Котам можно всё. Глава пятнадцатая

ГЛАВА 15. ВОЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ

Этот один конкретный человек, похоже, даже не догадывался, что против него развернуты широкомасштабные военные действия. Иначе не был бы настолько беспечен, спускаясь по лестнице со своего четвертого этажа. Лишь один кошачий хвост, обернувшийся петлей вокруг ноги, обутой в болтающийся шлепанец неподходящего размера, – и падение обеспечено.

Никита в драной куртке, небрежно наброшенной на плечи, с мусорным пакетом в руке запнулся о непонятно откуда взявшуюся кошку. Впрочем, тут же исчезнувшую, словно сделавший свое дело ниндзя. Парень вскрикнул, рефлекторно раскинул руки, в попытке удержать равновесие, выпустил мусор и, пролетев добрых пять ступенек, с грохотом рухнул на площадку между вторым и третьим этажом, едва не сбив меня с ног. Не думала я, что подниматься по идеально чистой лестнице в собственном доме, в котором я уже жила почти целый год, гораздо опаснее, чем пользоваться лифтом, который застревает, как по расписанию, едва начинается час-пик.

Увернуться-то я успела, с размаху влетела спиной в стену, но от неожиданности выронила тяжелую сумку с покупками. Апельсины поскакали по ступенькам вниз, подпрыгивая, словно резиновые оранжевые мячики, обгоняя ручеек молока, тут же зажурчавший из прорвавшегося брикета. Сверху приземлилось содержимое мусорного пакета Никиты. Пустые баночки от съеденных йогуртов, фантики от конфет, обертки от продуктов, мятые упаковки от кошачьих кормов, консервные банки с покореженными жестяными краями, остатки еды, обрезки овощей, рваные бумажки и другой несортированный мусор, перемешанный с использованным наполнителем для кошачьего туалета, – все это разлетелось по лестничной клетке из порванного мусорного пакета. Часть всего этого, конечно же, по закону подлости попала на мое пальто. Просто чудесненько. Лучше и быть не может… Закон Мерфи в действии. Все самое худшее, что может произойти, непременно произойдет. Особенно со мной. Уж в этом можно не сомневаться.

Сердце мое колотилось, как у пойманной птицы, едва не выпрыгивая из груди. Я вжалась в стену, борясь с предательской дрожью в коленях, и молча смотрела, как уткнувшийся носом в самые мои ботинки Никита Громов, пытается встать хотя бы на четвереньки. Может он что-нибудь себе сломал? Раз так болезненно морщится и не может от боли опереться на собственную руку? Что это? Из ссадин на костяшках пальцев выступила кровь? Или это кетчуп?

 «Расценивать произошедшее, как попытку убийства? Вот только кого? Меня или соседа? – Пронеслось у меня в голове со скоростью схлестнувшихся нейронов. – Что это – спланированная атака или просто досадный несчастный случай? С другой стороны, коты ничего случайного не делают, а я явственно видела кошачью тень, рванувшую под ноги Никиты. Вопрос в том, видел ли кошку этот парень? И как в такой ситуации вести себя мне? Помочь встать пострадавшему? Но примет ли он мою помощь? После того самого разноса, который я ему устроила? Вон закусил губу от досады. А я свидетель его падения. Не возненавидит ли он меня еще и за это? Просто за то, что я видела, как он летит вместе с мусором? Это унизительно и мерзко. Особенно ползать по мусору у меня под ногами».

Зловонная гадость разлетелась на весь пролет. Неудачник перепачкался с ног до головы. Вот он встает на ноги, потирая ушибленное колено, держится за запястье, игнорируя мою неловко протянутую для помощи руку. Как же он близко сейчас ко мне. На расстоянии вытянутой руки. Я слышу его сбивчивое дыхание. Он дышит мне буквально в лицо. Жаром, будто разъяренный дракон, собирающийся испепелить все вокруг. Волосы растрепались, падая неровными прямыми прядями на глаза. Глаза даже сквозь темную завесу челки глядят с недобрым прищуром, губы плотно сжаты в одну кривую линию, вся физиономия будто окаменела. Пытается надеть рваный резиновый тапок, слетевший с ноги. Отряхивается, если конечно можно отряхнуть с одежды эти брызги, намертво влипшие в ткань и покрытые сверху налетом опилок из лотка. Лицо перекошено от злости, хотя я-то здесь каким боком? Спросить, в порядке ли он? Предложить сбегать за аптечкой? Или такие незначительные ссадины заживут на нем, как на собаке? Кажется, когда он падал, я слышала какое-то ругательство? Не мне ли оно было адресовано? Может он злится, что я отступила назад и не остановила его полет? Но это же было чисто рефлекторное движение, я  даже не поняла, что происходит… Или он затаил зло из-за всей той кучи незаслуженных нелицеприятных вещей, которую я ему наговорила еще совсем недавно? Может предложить вызвать «скорую»? Если он сломал ногу, это будет не лишним. Вон, держит ее на весу, боится наступить. Точно перелом. Набрать 03? А вдруг он разозлится и рявкнет: «Какая, к дьяволу, «скорая»? Здесь нужен экзорцист, изгнать кошку-демона, которую ты вызвала, чтобы погубить меня!»

Его взгляд. Он красноречивее слов. Скорее всего, он говорит развязным тоном бандита из 90-х: «Ну, че встала? Че зенки вылупила? Это все из-за тебя, из-за твоего дурного глаза, зеленоглазая ведьма, повелевающая кошками…Теперь ты мне не только за куртку должна, но и за тапочки. В таких – разодранных в хлам – даже шагу не ступишь. В них теперь и мусор не выкинешь. Их самих – только в мусор. Думаешь, я не догадываюсь, что это вовсе не несчастный случай, и к этому падению приложил свою лапу ни кто иной, как твой пушистый-распушистый».

Нет ничего такого он, конечно, не говорит, но на его лице читается именно это. Хмурится, потирает кисть ушибленной руки, размазывает кровь, сжимает и разжимает пальцы, проверяя нет ли перелома, брезгливо морщит нос… Запах помоев – это вам не пробник духов, чтобы им наслаждаться. Оглядывает лестницу… Прикидывает, сколько всякого дерьма придется собирать обратно в пакет? Не оставит же он весь этот мусор валяться на ступеньках? И тапок свой рваный, с ноги соскальзывающий… Соседи его четвертуют. Это не то, что в моем старом доме, где я снимала раньше квартиру, и где всем было насрать, сколько мусора разбросано на лестничной клетке. Здесь же даже на стенах ни одной надписи, ни одной царапины, а за брошенный не туда окурок грозит расстрел на месте. Так что, убирать соседу по любому придется.

Смотрит на меня. Своим хмурым пронзающим взглядом. Наверное, мое пальто слишком замызгано помоями. Глядит в большей степени оценивающе. Наслаждается моим жутким видом? Или его радует, что не одному ему досталось? Платить за химчистку он явно не собирается, памятуя свою драную кошками куртку. Возможен ли в такой ситуации взаимозачет? Куртку за пальто? Тоже считает меня виноватой? Была б его воля – повесил бы на меня всех собак. Или кошек. Разн
ица невелика.
– Ты, это… – Пытается что-то выдавить из себя. Забыл мое имя? Или подбирает подходящее случаю ругательство? Но я не хочу ничего слышать из того, что сама себе напридумывала, поэтому беру себя в руки, отлипаю от стены, перебарываю дрожь от испуга, заставляю себя разозлиться и перестать чувствовать себя жертвой.

– И после всего этого кто-то продолжает утверждать, что у него нет никакой кошки. – Бросаю я наотмашь, обводя негодующим взором рассыпанный по ступенькам мусор, который красноречивее всяких слов. И, подхватив пережившую катастрофу сумку, обогнув соседа по крутой дуге, точно он, нетвердо стоящий на ногах в одном резиновом шлепанце, представляет особую опасность, быстро удаляюсь с места происшествия. Пока этот тип не вздумал отпустить какой-нибудь грубый комплимент насчет испачканного помоями пальто.

Сеймур, конечно же, подслушивал под дверью. В этом не было сомнений, поскольку он даже не удивился, увидев, во что превратилась его мамочка.

– Охо-хо. – Заохал кот, состроив страдальческую мордочку. – Ты побывала в эпицентре военных действий? Или рылась на помойке? Вот, как отпускать тебя одну в магазин? – Посетовал он, так и не дождавшись от меня внятных объяснений. – Ничего-то ты сама не можешь. Любой встречный обидит, добычу отнимет, шкурку запачкает. А молочко? Где мое молочко? – Сеймур наполовину влез в сумку, чтобы определить ущерб. –Остались жалкие крохи на самом донышке.

– Если хочешь, можешь полакать на лестничной клетке. Там натекла приличная лужа. – Язвительно предложила я, снимая перчатки. Пусть не строит из себя обиженку. Уж, что-что, а молоко он не особенно жаловал, пусть не притворяется.

– Да я же не для себя стараюсь, а для Дика. – Пояснил мой усыновленный котик, кивнув на полосатого приятеля, скромно сидящего на пороге комнаты, обвив свои лапки собственным хвостом. За все это время Дик не проронил ни слова.

– Так, так, так. – Продолжал между тем сортировать покупки Сеймур. – Колбаса на месте. Это хорошо. Сардельки примялись. Это ничего. В желудке еще не так примнутся. Рыбке мороженой ничего не будет. Паштетик чуть выдавился. Ничего, что выдавилось, залижем, как будто так и было. Ням-ням-ням… Апельсин? – Озадаченно помолчал кот, будто не веря собственным глазам. – Зачем тебе эта гадость?

– Тебя забыла спросить.

– Витамины можно и в таблетках принимать, чтобы не шокировать котиков резкими и едкими запахами, напрочь отбивающими нюх.

– Ты меня еще поучать будешь? – Ворчала я на кота, оценивая урон, нанесенный светлому бежевому пальто, которое берегла для особых случаев, предпочитая ходить в универ в демократичной куртке, которую было не жалко возюкать по лавкам аудиторий и ронять в гардеробе. Стиралка с такими загрязнениями справлялась за раз. То ли дело пальто. Считать ли это возмездием за разодранную куртку Никиты? Мог ли он нарочно обдать меня с головы до ног своими помоями? Или расценивать этот случай, как карму, настигшую по ошибке невиновного?


Я затирала грязный развод то ли от томата, то ли от кетчупа, когда раздался звонок в дверь.
– Не отвлекайся, я сам открою. – Крикнул мне мой пушистый-распушистый и поскакал к двери, гордо подняв вертикально вверх огромную щетку хвоста.

«Наверняка доставили пиццу или еще какой-нибудь кошачий заказ, раз Сеймур так рвется открыть дверь». – Подумала я, интенсивно работая мочалкой с очередным моющим средством, как и все предыдущие, отказывающимся брать это неистребимое пятно. Поэтому не особо прислушивалась к тому, что происходит у двери. А следовало. У двери, похоже, скандалили. И скандалил кот. Только его звонкий голосок раздавался в коридоре. То, что отвечал ему оппонент, целиком забивалось звуком льющейся в ванной воды.

– Уберите эту гадость. Мы это не заказывали. – Донеслось до меня вполне разборчиво. Слышалось еще чье-то приглушенное бормотание. Дверь ходила ходуном, хлопала о косяк, то закрываясь, то снова открываясь. Холодный воздух гулял туда-сюда, долетая даже до ванной, где я мучила и пальто, и себя, не способную это самое пальто оттереть с достаточной степенью чистоты, чтобы пятно не выделялось на светлом фоне. Вопреки моим стараниям, пятно меньше не становилось, наоборот, оно разрасталось в размерах, грозя вскорости доползти до самого кармана. Без химчистки здесь явно не обойтись.

– Что там за возня? Сеймур? – Не выпуская из рук мочалки, я кинулась к двери, которая теперь была закрыта, но не до конца: кто-то подставил в створ двери ногу в мощном спортивном ботинке. Я не сразу заметила чужой башмак, потому что могучая спина кота и его воинственно распушенный хвост, как будто нарочно, закрывали мне обзор. Дик же сидел на обувной тумбе и страдальчески закатывал глаза, всячески дистанцируясь от происходящего. – Что случилось, Сеймур? Проблемы с доставкой? – Спросила я и весьма неосторожно открыла дверь, отодвинув кота в сторону.

За дверью стояла драная куртка. Именно она в первую очередь бросилась мне в глаза. Самого Никиту Громова я заметила во вторую очередь, подняв взор повыше.

– Ваш кот почему-то не хочет забрать ваши апельсины. – Дошло до меня спустя пару долгих мгновений. И действительно Громов протягивал мне сетку с моими апельсинами, которые укатились от меня в момент столкновения с соседом. – Возьмите, Влада, я собрал все, что удалось найти.

Конечно, я не ожидала, что этот «котоненавистник» вот так запросто после того, что случилось, переобуется, заявится к нам домой и в качестве жеста доброй воли протянет мои же собственноручно оплаченные апельсины.

 «Может я надышалась испарениями моющих средств, и мне все это чудится? – Грешным делом подумала я, разглядывая оранжевые апельсиновые бока, покачивающиеся в сетке, которую держала сильная мужская рука со свежими  ссадинами на костяшках пальцев вдобавок к четырем царапинам, уже основательно поджившим, но тем не менее заметным. – Или сосед переобулся в обоих смыслах слова? И в прямом и в переносном».

– Разрешите? – Спросил Никита, делая шаг вперед. – Через порог нельзя.

Я старалась не смотреть в его глаза, боясь увидеть там издевку или презрение, или еще чего-нибудь из арсенала проявлений человеческих эмоций, а может опасалась, что в моих глазах он увидит то, чего мне совершенно не хотелось выставлять напоказ. Поэтому предпочитала разглядывать апельсины, куртку, ботинки, джинсы с грязными от падения коленками, ни на чем особо не задерживаясь. Переводила взгляд с одного предмета на другой, стараясь проскальзывать мимо физиономии. Может, именно это называется «стрелять глазами»? Похоже, соседа я уже основательно «расстреляла», потому как уже могла по памяти зарисовать его непрезентабельный прикид с дорогой кожаной обувью.

Сама не знаю, что на меня нашло. Кажется я конкретно затупила. Только Никита сделал шаг вперед, а мои ноги сами собой послушно отступили вглубь квартиры, впуская жертву кошачьего коварства в святая святых – в мою неприступную крепость. Наверное, таким образом я хотела сохранить дистанцию, или же во мне до сих пор жили предрассудки, впитанные в младенчестве с молоком матери. И мой сосед, перешагнув порог, отдал апельсины так, как завещали нам наши далекие предки.

– Примите мои искренние извинения. Я чуть не сбил вас с ног. Не знаю, как так вышло. Молока, к сожалению, у меня нет, но обещаю, что завтра прямо с утра я подою корову и занесу вам. – Казалось, Никита говорит вполне искренне. Ну, или очень ловко притворяется. А может и вовсе издевается? Иначе зачем ввернул про корову? Я взглянула все-таки в его физиономию, ради академического интереса, чтобы уловить малейшие признаки притворства, и уже собиралась вежливо отказаться от предложения с молоком. Не хотелось этого фигляра утруждать. Как вдруг он увидел Дика, с опаской взирающего на него снизу-вверх с обувной тумбы.

– У вас все-таки два кота? – Громов буквально переменился в лице. – Или у меня после падения двоится в глазах? – Он переводил взгляд с моего пушистого-распушистого, воинственно прижимающего уши, на его полосатого приятеля, буквально влипшего задом в стену. Чтобы казаться меньше и неприметнее, что при его габаритах было весьма непросто. Так же, как и слиться своей камышовой шкурой с белыми обоями.

– Конечно. Вашими стараниями, у меня теперь два кота. – Не стала скрывать я. Мои слова были пронизаны саркастическим тоном, который мой гость не мог не заметить. – Помнится, второго вы сами мне принесли. И он тут же у меня поселился. Надеюсь, третьего не принесете? А то Боливар не вынесет троих…

– Так у вас еще и Боливар есть? – Деланно удивился Никита, вздергивая бровь, и демонстративно поискал глазами этого самого Боливара, без стеснения обшарив своим цепким оценивающим взглядом прихожую, коридор и часть зала, видимого в приоткрытую дверь.

– Боливар – это лошадь. – Напомнила я, если он забыл историю. Или это я забыла историю, и лошадью, вернее, конем был Буцефал. А может быть, они оба были лошадьми, что Боливар, что Буцефал? Какого черта, так путаются мои мысли-скакуны у меня в голове? И в висках отбивается дробь, вероятно, от топота копыт, а не от стука зачастившего сердца? Зачем оно так колотится? И почему я, вместо того, чтобы выставить за дверь этого остряка, несу непонятную пургу, выставляя себя полной дурой?

– Ах, лошадь. – Поднял вторую бровь мой сосед, наморщив лоб в тщетном умственном усилии. Наверное, я ошиблась, и Боливаром был все же полководец, а не жеребец. – А я-то думаю, что тут у вас за скачки по вечерам, люстра на потолке так и качается.

– Моя лошадь в этом не виновата. – Язвительно заметила я, принимая игру. Меня уже не страшили взгляды прямо в лицо. Стоит мне разозлиться, я сама, кого хочешь, так припечатаю яростно-обжигающим взором, что мало не покажется. – Люстра – это качалка для вашей кошки. – Пришлось напомнить этому склеротику. – Она у вас музицирует по ночам и не дает ржать моей лошади.

– У меня нет никакой кошки. – Вполне ожидаемо заявил Никита. Но в его словах уже не было прежней уверенности. Такими темпами настанет момент, когда он признает наконец очевидное и перестанет отрицать наличие в его доме черной красавицы.

– Конечно, конечно. – Иронично пропела я, не скрывая издевки. – У всего подъезда, вероятно, случилась массовая галлюцинация. Это вовсе не кошка, а знаменитая оперная дива. Заехала к вам погостить вместе со своим лотком и миской. И огромными запасами кормов. Я даже знаю, какой марки. Поскольку видела пустые пакетики. Они как раз веером вылетели вместе с вашим мусором, когда вы решили торпедировать мою ни в чем не повинную сумку. Или вы на самом деле метили в меня и просто промазали?

– Все не так, как вы думаете, Влада. – Пытался оправдаться мой сосед, моментально посерьезнев. –  Я выяснил, как эта кошка попала в мой дом…

– Неужели влетела в форточку? – Перебила я. – Или вы снова будете обвинять в этом меня? Наверное, вообще, все кошки, которые появляются в нашем подъезде – это моя вина. Лишь потому, что у меня есть кот. А значит, все коты, что проникают в дом, приходят в гости к моему коту. Видать, я питаю слабость к кошкам и кормлю всех без разбора, потому что они такие пушистенькие и ми-ми-мишные….Как все алкоголики приходят к дяде Васе, лишь потому, что тот неравнодушен к спиртному и наливает всем подряд. – Возмущение свое я даже не пыталась сдержать. Слова будто вырывались из меня помимо моей воли. Внутри все кипело, точно в кастрюле с подпрыгивающей крышкой, которая не могла совладать с силой рвущегося наружу пара. Я смотрела в темные глаза Громова и не испытывала совершенно никакой неловкости от столь пристального бесцеремонного взгляда. – Если рассуждать подобным образом, – язвительным тоном добавила я, – можно договориться до того, что все те объявления о ремонтах компьютеров и о подключениях Интернета, которыми обклеивают стены подъезда, а жильцы регулярно отклеивают, – это дело рук ваших приятелей. А что? Приходят к вам в гости ваши коллеги, и давай клеить, куда ни попадя свои бумажки. Еще и по почтовым ящикам свою макулатуру набросают…

– Да, пусть набрасывают. – Прорезался голос у моего кота. – Все, что набросают – в лоток. Сэкономим на наполнителе.

– Вот видите? – Кивнул на моего пушистого-распушистого внезапно развеселившийся Никита Громов, в его глазах зажглись озорные огоньки, а уголки губ потянулись кверху, намереваясь как можно больше походить на смайлик. – Кот глаголет истину. От моих коллег одна только польза.

– От алкоголиков пользы побольше будет. – Злорадно вставила я дерзким и совершенно серьезным тоном, и пояснила для не очень понятливых. – Стеклотару можно сдать. За деньги.

– Да-да, – активно закивал кот. – За пару месяцев можно и на куртку накопить. Чем в такой драной ходить…

Улыбку соседа, как ветром сдуло. Никита болезненно закусил губу, как будто кот у меня – не кот, а многотонный бегемот, из вредности наступивший на чью-то любимую мозоль. Может айтишник с этого типа неважный, раз на куртку накопить не получается? Видать, деньги – у него больная тема. Зачем же он тогда пытался отдать обратно мою пятитысячную купюру? Как-то нелогичненько получается.

– А с другой стороны, – снова заговорил кот, – никто не поспорит, что шрамы украшают мужчину. Тем более такие… Что называется, в лоскуты.

Никита оторопело посмотрел на собственное плечо. Обрывок кожи действительно свисал малоприятным лоскутом, как будто хозяина куртки драли на мусорке собаки.

«Ну, Сеймур, сделал, называется, комплимент! Вогнал человека в краску». – Раздосадовано подумала я.

– Кстати, – вдруг вспомнил о чем-то Никита. – Я тут недавно заходил к вам, Влада, но не застал никого дома. Я имею в виду, из людей. – Поправился он, взглянув на кота, крутившегося возле моих ног со своим до безобразия огромным хвостом. – Вот возьмите. – Протянул он мне красного цвета купюру. – Тогда про деньги я говорил не всерьез. Ремонт делал своими силами. Просто снял предыдущую краску и замазал потолок по-новой. Мне это нисколько не стоило.

– Но вы же потратили свои силы, свое время… Краску, наконец. – Выдавила я из себя, точно последнюю каплю желтой акварели из туба, всегда заканчивающуюся раньше всех остальных цветов, и неловко спрятала руки за спину. – Так что оставьте деньги себе. – Великодушно предложила я и добавила: – Сама виновата. Надо лучше следить за котом, тогда никаких потопов не случится. Пусть это впредь будет мне наукой.

Я и не думала забирать свои деньги обратно. Я уже давно с ними попрощалась, списав на форс-мажор. А Громов, наоборот, задался целью мне их вручить, как переходящее Красное знамя из Брежневской эпохи, не иначе. И еще я понимала, что сама буквально вынудила соседа вернуть плату за потоп, вмешав в наши товарно-денежные отношения посторонних. Тут к гадалке не ходи, без Максимыча не обошлось. Только он мог пристыдить Громова. Да так, что тот устыдился и тут же помчался возвращать наличные. Еще бы – я, считай, опозорила его перед соседями, выставила мелочным и, к тому же, хапугой, вздумавшим нажиться на одинокой девушке с котом. Хотя, по мне, он бы лучше забрал эти деньги, раз считает, что так будет правильно. Кто вообще поймет этого айтишника? То он требует триста тысяч, то пять, а теперь и вовсе ему ничего не нужно. Совесть проснулась, не иначе. От летаргического сна.

– Никаких возражений, Влада. – Проявил настойчивость мой совестливый сосед и попытался вложить банкноту мне в руку, которую вытянул из-за моей спины. Взял за кисть и попробовал втиснуть в мои пальцы деньги преткновения. Но эта рука уже была занята сеткой с апельсинами и в нее особо много денег не напихаешь, а другая – нервно сжимала мокрую губку, которую я почему-то приволокла с собой из ванной и так и держала зажатой в кулаке. Тогда парень положил несчастную пятерку на полочку под зеркалом и сделал попытку по-быстрому удалиться.

– Постойте, Никита, – крикнула я вслед. – Это вовсе не моя купюра. 
               
Я сразу заметила, что на полочке рядом с косметикой лежит новенькая бумажка, как будто только отпечатанная, выданная банкоматом, а моя, достаточно потертая, уже какое-то время в обороте была.

– Это не моя купюра. – Остановила я соседа.

– Я знаю. – Сказал Громов, обернувшись через драное плечо. – Мне пришлось обменять деньги в банке, потому что вашу банкноту зажевал кот. О чем я только думал, когда пытался отдать ее вашему коту? Наверное, у меня случилось помрачение рассудка…

Наверное, на меня нашло затмение, потому что я позволила ему вот так просто уйти, и не стала бежать по лестнице вдогонку, чтобы вернуть эти злосчастные пять тысяч, которые, как оказалось, никому из нас не нужны. Странная, конечно, ситуация. Мне хотелось выглядеть в своих глазах, да и в глазах Никиты гордой и не нуждающейся в подачках, отказаться от денег. Но при всем при этом нужно было униженно гнаться за соседом, как говорится, теряя лицо, и слезно уговаривать его принять эту купюру обратно. Вопрос в том, возьмет ли он деньги, или унижаться бессмысленно? Я просто не могла решить, что мне делать. Какое из двух зол выбрать? Поэтому, как и всегда бывает в подобных случаях, требующих быстрых решений, просто застыла соляным столбом, вокруг которого накручивал круги мой собственный кот, запутывая хвостом мои ноги.

– Ничего-ничего. – Приговаривал он, после того, как перед моим носом захлопнулась входная дверь. – Не хочет деньгами, мы вернем ему эту сумму по-другому. Натур-продуктом, например…

– Только не говори, что ты хочешь подсунуть ему дохлую мышь. – Упреждая дальнейшие кошачьи рассуждения, заметила я.

– А что ты имеешь против мышей? – Потребовал тут же объясниться кот. – От дохлых мышей еще никто не отказывался.

Полосатый Дик картинно закатил глаза.