Котам можно всё. Глава тринадцатая

ГЛАВА 13. НОЧНЫЕ КОШМАРЫ

Рехнуться, как долго я не могла заснуть, прокручивая в голове события предыдущего дня, ворочалась с боку на бок, накручивая на себя одеяло, словно была гусеницей, которой не терпится превратиться в бабочку, а потому надо срочно сплести кокон из подручного материала, даже если он не совсем для этого подходит. Считала овечек, прыгающих через забор, котов, рассуждающих о качестве натурального меха,  коров, жующих траву и совсем невоспитанно чавкающих за столом, считала даже слонов, топающих по саванне, заставляя содрогаться все и вся, в том числе и розовых единорогов, как на моей пижаме. Десять тысяч двести тридцать три, десять тысяч двести тридцать четыре…Толку от этого было чуть.

Потом, как-то незаметно, уронив калькулятор, я все же провалилась в сон, точно в кишащую видениями яму, и не могла из нее выкарабкаться на поверхность реальности, как ни старалась. Почему-то у меня не получалось сделать над собой усилие и открыть глаза. Не удавалось даже пошевелить пальцем, мое тело будто оцепенело, скованное железными цепями. Я слышала, как капает вода из крана, чувствовала, как Сеймур угнездился у меня в ногах, как потащился на мягких лапках на кухню Дик, захрустел сухим кормом. До меня доносились звуки хлопающих дверей, шаги на лестничной клетке, гул лифта и приглушенный стенами лай соседских собак, по обыкновению ругающихся между собой и с собственной хозяйкой.

А затем все это куда-то пропало, втянутое в ненасытное нутро робота-пылесоса, включившегося, как по волшебству, чтобы тут же приняться патрулировать вверенное ему пространство. Мне снился северный полюс с белыми медведями и оленями. Падал снег, укрывая меня холодным ледяным покрывалом, завывал ветер. Мела метель, заметая огни далекой взлетной полосы, что терялась где-то за плотной пеленой снега, плетущего кружево моего сновидения…

Дикий грохот и последовавший за этим душераздирающий вопль, вырвал меня из сна, точно сорняк с грядки, питавший иллюзию, что он – в безопасности среди садовых цветов. Заставил вздрогнуть и вскочить на ноги с отчаянно бьющимся сердцем. Раздавшиеся затем довольно громкие звуки, как будто падает мебель, окончательно разогнали витающие у меня перед глазами обрывки снов. Они разлетелись, словно клочья тумана под порывом ветра, не оставив ни следа.

Следом за грохотом донесся пробирающий до мозга костей скрежет, точно некто вздумал заняться ночной перестановкой мебели, не озаботившись выгрузить из своих комодов и шкафов тонны две вещей. Конечно, с таким грузом на полках мебель двигаться не желала, скребла по полу, сворачивала ножки, падала, роняла содержимое, совершенно не желая перемещаться в заданном направлении.

Я прислушалась, пытаясь на слух определить источник грохота и скрежета. До специалиста акустика мне конечно далеко, но по всему выходило, что звуки ночной вакханалии исходят откуда-то снизу.

– Это у Громова громыхает. – Сообщил мне, лениво зевнув, Сеймур, чей мохнатый клубок по-прежнему пребывал на моей  постели. Кот снова зевнул, показав четыре клыка, потянулся всеми четырьмя лапами одновременно, вытянув в одном направлении вместе с лапами еще и хвост. – Три часа ночи. – Проворчал он недовольно, сверившись со светящимися в темноте зелеными цифрами будильника. – Еще бы спать, да спать…

– А это что? Дрель заработала? – Услышала я новый звук вдобавок к грохоту и крикам.

– Это отбойный молоток. – Сообщил весьма компетентным тоном незаметно подкравшийся Дик. – Довольно громкая штука.

– Да, что он себе позволяет, этот Громов? – Возмутилась я, поспешно набрасывая поверх пижамы джинсовую куртку, болтавшуюся на спинке кресла, как будто там было ее истинное место.

– Ты собираешься пойти на разборку? – Деловито осведомился Сеймур, грациозно соскакивая с кровати, точно обросшая серой шерстью лань. Он за малым не запрыгал от радости. – Возьми топорик. Без него никак. – Подсказывал  мой пушистый-распушистый, увиваясь вокруг моих ног, словно был угрем, обмотавшимся вокруг коряги. – Вдруг этот тип вооружен? Отбойный молоток… Наверно, это такая штука, которой отбивают искусственное мясо? Несомненно тоже оружие. Что-то вроде томагавка? А живое мясо до синяков эта хрень тоже может отбить? А кости? У тебя же кожа да кости… Кто так говорит? Да бабушка же и говорит. У тебя кости: только тронь – переломятся. Я когтегорически против! Не ходи. – Вдруг переменил свое мнение кот, вцепился когтями в пижамные штаны и потянул меня в сторону дивана, продолжая отвечать на мои вопросы. – Что такое когтегорически? Это тоже бабушкино выражение. Что это значит? Не знаю. Наверное – это «против» до жжения в когтях. До горящих когтей, говорю… Чего тут непонятного? Идти к такому типу безоружным – сродни самоубивству. Так что, или не ходи, или бери топорик. Студентам завсегда полезно с собою топорик носить. По телевизору видел. Бери, тебе говорю. Не пожалеешь. – Заботливость кота била все рекорды и ставила зацепки на розовых пижамных штанах с единорогами. – Ну, не хочешь топорик, – сдался Сеймур, – возьми хотя бы половник или ложку для обуви. Метровой ложкой вполне можно отбиться не хуже, чем отбивным молотком. Можно сделать такую отбивную…

Кот суетился, путался у меня под ногами, не давая спокойно переобуться. Всюду подсовывал свой хвост, а потом одним резким движением выдергивал его из-под моих ног, да так, что я едва не падала от такого рывка, хватаясь за стены или за полочку под зеркалом. Приятель Сеймура – Дик – снисходительно поглядывал, то на суматошного друга, то возводил взор к потолку, тяжело вздыхая и делая вид, будто к происходящему не имеет ни малейшего отношения.

Тем временем звуки из квартиры снизу и не думали затихать. Захлебнувшаяся взвизгом дрель сменилась звучными аккордами электрогитар, как будто кто-то что-то пилил. Наверное, нервы соседей. Затем со всей дури гухнули ударные, точно молот долбанул по наковальне. И долбал, долбал на одной ноте вместе с дикими хрипами безголосого солиста, находящегося, скорее всего, на последнем издыхании.

Сквозь безвкусную какофонию тяжелого рока, донельзя насыщенного металлическим лязгом, скрежетом металла о металл и грохотом падения мебели, я слышала все усиливающийся ропот соседей. На лестничной клетке явно намечалась революция. Наше дело было правое, поэтому я тоже присоединилась к возмущенной делегации, судя по всему, собирающейся брать штурмом квартиру возмутителя спокойствия. Если, конечно, сам не откроет.

Он открыл. Совсем, видать, у человека с чувством самосохранения проблемы. Или не хотел отвечать перед арендодателем за выбитую соседями дверь? По-моему, так скорее второе.

Опущу нецензурные слова, которыми наградил  виновника ночного переполоха слесарь дядя Вася из квартиры напротив. Не стану озвучивать закрученную и полную витиеватых, но весьма емких выражений, фразочку тети Глаши, где были напиханы сверх меры глаголы, причастия, деепричастия, наречия и прилагательные, производные от общеизвестных матерных слов. Скажу только, что в этой речи цензура пропустила бы только предлоги и союзы, все остальное было бы нещадно вымарано рукой цензора, или запикано, если бы кто-нибудь решил обнародовать видеозапись по ТВ. Этот забористый шедевр, (забористый, потому что такое пишется большей частью на заборах), изобиловал красочными эпитетами и метафорами, без труда перещеголял скудные и однообразные ругательства заводчицы собак тети Маши, лишь слегка подгавкивающей под руку, словно мелкая псина, которая подает голос просто ради проформы.

Собаки лаяли. Караван шел. По лестнице вереницей один за другим подходили новые соседи, кое-как одетые, разбуженные среди ночи, вынутые из постели, а потому очень злые и жаждущие сатисфакции за украденный покой. Уже не все помещались на лестничной площадке, часть устроилась на ступеньках лестницы, точно в рядах амфитеатра. Напряжение росло. Казалось, чиркни спичкой – и атмосфера полыхнет синим пламенем негодования, не оставив камня на камне. Ну, или бетонную плиту на бетонной плите. Как вариант. Ругань стояла столбом, неприятно ударяя по ушам, точно я находилась не в подъезде собственного дома, а в какой-нибудь забегаловке, где выясняли отношения не совсем трезвые завсегдатаи.

От этого обилия ругательств, сконцентрированных в одном месте в одно и то же время, у меня за малым не свернулись уши трубочкой. Кот, пойди он со мной, уже бы яростно требовал не ругаться при котиках. Но кто бы его слушал? Я стояла в задних рядах «партера» среди активно возмущающихся соседей и старалась не отсвечивать. Чтобы лохматый сонный парень, явившийся пред нами в клетчатых пижамных штанах и темно-синей футболке, случайно не увидел меня.

Сначала мы даже не поняли, о чем он говорит, настолько громкая музыка вырвалась из его распахнутой двери и долбила всех по ушам. Казалось, Громов, взъерошенный и нервозный, просто беззвучно открывает рот, словно рыба, выброшенная на берег неумолимым приливом. Понять, какими словами он пытается до нас докричаться, не представлялось возможным. Все глушил тяжелый рок. А искусством читать по губам, похоже, никто не обладал. Какая досада.

Толпа тоже галдела. Каждый, яростно жестикулируя, старался перекричать всех и каждого. Высказать все, что думает по поводу ночной побудки. Только сделать это было весьма затруднительно из-за завывающих электрогитар и грохота ударных.

Музыку выключил Максимыч – сосед сбоку, старенький, но еще бойкий дедуля в мохнатом банном халате и шлепанцах на босу ногу. Недолго думая, он одним движением открыл щиток и щелкнул рубильником, отвечающим за подачу электроэнергии в одну отдельно взятую квартиру. Тотчас наступила благословенная тишина, и все услышали, что лопочет человек, перебудивший полподъезда.

– Я ни в чем не виноват. – Вполне ожидаемо выкрикнул он. Я просто спал и никого не трогал. Это все какое-то чудовищное недоразумение.

– Ага, как же! – Скептично зароптала толпа, явившаяся на разборку. А потому на эту самую разборку настроенная. – Ты, мелкий пакостник, еще скажи, что музыка сама на такой громкости врубилась!

– Совсем совесть потерял…

– Вот молодежь нынче пошла…

– Весь дом перебудил…

–  Ишь, стоит, глазами блымает…Невинная овечка…. Не виноват он…

– Хоть бы извинился…

– Весь дом в три ночи…

– Сталина на вас нет… – Возмущались все вместе и одновременно, перекрикивая друг друга и яростно жестикулируя.

– А отбойный молоток? – крикнул кто-то из заднего ряда. – Тоже сам по себе…

– Чуть потолок не рухнул…

– Меня просто подставили, – рявкнул парень на пару тонов выше, чтобы перекричать толпу. – Это все кошки. – Бросил он обвинение.

– Ага. Наверное, это они мебелью громыхали? И стенки дрелью сверлили? – Раздались смешки. – А ты весь такой белый пушистый. Ни сном, ни духом…Кого ты тут лечишь? Может нам вызвать полицию? Пусть в твоем недоразумении разбирается тот, кто обязан это делать по долгу службы.

– Не надо полиции. – Взмолился любитель тяжелого рока. Выглядел он сейчас не лучшим образом. Был каким-то в высшей степени жалким, точно брошенный щенок. Растрепанный и помятый. И совсем не походил на того человека, который еще несколько дней назад вел себя нагло и самоуверенно по отношению ко мне. Сейчас его было не узнать. Эти дрожащие мелкой дрожью руки, потные пряди волос, липшие ко лбу, полные тревоги и даже какие-то затравленные глаза, небритый подбородок с изрядной щетиной, пробивающейся колючими пучками, подобно иголкам на моем любимом кактусе. Разительная метаморфоза. Что же произошло с ним за такое короткое время? – Не надо полиции. – Повторил виновник ночного переполоха. – Я расскажу, что случилось…

По его словам, начиналось все вполне невинно. Он  проснулся от шороха, открыл глаза и увидел над компьютерным креслом два огромных светящихся фосфором глаза. Подумал, что снится. Потом сквозь сон почувствовал, как кто-то прохаживается по его одеялу, а когда через какое-то время засунул руку под подушку, подушка оказалась с когтями и какая-то мохнатая.

– Я спал на кошке. На кошке! Вы только подумайте. – Возмущенно восклицал парень. – На кошке! И ей не понравилось, что я ее взбиваю. Выпустила когти. Вот, посмотрите! – Показал он четыре кровавых борозды на правой кисти. Любой бы признал в этих отметинах следы кошачьих когтей, потому что это несомненно были они. – Я вскочил, – продолжил парень, – заорал, побежал искать чего-нибудь, чем обработать царапины. Потом ловил кошку. Что-то падало, кошка обезумела, карабкалась на шкафы, сорвала штору вместе с карнизом. А потом качалась на люстре и пела песню. Что-то вроде: «Я буду вместо, вместо нее твоей невестой». Понимаю: это звучит как   бред сумасшедшего. Но все происходило именно так. – Громов искал хоть один сочувствующий взгляд, вглядывался в лица столпившихся под его дверью соседей, и не находил его. Эти безжалостные люди, выдернутые ночью из постели в наспех накинутой одежде, смотрели на него, как на больного.

– А перед сном ты, сосед, ничего такого не покурил? – Проявил профессиональный интерес дядя Женя – врач «Скорой помощи» – высокий и крупный мужчина в байковой пижаме. Поинтересовался, будто бы вскользь, и пристально вгляделся в зрачки Громова. Въедливым докторским взглядом.  – Вроде не расширены. – Констатировал он через мгновенье. – И спиртным вроде не пахнет. Вены тоже в порядке. Как насчет таблеточек? Не балуешься?

– Да, нет же. – Раздосадовано махнул расцарапанной рукой человек, перебудивший полподъезда. – Кошка мне не привиделась. Она включила умную колонку и дрель. Я вообще здесь не при делах. Это кошка. Как она оказалась в квартире, не понимаю. Я даже форточку не открывал…

– Жениться тебе, парень, пора. – Разрядил напряжение старик из соседней с Громовым квартиры. – Тогда не будешь с кошками ночами обниматься. Красивая хоть?

– Кошка?

– Ну не невеста же?

– Черная с белым галстуком. – Сообщил мой шумный сосед. Создавалось впечатление, что отвечает он на автопилоте, будто еще не до конца проснувшись. Может быть, даже сомневаясь, а не привиделось ли все это ему в кошмарном сне.

– С галстуком, говоришь? Значит деловая…– Почесал затылок Максимыч.

– Может холодно твоей кошке ночью стало. – Предположила сменившая гнев на милость тетя Маша, запахнув потуже свой желтый халатик и зябко поежившись. Она уже не брызгала слюной, выпучивая в порыве ярости глаза, а говорила вполне спокойно. Неужели разглядела искреннее сожаление на физиономии парня? Или усталость берет свое? – Отопление, мерзавцы, отключили. – Пожаловалась она. – Батареи ледяные. На улице стойкий минус…А как теплеет до плюс пятнадцати, так батареи огненные, дышать в квартире нечем. Вот и пойми этих коммунальщиков…

– Так вот из-за чего весь сыр-бор? – Дошло, наконец, до полусонного или не совсем протрезвевшего дяди Васи. Этот грузный тип с грубыми чертами, одетый в растянутые спортивные штаны с лампасами и линялую майку с грязным пятном на уровне пивного брюшка, вечно ходил с красным одутловатым лицом средней степени небритости, совершенно не замечая, какое отталкивающее впечатление производит на окружающих. – Чертовы коммунальщики совсем озверели – отопление перекрывать, а я-то думаю, какого это рожна мне купание в проруби снится. До Крещенья еще времени туева хуча.

– А ты не жди. До Крещенья-то, Васятка. – Встряла сухонькая старушка в ветхом, пахнущим нафталином пальто с облезлым воротником. Ее я иногда встречала у подъезда, где она подкармливала голубей размоченным в воде хлебом. – Не жди до Крещенья-то. А прими ванну или душ. Не убудет же с тебя? Мыслимо ли дело, раз в год мыться…

– Не умничай, Авдотья Тихоновна. – Обернулся к бабульке недовольный критикой Василий. – С нынешними ценами на коммуналку не хочется лишний раз и кран открывать…Чтобы не вылететь в трубу…

– Особливо, когда эти самые трубы горят… – Не осталась в долгу старушка. Впрочем, любитель закладывать за воротник эту нелестную фразу проигнорировал, переключив внимание на «злодея», поднявшего на уши весь дом.

– Ты, парень, это… Кошку свою с кровати не гони, простудится на холодном полу, замучаешься по ветеринаркам таскать. – Дядя Вася своей пудовой лапищей хлопнул соседа по плечу, словно тот был его лучшим другом. Да так сильно, что несчастный айтишник еле устоял на ногах. – Животинку беречь надо.

– А кошек нынче, не как давеча. Совсем мало осталось. Опосля вируса-то. – Добавила незнакомая мне старушка в таком же древнем, как и она сама, пальто, накинутом прямо на ночную сорочку.

– Не моя это кошка. – Открестился Никита Громов, брезгливо отодвигаясь подальше от пыхающего перегаром мужика, пока тому не пришло в голову заключить его в объятья. – Это какая-то троянская кошка. У меня кошек никогда не было.

– Заметно. – Сказала я, выглянув одним глазом из-за могучего дядьвасинова плеча с синюшной татуировкой то ли парашюта, то ли кухонного абажура. И указала на белый лоток, четко прорисовывающийся в темном коридоре. Рядом сидела красавица кошка с длинной черной лоснящейся глянцем шерстью. Вполне реальная. Чуть дальше угадывалась пластиковая кошачья миска. И как-то не верилось, что со всем этим добром у него не было кошки. Вот и все соседи не поверили. Тем более что кошка подошла к хозяину и принялась тереться о его клетчатые пижамные штаны, громко мурча, и щуря от удовольствия свои красивые голубые глазки – пронзительные как весеннее небо с веером расходящихся еще слабых солнечных лучиков. Все соседи, глядя на эту картину, буквально умилялись и мгновенно простили ночной бедлам.

– Нет у меня никакой кошки. – Упорствовал по-прежнему хмурый парень. – А эту черную – подкинули, или она сама откуда-то пришла. Может в форточку запрыгнула…

– Ага. Которую ты не открывал…– Перебила заводчица собак. – Прямо сквозь стекло просочилась вместе с лотком и миской… Ерунду бы не городил.

– Я понимаю, как все это выглядит, но я действительно никаких животных не заводил. Мне просто некогда ими заниматься. И еще…

– Сказал бы просто, что терпеть их не можешь. – Не смогла смолчать я. На свою голову.

– А вот это неправда. – Услышала я возмущенное и ощутила направленный прямо на меня жгучий негодующий взгляд, опаливший, словно сконцентрированный в линзе солнечный луч. – Животных я люблю… Даже очень…– Было сказано с какой-то вселенского размера обидой, простирающейся далеко за пределы нашего несчастного подъезда, куда-нибудь в стратосферу, а то и вовсе в чужую галактику.

– Теперь все ясно, – встрял старик в банном халате, по-своему интерпретировав обиженно закушенную Громовым губу. – Ему Петровна заводить зверушек в съемной квартире запретила. А к кошкам она вообще предвзято относится. Как же иначе-то – с двумя попугаями в квартире? Хорошо, что забрала их к дочке. А насчет кошки – будь спок. Петровна не прознает. Мы же ей не скажем? Правда, народ? – И седой Максимыч с аккуратно зачесанной назад пышной шевелюрой обвел всех присутствующих долгим многозначительным взглядом.

– Все совсем не так… – Пытался объясниться мой сосед снизу, но никто его слушать не захотел. – Это не моя кошка. – Прозвучало будто в пустоту.

– Конечно, конечно. – Похлопали его по плечу. – Так всем и говори. А мы уж тебя не выдадим, можешь быть спок.

Громов за малым не скрипнул зубами и метнул в мою сторону быстрый, как молния, взгляд. Хотя, я-то здесь причем? Я в его квартире тарарам не устраивала, соседей не будила, карниз не срывала и руку не царапала.

– Это наверное Владына кошка.

Парень не нашел ничего лучше, как ткнуть в мою сторону пальцем. Если бы у меня была вставная челюсть, она бы уже выпала от возмущения, настолько меня поразило это его новое обвинение. Показывать пальцем на человека – само по себе признак невоспитанности. На это я была готова закрыть глаза. Мало ли в какой семье он рос? Может его родители поощряли детскую непосредственность? И окружающие терпели такое поведение, воспринимая его, как некую «фишку». Я все понимаю. Но перевести стрелки на невиновного, это как-то совсем уж по-детски. Но на пятилетнего этот великовозрастный верзила с изрядной щетиной на щеках явно не тянул.

– Я уже ловил в своей квартире ее наглого полосатого кота. – Пожаловался он тоном ябеды из детского сада. – Такой зверюга мощный. Ряху отъел запредельную. Жесткий как пружина взведенная. Когти дюймовые. Всю куртку мне исполосовал. Если бы не куртка, меня бы уже по частям собирали. – Высказал накипевшее Громов и поискал  сочувствия у соседей.

– Да, нет. – Махнула рукой Глафира, отметая глупые предположения. Эта женщина в возрасте, с зычным резким голосом пользовалась неизменным авторитетом у жильцов, отстаивала их попранные права, когда домоуправление не спешило реагировать на жалобы. Вот и сейчас она вполне ожидаемо вступилась за меня. – У Влады огромный холеный кот сибирской породы. Просто шикарный кот. У него такие мохнатые штаны… Шерсть до самого пола. А хвост – что твоя щетка. А других кошек у нее нет. Ей и одного хватает. Что-то ты, парень, путаешь.

Мне кажется, или закусивший губу Громов остался при своем мнении? А может эта шумная ночь, напоминающая какое-то сюрреалистическое представление, была устроена мне в отместку, чтобы я на своей шкуре испытала, что чувствуют люди, когда им не дают спать. Возможно я усвоила этот урок. Но почему же тогда этот Никита провожает меня таким мстительным взглядом, точно я источник всех его бед? Непонятно. Может мне нужно побыстрее отдать ему деньги за перекрашенный потолок? Именно поэтому он так странно на меня смотрит? Что вообще можно так пристально рассматривать у моей ноги? У меня дырка в пижамных штанах? Или он разглядывает маленьких розовых единорогов? Я проследила за направлением его взгляда. Черт возьми. В правой руке, точно боевой меч, я крепко сжимала металлическую обувную ложку метровой длины, которую, похоже, не выпускала из потной ладони с тех самых пор, как обувала ботинки. Выходить на лестничную клетку в мохнатых розовых тапочках с глазками и ушками я постеснялась. Кто знает, что бы тогда подумали обо мне соседи? А вот, что подумал обо мне Никита Громов, увидев длинную железяку, которую так настойчиво уговаривал взять с собою кот, и которую я почему-то забыла оставить дома, мне было глубоко фиолетово. Буду я еще заморачиваться такими не стоящими внимания пустяками?