На траве

В Древнем Риме руколу, добавляя в вино, давали преступникам перед физическим наказанием, чтобы те легче переносили боль. А в Древней Греции она считалась афродизиаком.
Её российские разновидности – дикие сурепки и гулявники, растущие на заброшенных полях, обочинах дорог и придорожных посадках. Сельскохозяйственными животными трава поедается плохо.

***
         
Именно на траве, летним вечером, дождавшись, когда это ослепительное, освещающее что надо и не надо, правдивое солнце сядет так глубоко, будто его осудили по расстрельной статье и спровадили в подземное заключение, а ты ему и не прокурор, и не доносчик, всего лишь подлый свидетель, зажмурившийся, отвернувшийся от светила в самый важный момент, когда оно от тяжести жаркого дня и вздохнуть-то не может, а не то что сказать что-либо в свое оправдание, и, надувшееся от несправедливости и обиды, раскрасневшееся, быстро и молча сваливается за горизонт в испуге и бессилии, - зная, ох, зная, зачем его туда земля и небо отправили. С глаз долой! Да побыстрее, пока ночь коротка…

Так вот: на траве, этом нежном подшерстке живой земли, солнце оставляет ровно столько тепла, чтобы его хватило на череду совокуплений человеческих тел, пока не ляжет роса, которая сотрет влажным языком следы происходившего тут ночью и поднимет, распутав, стебли в прежнее положение. А солнце, возвратившись к утру на свое место, просушит и осветит политое росой, выпрямив траву, словно ничего и не происходило.

И трава подрастет. Станет еще гуще. Чтобы следующей ночью постелиться под локти, спины, ноги и ягодицы еще благодарнее и нежнее. Эдаким ворсистым ковролином утех под открытым небом.

Ворс будет пахнуть плотью и семенем, свежим юным дыханием и тонким елейным потом: у юноши над верхней губой - капельками, повисшими над не пробившимися на волю усами; у неё – испариной на девичьем чистом и узком челе, у самой кромки волос, пряди которых светлыми кольцами падают за уши и прилипают к выемке на тонкой шее.

Им, не посвящённым ещё в эту траву, вкушать друг друга каждый раз было внове. И приходилось каждый раз страшиться того, что они что-то делают не так, не как все люди. То есть совсем не по-людски. Прячась. Сдерживая дыхание и голоса… Ведь должно же быть стыдно? А… было не стыдно совсем! Только радостно и волшебно, сказочно даже – улетаешь прямиком в небо и… снится нам не грохот космодрома, не эта ледяная синева… Но это уже потом, лет десять спустя кто-то запел о траве…
А поначалу-то и песен не надобилось. Да и не услышали они бы их вовсе – кровь стучала в ушах громче, чем сердца, старающееся пробиться друг к другу из-под рёбер.

***

Лето делилось на дни и ночи. День всё никак не кончался, а ночи были коротки, словно солнце раскручивало землю под ними с разной скоростью. Время, будто на огромных качелях, замирало в самой верхней точке и двигалось поочерёдно с их спинами и лицами вниз. И что было прекраснее: то ли ожидание падения, то ли само падение и неизбежный взлёт, сулящий замирание сердца, - понять становилось всё труднее.

А ещё между ними была река. Метров тридцать от берега до берега. Тихая, тёплая, со многими песчаными бродами, по которым переходить её было не страшно, просто снять обувь: ему - закатать штаны, ей - поднять подол у платья и войти в воду, чтобы встретиться на прибрежной траве на этом или на том берегу. Как бы невзначай.

Она приходила на свой берег вечером помыть ноги. Он полюбоваться тем, как она их моет.

С этого и началось…

Однажды она поскользнулась, выходя из воды, чтобы надеть сандалии, оперлась о берег и испачкала руку. Вернулась к воде, чтобы её обмыть, подняла голову и заметила его, улыбающегося ей в тени ветлы на противоположном берегу. И сама улыбнулась ему. И спросила громко:

- Ты за мной подглядываешь? Как тебя зовут?
- Павел. Паша…
- А меня Саша…
- Ты красивая.
- Да. А вырасту и стану ещё лучше.
- Все так говорят?
- Все.

Паша вздохнул.

- И кому же ты такая красивая достанешься?
- А хоть и тебе первому. Надо только меня так полюбить, чтобы я поверила.
- В кого?
- В твою любовь… Ты вот что можешь ради своей любви отдать?
- Не знаю… Всё… Я, когда тебя вижу, забываю, что я есть. Мне кажется, что кроме тебя и нет ничего и никого на свете.
- Ух, ты!.. Даже твоей мамы?
- Мама дома. Её я и так люблю. А здесь – ты. Ты – главная! Ты ярче солнца!
- И это правильно! – сказала Саша, подняв пальчик кверху. – Тебе сколько лет?
- Скоро пятнадцать.
- А мне уже пятнадцать. За мной Серега Петрин бегает, он только с армии пришёл. Моряк. Старшина второй статьи… И ты подрасти немного, а потом начинай любить. Тебе рано ещё.
- А тебе в самый раз?
- Я уже девушка. Знаешь, что это такое?
- Ну, знаю… - соврал Паша. - Только я не могу ждать. Я тебя сейчас люблю.
- Ну, и люби с того берега. Я же тебя не гоню. Мне нравится, когда меня любят.

И ушла, помахав Паше рукой. Так, будто попрощалась с уплывающим кораблём, ушедшим в каботажное плавание вокруг Африки. Как ей Серега рассказывал.

Но Паша пришёл и на следующий день.

- … Опять? – спросила она и продолжила мыть ноги.
- Конечно… Чтобы ты обо мне не забывала, - сказал Паша и смело подошёл к ней ближе по неглубокой воде, чтобы получше рассмотреть перламутровые пуговицы на синем платье.
- Нравится? Это я сама шила… А я тебя и так помню. Ты Паша. Ну, что? Не кончилась ещё у тебя любовь?
- Нет. Я теперь твой голос во сне слышу. И ещё больше люблю… Можно до тебя дотронуться?

Паша показал ей пальцем на грудь.

- Зачем?.. Хочешь пощупать? – Саша хохотнула. - Серёга узнает – голову тебе оторвёт!
- А как он узнает?
- Я ему скажу!
- А ты не говори…
- А если ему другие скажут, он мне голову оторвёт! Вот такая у нас любовь! Понял?
- Не-а… Он ревнивый, что ли?
- Жуть! Уже двоих отвадил своим матросским ремнём, ты третьим будешь…
- И тебе это нравится?
- Конечно. Любой девушке понравится, когда её от других оберегают.
- А вы целовались уже?
- Ишь ты какой любопытный! Ну, целовались… Тебе какое дело? Ты, Пашечка, ходи и люби отдельно. С другого берега, как и договаривались.

И плеснула на него водой, якобы отгоняя подальше.

Но Паша воды не боялся. Подошёл ещё ближе. К самому её берегу.

- Можно, я тебя поцелую?
- Не боишься? – открыла шире глаза Саша. – Я Серёге расскажу!
- Рассказывай, - Паша протянул руку и взял её за одну из пуговиц на груди и потянул вместе с платьем к себе.
Пуговица не оторвалась. Саша за ней шагнула в воду и, приподняв голову, закрыла глаза. Паша нагнулся и чмокнул её в щёку. Саша ахнула и замерла с приоткрытым ртом.

- Понравилось? – спросил Паша.

Кивнув головой и не открывая глаз, Саша вытянула губы трубочкой, но Паша пуговицу уже отпустил. Повернулся и пошлепал по воде к своему берегу.

- И это всё? – с удивлением крикнула ему в спину девушка.

Паша, отойдя от неё подальше, оглянулся.

- Нет! – сказал он серьёзно. – Ты придёшь завтра?.. Я буду целовать тебя теперь каждый день. Захочешь ты этого или не захочешь. И Серёге своему про это скажи. Мне ради тебя свою голову не жалко!

- А если я не приду?

- Опоздаешь?.. Тогда я буду ждать и считать до тысячи. Не придёшь после тысячи - я уйду и приду послезавтра. И с каждым днём поцелуи будут копиться, как долги, как пули, которые свалят тебя на землю, когда мы встретимся, - вспомнил Паша индейскую фразу из Майн Рида.

- Ловко ты придумал!.. Но так и лето может кончиться.

- Ещё три недели… Успеем!

И они успевали.

Оставляли сандалии под ветлой на Пашином берегу. Целовались, оглядываясь, и пытались скрыться, не оставляя после себя следов. Не по грунтовой дороге, а полем с сурепкой и гулявником.

- Знаешь, как эта трава называется? - спрашивала Саша и сама же отвечала: - В Италии её руколой зовут, Серёга там много такой травы пробовал. А в Испании её едят как капусту и цветки от кабачков жарят!

Пока солнце садилось, они разговаривали ни о чём, пробираясь босыми по стерне от скошенного ячменя к ближайшей посадке. Идти рядом, не наколов ногу об острые пики, торчащие из земли, было до боли увлекательно. Шаг становился коротким и шатким. Остатки колкой соломы приходилось сплющивать подошвой чуть набок, чтобы поставить подошву на выровненные вдоль поверхности стебли, и, делая следующий шаг, держаться за руки, ойкать и смеяться. А, доходя до мягкой травы у деревьев, до клевера, овсяницы, мятлика и тимофеевки, которые Саша знала по именам, они садились на землю. Искали друг у друга точки от уколов на ногах и прикладывали к ним листья подорожника, если показывалась кровь.

Оказалось, что для остановки кровотечения Пашиной слюны достаточно, чтобы плюнуть на листик и приложить к ранке на подошве Саши. А остановить неожиданную кровь у неё между ног возможно было другим способом, но ненадолго. И только путём множественных повторений они приловчились не оставлять следов на платье и белье после таких опытов.

Им чудилось, что заниматься живой любовью на живой траве чище и приятнее, чем на чём-нибудь постороннем. Они, не знавшие другого, осмеливались рассуждать, что, если бы они делали подобное на кровати, то непременно бы упали на пол или ударились головой о её спинку, или стену, или дверь. А в берёзовой посадке можно было голыми кататься по поляне и мять последние ромашки совершенно безнаказанно. Упираться руками в стерильно белый ствол или виснуть на суку, как в спортивном зале, вниз головой. Или притворяться зверем и догонять самку, пытаясь осеменить её ещё на скаку, притормозив бег на несколько секунд заброшенными на её плечи передними копытами. А то и вовсе притвориться земноводными, найти лужу, плюхнуться в неё, соединиться и заснуть друг на друге на целых полчаса, не отмахиваясь от комаров, чувствуя лишь то, что происходит внутри этого соития – неслышные миру шевеления, вздохи, бульканья и влажные объятия органов.

Возвращались к реке они уже в темноте, благо в августе тогда темнело рано по сокращённым на «декретный час» советским часам. Стадо в деревню пригоняли к восьми вечера уже в потёмках, а кино в клубе заканчивалось в половине одиннадцатого глубокой ночью. Молодежь дружила везде по тёмным углам, освещая себе тропинки зажжённой спичкой в безлунные ночи. Так что дома, у спящих бабушек, привыкших к их полуночным возвращениям, отсутствие внуков не вызывало подозрений. А морячок, Серёга Петрин, обычно ждал Сашу у выхода из клуба уже пьяненький, уставший после работы помощником комбайнёра, а то и вовсе не возвращался с круглосуточный битвы за урожай, ночуя на полевом стане в ветхом вагончике. Подруги Сашей были предупреждены, что отвечать Серёге надо коротко, что к пьяному ему она не выйдет, да и замуж ей ещё рано - надо среднее специальное сначала получить в текстильном техникуме, куда её без экзаменов берут за хорошие отметки. И ему бы неплохо учёбой заняться, а не драться по пьяни с кем ни попадя…

И то правда – латунная пряжка от Петринского матросского ремня наградила якорем со звездой не одну спину Сашиных случайных ухажёров. Кому пряжка прилетала в голову, сразу забывали о любви к красавице Александре. А кто из её поклонников увёртывался от пряжки, долго помнили рабочий кулак Серёги, твёрдый, как покрышка его комбайна «Колос».

Пашу чаша сия пока миновала.

Река делила деревню на два разных конца, в которых молодёжь соперничала друг с другом с давних времён. На её льду дрались «на кулачках» по зиме еще Пашины и Сашины прадеды, а теперь речка высохла, переходили её летом пешком, и делить молодым было вроде и нечего: жили все одинаково сыто, но не богато, смотрели одно кино, одевались в похожее, песни пели те же и на этом, и на том берегу, - ни гордиться чем-то особенным, ни врагов наживать времени не хватало. Колхозная повинность, она выходных и отпусков не знает, а своя скотина отлучиться от дома к морю не каждому даёт. Потому всякий, моря хлебнувший, человек здесь был особенный. Поэтому Серёгу Петрина ценили на обоих берегах. И, узнай он о любви на траве, защищать бы Пашу никто не кинулся.

«Это ещё кто? Городской? А ну, иди сюда, сука…»

И Саша это хорошо понимала…

После очередной встречи с Петриным она на берег не пришла, хотя до тысячи Паша досчитал за ветлой два раза c небольшим перерывом, который ушёл на короткие раздумья: а не пойти ли самому к ней? Просто перейти реку и подняться по тропинке? Вон, и крышу дома её бабушки видно… Да дома ли она? Может, гуляет где-то…

Но самой Сашей ему было запрещено ступать на её берег, что бы не случилось.

- Я к твоей бабушке свою бабушку пошлю, если что, они друг друга знают… И вообще, говорят, они сёстры двоюродные. У них один дед – Степан Думнов, комиссар, был такой в гражданскую… Всех девок здесь перепортил. Даже в поле да по посадкам их ловил, нигде от него спрятаться не выходило. Он мою бабушку из погреба достал, когда родители из дома ушли… Как ты, прям… Ух! – и крепко обняла его за голову. - Так что мы с тобой, Паша, да-а-альние, а родственники…

- А Петрины? Они нам тоже родственники? – спрашивал Паша, уткнувшись ей в мягкую грудь носом.

- А то! Серёгин отец моему деду – двоюродный племянник. И это без всяких там комиссаров. Я сама на кладбище памятники видела… Так что ты на нашу сторону не ходи! Взбредёт что-нибудь в голову морячку моему, пристукнет тебя ненароком, будет всему нашему роду позорище на весь район. Как людям в глаза-то смотреть? Не гражданская война, поди! Коммунизм строим!

И смеялась, подтащив его лицо к своим губам за уши и целуя Пашу в открытые глаза.

- Мы, любимый мой, расстанемся скоро, чтобы ты цел остался. А то уже и слухи поползли… Я уже всё придумала. Скоро уборка кончится. Он в деревню вернётся. Я пообещаю Серёге, что замуж за него выйду, если он меня из техникума дождётся. Его-то бывшая краля, Алка, из флота Серёгу за три года не дождалась. На второй год в городе за студента выскочила!.. Пообещаю, он поверит. Но только с тем условием, что до свадьбы у нас с ним – ни-ни! Только поцелуйчики! Я же целочкой под венцом должна стоять?.. Правильно?.. А там три года пройдёт, и ты меня сам найдёшь, да?

- Да… - шептал Паша, ни одной мыслью не доставая до такого дальнего будущего, думая только о её губах и том, что вот-вот в очередной раз должно случиться. Платье уже лежало рядом. И белые трусики, а на трусиках – дешёвые часики «Заря», подаренные ей отцом на окончание восьмилетки. Часы уже терялись здесь как-то в траве, и на поиски их ушёл целый коробок спичек. Но когда Саша наклонялась, чтобы их отыскать, Пашино терпение заканчивалось. И они вновь отдавались друг другу, забыв о часах и о самом времени, и опомнились только тогда, когда стволы берёз начинали розоветь на восходе…

Паша просчитал до тысячи последний раз. Из-за дальнего туманного леса вот-вот должно было выпрыгнуть солнце, а Саша так и не пришла, чтобы помыть ноги. Стало понятным, что этот, обещанный ею, последний день настал. Встреч больше не будет. Да ему уже и уезжать послезавтра. И вещи собраны. И удочки смотаны в амбаре…

***

Он весь сентябрь ждал письма от Саши из одного городка Киреевска, в техникум которого она поступила. Но письма всё не было. Паша, привыкший ждать и считать про себя целые часы, даже посадил в мамином горшке какую-то газонную траву у себя на подоконнике и дал ей срок вырасти до ковролина, терпеливо подрезая ножницами по миллиметру каждый росток и на остром кончике карандаша подсаживая между всходами следующие семена.

Трава поднималась быстро, но быстро и истончалась, и падала на края горшка, стараясь погибнуть быстрее, чем её польют. Ей, видимо, не хватало света, или берёз, или реки, или чего другого. Кто её знает?

Но на осенних каникулах Паша твёрдо решил съездить к бабушке в деревню, а то и в текстильный городок, чтобы там поискать Сашу. О своём скором приезде он сообщил бабушке письмом, спросил о здоровье бабушки Саши и о её внучке: не собирается ли та приехать в деревню на Ноябрьские праздники, - и очень скоро получил от бабуни ответ, что, мол, Саша здесь. Приезжай, сам увидишь…

И он приехал.

В тот же ноябрьский день двоюродные бабушки проводили его на кладбище и показали ему девичью могилку, на которой трава уже давно выросла и даже полегла с краю, а сосновый крест стоял так ровно, словно уже пророс корнями и держал Сашину чёрно-белую фотографию под стеклом на стволе только для того, чтобы, вырастая, возносить её к самым небесам.

Молчаливому Паше бабушки объяснили: Петрин это сделал, Сергей. Пьяный был. Саша сопротивлялась, всю морду ему исцарапала. А он изнасиловал её, девственницу несовершеннолетнюю, и задушил… А ведь жениться на ней собирался… Зачем он её убил? Он и сам этого не мог на суде объяснить… Талдычил только: «она меня обманула, обманула…» А в чём обманула, иди догадайся… Он ведь сам, как коршун, никого к ней не подпускал… Вот до чего водка-то работящих ребят доводит! Зверями становятся! А девки красивые от них страдают… Да ладно бы лярва какая-нибудь, троечница в короткой юбке: их, кривоссачек, ничего не берёт… А тут красавицу нашу, умницу, гордость семейную изничтожил в самом цвету… И сам себе смертный приговор подписал… Теперь позор на весь род… Ты уж не пей Пашенька, не пей…
Но Паша выпил в этот день. За победу Великой Октябрьской Социалистической Революции, за предка общего, любвеобильного комиссара Степана Думнова, портившего девок в зарослях сурепки и гулявника. Выпил не с бабушкой, а в заброшенном подвале, где деревенские друзья налили ему вонючей самогонки, украденной у отцов из чулана.

И ушёл от них Паша в берёзовую посадку за ячменным полем на место, которое бабушки указали. И всё искал там что-то в жухлой траве, пока светло было. И нашёл там одну перламутровую пуговицу. Потому что знал, где искать. И горько плакал потом, зажав пуговку в кулаке, один в пустом амбаре.

А бабушка постояла за закрытой дверью, послушала его пьяные завывания «на дворе трава, на траве дрова», перекрестилась, тяжко вздохнув, и неспешно отправилась в катух задать сена овцам.

Пусть всласть выплачется внучек.
Горе-то оно горе, а скотину кормить надо.
До новой травы ещё далеко.