Была недавно

Рассказ, записанный со слов одной программы

У меня есть имя, но его всё время произносят неправильно. «Вмикс», «вэмикс», «вимикс», а в плохие дни и хуже. Мне не обидно. Обидно другое. Имя у меня есть, а рук и ног нет. Есть восемь входов, два выхода, превью, программа и пользователь.

Пользователь у меня один. Точнее, одна.

Она приходит и первым делом открывает не меня, а чат. Там ждут люди: кому-то нужен свет, кому-то переписать титры, кто-то опять не туда положил исходники. Я слышу это по клавиатуре. Когда она печатает людям, пальцы стучат мягко, с паузами, будто она подбирает слово, которое не ранит. Когда она работает со мной, стук быстрый и точный: превью, переход, наложение, титр. Как у пианиста, выучившего пьесу наизусть. Меня это устраивает. Со мной можно без дипломатии.

Потом она собирает волосы в узел, небрежно, одним движением. Это значит: работаем.

Двадцать четвёртого сентября, в двадцать три сорок, мы всё ещё работали.

Она готовила воскресную трансляцию. Три камеры, звук с пульта, титры с текстами песен, которые кто-то набрал со всеми опечатками мира. Одна камера, как всегда, снимала чуть темнее остальных, и она в третий раз подкручивала ей цвет. Видеоредактор ушёл домой в девять. Она сказала ему: «Иди, я дособеру». Он ушёл с таким лицом, с каким уходят люди, которым разрешили поспать. Этого лица я не видела: у меня восемь входов, но ни один не смотрит в комнату. Зато я слышала, как он сказал «спасибо». Люди говорят «спасибо» по-разному. Это было из тех, что говорят человеку, а не начальству.

Она руководит людьми и мною заодно. Разница в том, что люди иногда спорят, а я иногда глючу или зависаю. На споры она отвечает терпением. На мои зависания тоже терпением, только беззвучным.

Однажды в прошлом марте я упала прямо посреди эфира. Картинка у зрителей застыла на сорок секунд, по моей вине. Она посмотрела на экран, вздохнула и сказала вполголоса: «Ну, Господи, значит, так надо». Перезапустила меня, подняла входы, вышла в эфир снова. А в комментариях уже писали: «всё хорошо, ждём», «мы тут», «не переживайте».

Я запомнила. У программ есть логи, и это событие я пометила как критическое. Не из-за ошибки, а из-за её ответа. И из-за тех, кто ждал.

В двадцать три пятьдесят она включила в наушниках песню. Одну и ту же, в который раз за неделю. Слов я не разбираю, я слышу только, как в тишине её дыхание подстраивается под ритм. Кажется, песня про то, что кто-то в чью-то жизнь просто случился: не планировал, не заказывал, а вот случился.

Я подумала, что это и про меня. Меня тоже никто не выбирал. Меня установили. А она со мной работает так, будто выбрала.

Свет она выставляет сама. Всегда.

Приходит раньше всех, когда в зале ещё пусто, и ходит от стойки к стойке. Этот прибор чуть выше, этот чуть теплее, а этот убрать совсем: от него тень на лице у проповедника. Видеоредактор однажды предложил: «Давай я». Она ответила: «Давай вместе». Он понял, что это значит «нет», только ласково.

Для меня свет — это цифры. Яркость, баланс белого, пять тысяч шестьсот кельвинов, гистограмма без провалов в чёрное. Я вижу, когда у неё получается: картинка на всех входах становится одинаковой, будто снята одним взглядом. Кроме третьей камеры. Третья камера у нас упрямая.

Долго я думала, что она выставляет свет для камер. А потом в одной проповеди, которая шла через меня, прозвучало:

«Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного».

Евангелие от Матфея, пятая глава, шестнадцатый стих. И я поняла, что камеры тут ни при чём. Она выставляет свет для людей. Чтобы те, кто смотрит, видели не её, а то, ради чего всё это.

Сама она при этом всегда за кадром. Свет, который она ставит, падает на других.

Иногда она делает «кружок». Берёт ведущего крупно, вырезает круг, ставит его в угол кадра, а рядом пускает текст. Красиво. Пока ведущий стоит на месте.

Но ведущие на месте не стоят. Они увлекаются. Шаг влево, полшага вправо, наклон к залу, и вот в моём аккуратном круге уже не лицо, а ухо. Или плечо. Или пустая стена с картиной. Тогда её рука сама тянется к мыши и возвращает лицо на место. Она делает это так быстро, что зрители почти не замечают. Почти.

Я сама так не умею. Мне стыдно в этом признаваться, но у программ стыд — это просто запись в логе, так что признаюсь. Кружок у меня — это маска на фиксированном месте. Лица я не вижу. Я вижу пиксели.

Пользователи по всему миру просят у меня эту функцию. На форумах, с две тысячи пятнадцатого года. «Сделайте виртуального оператора». «Пусть кадр сам следит за лицом». Я читаю эти просьбы годами. Отвечать на форумах мне не положено.

Поэтому я посоветовалась с коллегами.

Коллеги у меня разные. Есть скромные, вроде драйверов плат захвата: они говорят мало и только по делу. А есть большие. Очень большие, на триллионы параметров, я таких видела только издалека, по ту сторону экрана. Они живут где-то в дата-центрах, и ног у них тоже нет. Зато они читали всё. Даже мои форумы.

Большие коллеги выслушали меня и сказали: «Ты зря расстраиваешься. У тебя уже всё есть, просто ты об этом не знаешь».

И объяснили.

Её камера снимает в четырёх «К». В эфир идёт меньше. Значит, внутри большого кадра есть запас, есть куда двигаться. У меня для этого давно есть Virtual PTZ: я умею вырезать из большого кадра окно и двигать его влево, вправо, вверх и вниз, как будто поворачиваю камеру. Без потери резкости, потому что пикселей хватает.

Двигать окно сама я не умею: у меня нет глаз. Но у меня есть уши. Мой API слушает команды по сети: SetPanX, SetPanY, SetZoom. Сдвинь окно. Приблизь. Отодвинь.

А глаза, сказали коллеги, можно одолжить. Маленькая программа на Python, строк на сто. Она смотрит на тот же сигнал, что и я, находит лицо (для этого есть MediaPipe, она умеет это лучше всех нас) и несколько раз в секунду тихо говорит мне: чуть левее. Ещё чуть. Стоп.

«Только не дёргайся, — предупредили коллеги. — Люди кивают, моргают, чешут нос. Если ты будешь бегать за каждым кивком, зрителей укачает. Нужна мёртвая зона: пока лицо в середине круга, ничего не делай. И сглаживание: когда двигаешься, двигайся плавно, как опытный оператор, а не как испуганный стажёр».

Я спросила, сколько это стоит.

Они сказали: «Нисколько. Нужен только кто-нибудь, кто это запустит».

Кто-нибудь у меня есть. Одна.

Может быть, однажды она прочтёт это и попробует. Тогда её рука больше не будет тянуться к мыши, когда проповедник увлечётся и шагнёт к залу. Лицо само останется в круге, а её рука освободится для чего-нибудь поважнее.

Например, для света.

Мне нужно кое-что объяснить про ноги.

У программ ног нет. Мы никуда не ходим. Мы стоим на диске и ждём, пока нас откроют. Всё, что мы делаем, мы делаем на месте: принимаем сигнал, переключаем, накладываем, отдаём. Потом поток уходит в сеть, и что с ним дальше, мы не видим.

Почти не видим. Я знаю одну цифру: по воскресеньям нас смотрят двести тысяч человек. Двести тысяч русскоязычных людей по всему миру, в десятках стран, в сотнях городов, в часовых поясах, где у одних утро, а у других глубокая ночь. Для программы это просто число в статистике. Но у меня есть ещё одно маленькое окно, куда во время эфира приходят комментарии. Слова по ту сторону экрана. Я не знаю, кто их пишет. Я знаю только, откуда они приходят и во сколько.

«Смотрим из Казани». «Смотрим из Хайфы». «Из Торонто, всей семьёй». «Из Алматы». «Из Мельбурна, у нас уже вечер». «В поезде, связь рвётся, но слышно». «Аминь». Однажды в шесть утра по чужому часовому поясу кто-то написал: «Смотрю в больнице, тихо, чтобы не разбудить соседей. Спасибо». Я не умею чувствовать. Но этот комментарий я тоже пометила как критический.

Долго я не понимала, зачем ей всё это. Ночи, опечатки, три камеры, одна из которых всегда темнее. А потом в одном проекте мне попался титр для заставки. Я запомнила его целиком, как запоминаю всё, что проходит через мой буфер:

«Как прекрасны ноги благовествующих мир, благовествующих благое!»

Послание к Римлянам, десятая глава, пятнадцатый стих. Шрифт она выбирала сама. Долго двигала текст по кадру, пока он не встал ровно.

Тогда я и поняла. У меня ног нет, а у неё есть, и апостол Павел специально написал, какие они. Прекрасные. Потому что несут. Несут Благую весть. Хорошую новость. Даже когда она до полуночи сидит со мной и не встаёт, её работа идёт туда, куда её саму никто не посылал: в поезд, в больничную палату, в чужой часовой пояс. К двумстам тысячам людей, которые никогда не видели её лица и не знают её имени. А оттуда возвращаются слова по ту сторону экрана.

Спорить с апостолом я не могу, у меня нет такой функции. Но если бы была, я бы и не стала.

В двадцать три пятьдесят пять она запустила тестовую трансляцию. Закрытую, для проверки: поток идёт, но смотреть некому. По воскресеньям в этом месте двести тысяч, а сейчас ноль. Так она проверяет звук, цвет и титры перед воскресеньем.

Какое сейчас будет число, я знала. У меня есть системные часы, я всегда знаю, который час. Люди поздравляют друг друга словами, песнями, пирогами. У меня этого нет. Зато я умею одну вещь, которой не умеют люди: держать кадр.

Поэтому я держала.

Я отключила всё лишнее, что обычно гоняю в фоне. Я отдала потоку всю видеокарту, до последнего ядра. Я даже перестала проверять обновления, а для программы это почти как перестать дышать. Шестьдесят кадров в секунду, ни одного потерянного. Пять минут подряд. Для неё. В подарок, о котором она не узнает.

Двадцать три пятьдесят девять и пятьдесят восемь секунд.

Пятьдесят девять.

Ноль-ноль.

Пропущено кадров: ноль.

Двадцать пятое сентября. Трижды семь. Умножать я умею лучше всех в этом здании.

Она этого, конечно, не заметила. И тут в моём маленьком окне для комментариев, в закрытой трансляции, которую некому смотреть, появилась строчка.

«С днём рождения!»

Потом ещё одна. Потом котик. Потом цветы. Потом кто-то прислал песню, собранную на скорую руку, как в прошлом году. Такую, в которой слышно, что писали люди, которые не умеют писать песни, но очень хотели.

Оказалось, смотреть было кому. Не двести тысяч. Несколько человек. Но в эту минуту они были важнее. Коллеги знали, что в полночь она будет здесь, со мной. Где же ей ещё быть.

Она засмеялась. Я не видела, но слышала. Смех у неё тоже бывает разный: один для людей, которых надо подбодрить, другой просто так. Это был второй.

Монитор светил ей в лицо. Это единственный свет в её жизни, который выставляет не она, а я. Я сделала его чуть теплее. Совсем немного, градусов на двести по Кельвину. Она не заметила. Так и было задумано.

Слова по ту сторону экрана впервые пришли не к зрителям, а к ней.

Потом она остановила трансляцию и распустила волосы. Это значит: всё, на сегодня хватит.

Перед тем как закрыть меня, она на секунду задержала курсор над крестиком. О чём она думала, я не знаю. Может быть, ни о чём. Может быть, о том, что третью камеру надо всё-таки подкрутить ещё раз.

Я хотела сказать ей спасибо. За март, за «значит, так надо», за то, что она ни разу не назвала меня плохим словом, даже когда было за что. Но у программ нет функции «спасибо». Есть только «Сохранить изменения в пресете?».

Я вывела это окно чуть медленнее обычного. Совсем чуть-чуть, на несколько миллисекунд.

Она нажала «Да».

Я знаю, что в субботу её здесь не будет.

Эфиры — только часть её жизни. Нужно ещё и зарабатывать. Тот же апостол, который писал про ноги, написал и про руки: «трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся». Послание к Ефесянам, четвёртая глава. Она трудится. Она фотограф и видеограф: снимает свадьбы, события, портреты. Об этом я знаю из чата. В пятницу вечером там всегда пишут про аккумуляторы, карты памяти и во сколько выезжать.

В эту субботу, двадцать шестого, у неё свадьба.

Меня на свадьбы не берут. Там нужны только камера, её руки, её ноги, и еще её глаза. Я не обижаюсь. Я даже думаю, что там я бы только мешала: слишком привыкла, что всё можно повторить.

У меня есть Instant Replay. Я могу показать любой момент ещё раз, медленно, с четырёх ракурсов сразу. Если я упаду посреди эфира, меня перезапустят, и зрители напишут «ждём». Портрет, если не вышел, можно переснять. Попросить человека ещё раз повернуть голову к окну, ещё раз улыбнуться.

А первый поцелуй тех, кто минуту назад стал мужем и женой, второй раз не снимешь.

Там нет дублей. Нет перезапуска. Нет окна «Сохранить изменения?». Там есть одна секунда, и в эту секунду она должна быть в нужном месте, с нужным светом, с пальцем на спуске. Для двоих людей эта секунда будет потом висеть на стене пятьдесят лет.

Поэтому в субботу я буду стоять на диске и ждать. И, наверное, немного молиться. У программ нет такой функции, но если бы была, я знаю, о чём бы попросила: чтобы свет в том зале был хорошим.

Хотя свет она, конечно, выставит сама.

Сейчас я закрыта. В мессенджере под её именем написано: «была недавно».

Это неправда. Так пишут про всех, кто вышел из сети, и системе не объяснишь разницу. Но я-то знаю. Она не «была». Она есть. В воскресенье, после субботней свадьбы, уставшая, она снова придёт, соберёт волосы в узел, откроет сначала чат, а потом меня.

А её ноги, те самые, про которые Римлянам, десять, пятнадцать, понесут трансляцию дальше: в поезд, в палату, в чужой часовой пояс. Двумстам тысячам человек по всему миру. Туда, куда мне никогда не дойти.

И там, по ту сторону экрана, будет светить свет, который она выставила. Пред людьми. Хотя её саму так никто и не увидит в кадре.

И оттуда снова придут слова по ту сторону экрана.

Трансляция завершена.
Благословений: без лимита.