звучало убедительно, а проверять никто не собирался: спорить было дольше, чем снова разбежаться и начать всё заново.

Сколько разбитых коленок и горячих слёз повидал этот двор — не сосчитать. Но слёзы высыхали быстро: обида жила ровно столько, сколько нужно, чтобы завязать шнурок или почесать ушибленное место, а потом снова — в бой, будто и не было никакой трагедии. 
— Эй, ты опять в «домике»? — кричал кто-нибудь, тыча пальцем в угол, который я упорно объявляла «безопасной зоной». 
— А как же! — отвечала я, упрямо поджимая ноги и делая вид, что этот крошечный уголок — не просто угол, а неприступная крепость. 
— Тут даже мяч не достанет! 
— Ну ладно, ладно… Тогда ты водишь в следующий раз! — сдавались ребята, и спор тут же забывался, потому что важнее было не спорить, а играть.

Мы носились по двору с неукротимой энергией жеребят, и загнать нас домой было почти невозможно. Даже мамы, выглянувшие с балконов и ласково, но твёрдо звавшие ужинать, порой получали в ответ дружный хор: 
— Ещё пять минуточек! Ну пожалуйста! 
И мамы вздыхали, улыбаясь, будто знали, что эти пять минут растянутся минимум на полчаса: 
— Пять минут… Но чтобы через пять минут быть дома! 
А мы кивали, как самые честные на свете, и тут же забывали про обещание, потому что пять минут в нашем мире тянулись, как целая вечность — особенно если в эти минуты решалась судьба двора: кто будет водить, кто — капитаном, а кто — тем самым таинственным «посланником», который должен был передать важное сообщение от одних ворот к другим.

И только один-единственный возглас, долетевший из распахнутого окна, сметал всю эту шумную ораву, словно порывом ветра: 
— Мультики!

«Мультики» — для нас это слово звучало как  магическое заклинание. Оно было тем волшебным самым «сезам» из сказок «Тысячи и одной ночи». Стоило его услышать, и будто сказочный джинн мановением руки растворял всех детей во дворе. Пустые качели оставались одиноко покачиваться, а мы, позабыв про игрушки, во всю прыть мчались домой. Расталкивая друг друга у подъезда, наперегонки взлетали по лестнице. Каждый знал: если не успеть к началу, можно пропустить самое важное: заставку, первые кадры, ту самую ноту мелодии, которая обещала, что сейчас начнётся чудо.

Сеанс длился всего пятнадцать минут — ровно два советских мультика. Но для нас эти четверть часа превращались в целую вселенную счастья. Мы замирали у экранов, боясь спугнуть волшебство, и впитывали каждый кадр. В такие минуты даже дыхание казалось лишним.

— Тише! — шипела Эльза, будто от тишины картинка становилась ярче.
— Да я и не дышу почти! — шептала я, стараясь даже не шевелиться.

А когда по экрану неторопливо ползли титры, мы вздыхали — с той самой горькой ноткой сожаления, какая бывает, когда кончается что-то очень хорошее. 
— Эх, ещё бы посмотреть! — наверняка вырывалось у каждого. 
— Да хоть ещё один показали бы! — вторили другие, глядя на экран с такой надеждой, будто он мог вдруг снова ожить и показать что-то новое. 
И мы, будто по негласной команде, срывались с места и снова выбегали во двор — туда, где жизнь звенела, шумела и не знала ни пауз, ни остановок.

Долго ещё над двором висел звонкий детский гомон — будто кто-то рассыпал по воздуху горсть звонких бусин, и они никак не хотели падать. Воздух, ещё не остывший от дневного зноя, был густ и сладок. В нём смешались жар от нагретого бетона и терпкий, дурманящий дух цветущего жасмина — такой густой, что, казалось, его можно было зачерпнуть ложкой, как нишалло. Вечерняя прохлада гладила разгорячённые лица, и в такой час никакая сила в мире не могла загнать нас домой.

Даже если мама снова выглядывала с балкона и строго звала: «Ну-ка, марш домой!», мы делали вид, что не слышим, и продолжали шептать друг другу:

— Ну ещё три минуточки … Всего три!
— Да хоть пять! Главное — не сейчас.
— Если сейчас уйдём, игра прервётся навсегда.

И мы верили в это всей душой. Потому что в такие минуты казалось: стоит только шагнуть за порог двора — и всё исчезнет, будто ничего и не было.

Когда последние лучи солнца касались горизонта, город погружался в таинственные объятия восточной ночи. Сумерки опускались внезапно — словно усталый джинн задувал светило и раскидывал над городом свой тёмный шатёр, сотканный из древних восточных сказок.  В окнах многоэтажек один за другим зажигались жёлтые квадраты света — будто кто-то зажигал маленькие фонарики, чтобы город не заблудился в темноте. Небо вспыхивало россыпью драгоценных камней. Звёзды мерцали так ярко, что, казалось, до них можно было дотянуться рукой, если встать на цыпочки. А круглая жёлтая луна, будто подмигнувшая нам из-за края шатра, заливала всё вокруг мягким, таинственным светом.
Это было то самое небо, о котором слагали стихи поэты Востока, — густое, иссиня;чёрное, почти касающееся крыш домов. Усыпанное яркими звёздами, оно выглядело так, словно сама ночь решила устроить для нас представление и показать всё своё великолепие сразу.

И тут начиналось самое интересное. Воздух прорезал тонкий свист — сигнал, что ночные охотницы вышли на промысел. Летучие мыши метались между звёзд, словно тени древних джиннов. В этот миг все жуткие байки, которыми мы пугали друг друга в темноте, оживали в памяти.

— А правда, что они в волосах запутываются? — шёпотом спросила я, пытаясь звучать храбро, но голос всё равно предательски дрожал.

— Ага! И не отдерёшь потом, — важно кивала Эльза раздуваясь от собственной смелости, но тут же вздрагивала, когда над головой проносилась тёмная тень.

— Врёшь ты всё! — фыркала Аня поспешно придвигаясь ближе к остальным, туда, где лунный свет падал ярче.

— Это не просто мыши, это летучие вампиры! — подливал масла в огонь Витька.
— Вампиры? — округляли глаза малыши. — Они что, кровь пьют?

— Конечно! — Витька приосанился, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Они высматривают тех, кто ещё не спит, чтобы вцепиться в лицо. Представь: идёшь по улице, а у тебя на носу мышь сидит и крыльями машет.

— Если не замолчишь, я тебе сама в лицо вцеплюсь! — пригрозила Эльза, скрестив руки на груди. Но её голос дрожал, выдавая, что ей одновременно и страшно, и жутко интересно.

— Может, они добрые? — робко предположил Олимка.

Витька уставился на него, как на сумасшедшего:

— Добрые?! Они же ночные существа! У них работа такая — пугать.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели вверх, будто пытаясь разгадать тайну этой восточной ночи. А она всё густела, наливалась тьмой и звёздами, шептала ветрами о далёких караванах и забытых дорогах. И только этот сладкий, щекочущий ужас, знакомый каждому ребёнку, мог загнать нас из вольного двора в тесные, душные квартиры.

Охваченные этим чувством, мы сорвались с места и полетели во весь опор, дрожа и подталкивая друг друга:

— Быстрей! А то летучая мышь догонит!
— Не толкайся, я и так бегу!
— Она уже за спиной! Я чувствую!
— Это ты меня толкаешь, вот и кажется, что за спиной!

И двор, ещё минуту назад полный наших голосов, смеха и шёпота, стал тихим, загадочным, окутанный лунным светом. Он будто прилёг устало, вытянул ноги и прикрыл глаза, дожидаясь утра, чтобы снова встретить нас и услышать новые истории — уже не про летучих вампиров, а про что-нибудь другое. Ведь завтра обязательно будет новая сказка.

Это всего лишь «шара-бара» моей жизни — пёстрая, будто лоскутное одеяло, сшитое из солнечных дней и шёпота старых улиц.

Но как же сладко хранить эти образы в сердце! Они не потускнели со временем, лишь подёрнулись лёгкой дымкой, словно далёкие горы, что тают в закатном мареве, оставляя в воздухе пряный привкус воспоминаний. Это мой единственный клад, заветный сундучок, что не украсть и не разменять ни за какие сокровища базаров. В нём слышно эхо каждого детского голоса, каждый крик, что летел над дворами, звеня, как медный колокольчик.

И когда солнце вновь золотит крыши домов, я снова слышу тот самый призыв из далёкого и призрачного детства: «Падхади-и-и, шара-бара-а-а!» — будто невидимый торговец распахивает свой пёстрый мешок, обещая чудеса за медяк. А я, словно тот старьёвщик, что знает цену каждой безделушке, буду вытаскивать для вас из своего сундука одну историю за другой. Такие же чудесные, как его игрушки: то блестящую пуговицу, то резную шкатулку, то лоскуток с вышитым узором. Каждая — с запахом пыли и солнца, каждая — с тайной, спрятанной в складках времени.

Не стесняйтесь, дорогие мои читатели, присаживайтесь у моего тёплого очага. Я буду шептать вам истории, одну за другой, и пусть они ложатся в ваши сердца, как драгоценные камни в шёлковую ладанку. Наслаждайтесь ими не спеша — ведь в них живёт дыхание Востока, тихий шёпот ушедшего времени и смех детей, бегущих по пыльным улицам навстречу закату.