Небо и земля Елены Шварц от Кинфии до Лавинии

Небо и земля Елены Шварц от Кинфии до Лавинии

(Некоторые особенности художественного мира в поэтических циклах Елены Шварц 1978-84 гг.)

"Когда И проснулся, лиса ушла неизвестно куда. Рассвело. И перепрыгнул через стену и вышел. Обернулся, посмотрел туда, где был, - никакого здания уже не было, а только четыре иглы, воткнутые в перстень, а на них коробка из-под румян. А то, что было большими деревьями, оказалось старым терновником и диким жужубом".

Пу Сун-Лин. "Лисьи чары. Странные истории"

С самых времён обыденного торжества профанации сакрального, то есть со времён романтической реакции на эту самую профанацию, поэты, чьё Слово звучит вполне самостоятельно и громко, стремятся не столько уподобляться сонму ангелов, поющих непрестанно славословия Творцу неба и земли и себя самих, и даже не столько многострадальному Иову, вопрошающему незримого Адонаи о смысле как собственного бытия, так и Бытия вообще, сколько Творцу самому, тем самым словно оправдывая само своё имя – poietes: "творец, создатель, изобретатель, поэт, сочинитель".

Однако в этом случае поэт уподобляется уже не единственному в своём роде Богу-Deus-Theos иудео-христианского культурного ареала, то есть "Поэту неба и земли", согласно определению Никео-Константинопольского символа веры, а только одному из неких языческих божеств, хоть и лишенному права творить из "ничего", зато наделённому чрезвычайными полномочиями в непростом деле упорядочения хтонической расщелины - хаоса в более-менее законченный космос, призванный вызывать эстетическое наслаждение.

Елена Шварц- поэтесса, творящая по преимуществу свои миры из частей или даже целых блоков миров других, ничуть не останавливаясь на предпочтении какого-либо из них, и это, вероятно, не в последнюю очередь является причиной того, что по прошествии десятилетий её творческая энергия мало того что не иссякла, но, по-видимому, не имеет ни малейшего признака этого самого пресловутого "иссякания" в настоящее время; книги её стихов "Танцующий Давид" (Нью-Йорк, 1985), "Стихи" (Ленинград-Патиж-Мюнхен, 1987), "Труды и дни Лавинии, монахини из Ордена Обрезания Сердца" (Анн Арбор1988), "Стороны света" (Л., 1989), "Стихи" (Л., 1990), "Лоция ночи" (СПб., 1993), "Песня птицы на дне морском" (СПб., 1995), "Mundus imaginalis" (Спб.,1996), "Западно-восточный ветер" (СПб., 1997), "Соло на раскаленной трубе" (СПб., 1998), "Стихотворения и поэмы" (СПб., 1999) остались заметным явлением в последних десятилетиях ХХ века, а сборник "Дикопись последнего времени" (СПб., 2001) не менее уверенно вошёл в первое десятилетие века ХХI.

Поскольку процесс создания-упорядочения космоса в случае Елены Шварц продолжается, можно говорить только о неких стадиях, "днях творения" его, не делая слишком широких обобщений. Возьмём для рассмотрения три её сборника: "Кинфия" (1978), "Сочинения Арно Царта" (1981-1984), "Труды и дни Лавинии, монахини из ордена Обрезания Сердца (От Рождества до Пасхи)" (1984).

Все три сборника могут быть объединены по принципу остранения*.

Остранение  позволяет автору оговорить то, что «Ich-Erz;hlung» (рассказ от первого лица) ведётся не просто не им самим, а иным субъектом, существенно отличным от автора: "Кинфия - римская поэтесса 1 века до н.э., героиня элегий Проперция, прославившаяся не только талантом, но и дурным нравом", Арно Царт - неизвестный мировой и прибалтийской общественности "эстонский поэт", а Лавиния - монахиня неведомого Ватикану и Лхассе "Ордена обрезания сердца".

Так сборник стихотворений "Кинфия" предваряется таким пояснением по поводу его "настоящего автора": "стихи ее не дошли до наших дней, однако я все же попыталась перевести их на русский язык". В сборнике "Сочинения Арно Царта" появляется автор, о произведениях которого в сноске сказано: "необходимо заметить, что этому эстонскому поэту принадлежат только напечатанные здесь стихи. Все остальные, пользующиеся его именем, - самозванцы или, возможно, незаконные дети...", причём сам "настоящий автор" говорит о себе:

Я - старинного дерева пень,
Мы - Царты - бароны,
Замок у моря…

(Повесть о лисе. 1.)

Тот факт, что он упоминает о своём баронском замке, едва ли не свидетельствует, скорее, в пользу его немецкого, ост-зейского происхождения, не говоря уже о том, что zart в преводе с немецкого, а не эстонского означает: "нежный", "ласковый", "приятный", "бережный", "хрупкий" и наконец - "чувствительный"; а имя Арно можно найти в любом более менее увесистом немецко-русском словаре как Kurzform (краткую форму) мужских имён, начинающихся формантом Arn-, восходящему к древневерхненемецкому, разумеется, весьма отличному от эстонского, - языку, и означающему в переводе с древневерхненемецкого "орёл" .

Остранение усугубляется цитированием героиней-лисицей стихов своего же автора, Арно Царта, предшествующих его "Повести о лисе", где эта героиня и появляется:

Вся жизнь идет наоборот -
Приходит осень за зимою,
Бочонком выпятив живот,
Невеста гонится за мною.

(* * *)

Пишу тебе из зоопарка
Провинциального. Прошло лет восемь.
В меня здесь дети тычут палкой,
"Приходит за зимою осень".
(Письмо от лисы через десять лет)
и прямым упоминанием его в разговоре с Цинем:
- Говорят, что твой эстонец
Вроде бы совсем зачах
И стихов уже не пишет.
- О, я вижу. Все ты знаешь!
- Ну, драконы ведь летают…

(Второе путешествие лисы на Северо-запад. 4.)

С монахиней Лавинией, которая носит имя дочери лаврентийского царя Латина, второй жены Энея, дело обстоит ещё интереснее: "собственно труды сестры Лавинии" предваряет уведомление издателя о том, что публикуемое интересно "как пример спонтанного взрыва бессознательного, с которым не может справиться современное сознание" и тем, что в них содержится "органический экуменизм, а также неортодоксальность, сочетающаяся с глубокой верой".

"Сестра Лавиния, - поясняет издатель, - смело, я бы даже сказал - дерзко, пошла навстречу этому взрыву и поплатилась за это, как нам известно, рассудком", при этом отнюдь не упоминая о состоянии рассудка сестры, предоставившей эти "труды" в его распоряжение, которой принадлежит следующая исчерпывающая географическая справка по поводу места создания "трудов" Лавинии:

Где этот монастырь - сказать пора:
Где пермские леса сплетаются с Тюрингским лесом,
Где молятся Франциску, Серафиму,
Где служат вместе ламы, будды, бесы,
Где ангел и медведь не ходят мимо,
Где вороны всех кормят и пчела,-
Он был сегодня, будет и вчера.

(Письмо сестры к издателю)

О самой Лавинии сестра отзывается с той же определённостью:

А какова была моя сестра?
Как свечка в яме. Этого довольно.
Рос волосок седой из правого плеча.
Умна, глупа - и этого довольно.
Она была как шар -моя сестра,
И по ночам в садах каталась,
Глаза сияли, губы улыбались,
Была сегодня, будет и вчера.

(Письмо сестры к издателю)

Это смещение границ ("пермские леса сплетаются с Тюрингским лесом") представляет собой устранение не только единого пространства действия, но - при фактической остановке линейного времени ("Он был сегодня, будет и вчера"/ "Была сегодня, будет и вчера") - отмену хронотопа как такового.
Можно рассмотреть стадии этой отмены. В "Кинфии" преодоление автором временной дистанции в тысячелетие, пространственной (от Рима до Ленинграда) и экзистенциальной (Елена Шварц - Кинфия) остаётся за кадром, как это и бывает в подобных случаях.

В "Сочинениех Арно Царта" с появлением самого Арно связано некоторое странное для отпрыска прибалтийских баронов, даже сколь угодно русифицированного и советизированного, восприятие времени:

Брел по крепостной стене,
Глядя на Залив,
Вспоминая
Будущую жизнь.
 
(Повесть о лисе.1.)

С введением же лисицы-оборотня и китайского алхимика окончательно вводится условность и времени и пространства:

Моя вся облысела шубка,
Глаза тускнеют, тупятся когти,
И юной девой притворяться
Мне тяжело.
Мне из Китая до Эстляндии
Теперь уж вихрем не домчаться.

(Письмо от лисы через десять лет)

А в субботу (верно, ты забыла)
Стукнет мне 716 лет -
Хоть не круглый возраст, но серьезный.

(Второе путешествие лисы на Северо-запад. 1. Письмо от Циня.)

Двойственность в разной степени характерна для всех героев трёх циклов. Кинфия "прославилась не только талантом, но и дурным нравом", на этом конфликтном сочетании (гений и злодейство) фактически строится всё её творчество:

Все верещит попугай -
Жалкого жалкий подарок,
Задуши его быстро, рабыня.
Тельце зеленое после в слезах поплывет,
Буду тебя проклинать, но сейчас задуши поскорее.

(Служанке.)

Смотрю я, кроткая, на голову седую,
На руки скрюченные, слишком красный рот.
Говорю я рабам: - Немедля
Киньте дурака в бассейн.

(II.)

Может, ты не знала, абдерянка, -
Кинфию обидеть очень страшно -
Кинфия такие знает травы,
Чары есть у Кинфии такие…

(К провинциалке.)

Кинфия:
Если будешь чепуху молоть ты,
То продам тебя иль обменяю
На врача и повара. Подумай.

(Разговор.)

И при этом Кинфией заявляется:
Я же кроткая, я кротче всех.
Мной рабы мои всегда довольны,
Муравья я обойду сторонкой,
У ребенка отниму жука.
(VI.)

Арно Царт, как мы выяснили мимоходом, не совсем эстонец; лиса - оборотень, и только пытливый взгляд Арно распознаёт это причудливое обстоятельство:
Взор мой не обманет ни пол, ни возраст -

Сквозь гляжу.
Я узнал тебя в дворничихе,
Она рисовала метлой
На предвесеннем снегу
Иероглиф
Двойного счастья.

(Повесть о лисе.1.)

То, что лиса непременно оборотень, диктует, впрочем, жанр книги Ляо Джая "Пу сун Лин", упоминаемой самой лисой в "Сочинениях Арно Царта":

Но у меня с собою был цыпленок,
Бутылочка вина (стащила в храме),
И почитать что было - Кама-сутра
Да Иакинф Бачурин, Пу сун лин.

(Второе путешествие лисы на Северо-запад. 2. Не прошло и двух недель.)

Цинь тоже вынужден вести двойную жизнь, в письме лисице Ляо он пишет:

Дорогая Ляо! Золотая!
Я живу теперь в Санкт-Петербурге
(Городок такой гиперборейский).
(...)
Притворяюсь сторожем при бане,
Одноглазым пожилым пьянчужкой.
(Второе путешествие лисы на Северо-запад. 1. Письмо от Циня.)

В Лавинии двойственность достигает уже апогея, получая полисемантическую градуальность, столько всего вроде бы несочетающегося "экуменистически органично" сочетается в ней. Единоверцами монахини могут выступить бесы:

Слова копытами стучат. В средине дров
Расколется пылающее сердце.
Как машут крыльями, свистят
Ночные демоны, мои единоверцы.
(Ипподром)

Являющийся ей ангел почему-то заставляет вспомнить лису-оборотня Ляо из "Сочинений Арно Царта":

Ангел серый, Ангел-Волк,
Повоем на Луну,
Ты меня в седую полночь
Не оставь одну.
(7.)

Нарочитая условность местонахождения монастыря вполне согласуется с внутренними убеждениями Лавинии в том, что:

Пагода, собор или костел -
Это звездный, это - Божий дом,
Забредут ли волк или прохожий -
Ветер напоит его вином.

(Спасение Ионы)

Да и самой необходимости в храме тоже вроде бы нет:
Свою палатку для молитвы
Я разбиваю где угодно -
В метро, в постели или в бане -
Где это Господу угодно.

(30. Моя молельня. II)

Кроме того, в трудах монахини встречается стихотворение с заглавием "Сатори", что ещё более усугубляет "экуменистическое" единство там, где "пермские леса сплетаются с Тюрингским лесом". Дело в том, что сатори, внезапное прозрение в традиции дзэн-буддизма, открывает адепту истинную Таковость Бытия, где нет места не только личному божеству, будь он Христос, будь он Махакала, но и самой незыблемой вселенной.

Прозрение Лавинии - прозрение условности того, в чём она находится, но, учитывая специфику монастыря, было бы очень странно, если бы это было не так:

Душа моя - ты стала чашей,
В которую бросает нищий,
Слепой, живущий при кладбище,
Пятак и дождь и фантики пустые,
Обломки солнца золотые-
Объедки херувимской пищи.
(Сатори.)

Тонкий и чуткий, согласно своему аристократическому происхождению и семантике фамилии, Арно Царт подобно Лавинии тоже слабо различает досужие конфессиональные тонкости:

Мимо церкви проходим,
Кирки или костела...

(Повесть о лисе. 4.)

Очевидно нахождение вне определённой традиции Арно Царта обусловлено не в последнюю очередь культурным внетекстовым контекстом, однако небезынтересно то, что нахождение вне определённой традиции Лавинии тоже обусловлено контекстом, но уже внутритекстовым.

Экуменизм как факт религиозной жизни вообще очень хорошо показывает уровень профанации этой самой жизни, так как если система верования нуждается в каких-либо компонентах извне, то о её целостности (если не аутентичности) говорить уже не приходится.

Слияние одного сознания с другим (в итоге же - одной системы мировоззрения с другой, что наблюдается в случае с Лавинией) в циклах "Сочинения Арно Царта" и "Труды и дни Лавинии, монахини из ордена Обрезания Сердца (От Рождества до Пасхи)" происходит одним и тем же образом:

Заставила Лао-Цзы
Учить наизусть,
Так что я уж теперь не знаю -
Не Лао-Цзы ли я,
Которому снится,
Что он - тартусский бывший студент?

(Сочинение Арно Царта. Повесть о лисе. 7.)

Скажи мне, отшельник,- где Будда?
Быть может, это - колокольчик?
Капустница? Иль шмель тяжелый?
Иль облако? Иль деревце?
Быть может, Будда -ты?
Быть может -я?
Быть может - я в его ладони
Щепотка разварного риса?

("Труды и дни Лавинии...". 28.)

Первоначально инородное и воспринимается как инородное, но - при тесном сближении с ним - граница, пролегающая между категориями "чужое" - "своё", стирается настолько, что появляется вопрос: "не я ли оно?".
 
И надо заметить, что именно такое слияние субъектов позволило сборнику "Кинфия" явиться на свет, с одной только оговоркой - стихи настоящей Кинфии до нас не дошли. Механизм же трансформации образа можно проследить, сопоставляя метаморфозы в "Кинфии" и "Лавинии":

Грек:

В первой люстре мы голубоваты,
Во второй - душа в нас зеленеет,
В третьей - делается карминной,
А в четвертой - в двадцать восемь, значит,
Фиолетовою станет, в пятой - желтой,
Как в страду пшеница.
А потом оранжевой, и дальше
Все должна душа переливаться,
Все пройти цвета, а мудрой станет -
Побелеет, а бывает вовсе
И таких цветов, что глаз не знает.
Все она проходит превращенья,
Измененья, рост и переливы...

Грек:

Кинфия, душа твоя - растенье
И не может в росте уменьшаться,
Но растет и зреет и трепещет.
Есть у цвета смысл сокровенный,
Есть у цвета тайное значенье.
Дождь - есть снег, глубоко постаревший,
Оба же они - одна вода,
Так душа собою остается у младенца и у старика.
Все же знать нам нужно - снег ли, дождь.

Кинфия:

Снег не может вдруг пойти в июне,
Дождь не льется мутно в январе.
(...)

(Кинфия. Разговор)


Сияя, вышел Ангел-Лев.
"А где же Волк?" А он в ответ:
"Он умер, умер для тебя,
Душа твоя сменила цвет,
Сменилась вместе и судьба.
Теперь я -Лев -защитник твой!"
Прошелся вдоль стены устало,
Сверкая шкурой золотой
И угольками глазок ало
Кося. И я ему сказала: "Ох,
Брат Волк! Ведь я тебя узнала!"

(Труды и дни Лавинии. 31. Перемена хранителя)

Важным представляется здесь реплика Кинфии на поучение о переменах её раба-грека:
Снег не может вдруг пойти в июне,
Дождь не льется мутно в январе.

(Разговор.)

Как тут не вспомнить фразу из стихов Арно Царта, которую цитирует (правда, не очень точно) лиса в письме к Циню:

Вся жизнь идет наоборот -
Приходит осень за зимою...

То, что вполне рациональной римлянке Кинфии казалось чем-то неестественным и потому невозможным, допускается уже, правда, как некоторая аномалия Арно Цартом, зато у Лавинии становится чем-то вполне нормальным и едва ли не единственно возможным, метаморфозы для неё более чем закономерны:

Так херувим, сочась, толкаясь,
Чрез голоса влетает в клирос,
И человек поет, шатаясь,
Одетый в божество - на вырост.
 
(9.)

Пластичность образа и изменчивость его окраски - вот один из ключей к мирам, сотворённых Еленой Шварц от Кинфии до Лавинии.

Это сотворение новой земли и нового неба, при условии того, что старое определение и того и другого деликатно оставлено где-то в одной из наиболее труднодоступных книг личной библиотеки - в качестве закладки.

В этой связи отнюдь не случайно возникают образы французских символистов Поля Верлена и Артюра Рембо. В сборнике "Сочинения Арно Цара" первое же стихотворение написано от имени Верлена:

Мне жалко сердца твоего,
Но пусть его расколет боль:
Я не тебя люблю. Его -
Люблю, люблю -Рембо, Рембо.

(***)

В "Трудах и днях Лавинии..." мы уже находим стихотворение, написанное от имени Рембо:

Ведут к закланию уже
Веселого барашка,
А почка в тонкой кожуре
Трепещет как монашка.
Ах, встать с колен,
Уйти отсель.
Где мой Верлен?
Да вот -капель.

(Капель.)

Так новый мир вновь создаётся из компонентов старых миров, вопрос же о том, были ли эти миры когда-либо целостными и самостоятельными в своём бытии или утратили и то, и другое в силу незаметно - на фоне событий куда более важных - прошедшего апокалипсиса, остаётся не менее вечным, чем само поэтическое творчество.

Санкт-Петербург, 2006 год.

----------------------------------------

*«Остранение — термин, введенный русскими формалистами. В. Шкловский в ст. «Искусство как прием» (сб. «Поэтика», П., 1919) так определяет «прием остранения»: «не приближение значения к нашему пониманию, а создание особого восприятия предмета, создание видения его, а не узнавания ». Это особое восприятие создается «затруднением формы» художественного произведения, напр. тем, что вещь не называется своим именем, но описывается как в первый раз виденная; в качестве примера остранения Шкловский приводит описание оперы из «Войны и мира».

Прием О. имеет своей целью «вывод вещи из автоматизма восприятия». «Целью искусства, — говорит Шкловский, — является дать ощущение вещи, как видение, а не как узнавание; приемом искусства является прием остранения вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия, так как воспринимательный процесс в искусстве самоцелен и должен быть продлен».

Из приведенных разъяснений ясно, что учение об О. возникло на базе субъективно-психологистической концепции художественного произведения как фактора и результата индивидуальных восприятий. Как и учение о доминанте, учение об О. гипостазирует частный стилистический факт, возводя его в закон поэтического творчества и подменяя им подлинные законы литературы (см.) как явления общественного, как идеологической надстройки».

Литературная энциклопедия. — В 11 т.; М.: издательство Коммунистической академии, Советская энциклопедия, Художественная литература. Под редакцией В. М. Фриче, А. В. Луначарского. 1929—1939.