О блатной романтике с моей колокольни

  В нашем жанре принято много говорить о лагерях, свободе и судейских ошибках. Но мало кто знает эту изнанку так, как знаю её я. Моя уникальность, наверное, в том, что я не романтизировал этот мир с гитарой у камина. Я видел его в упор, изо дня в день. В те годы, когда я служил в оперативной части, система еще не была гражданским ведомством, как сейчас, — тогда всё это подчинялось МВД и называлось жёстко и ёмко: ГУИН.

 Работа в там учит двум вещам: абсолютной наблюдательности и пониманию истинной цены человеческого слова. Через меня проходили сотни закрытых судеб, сломанных характеров и непридуманных трагедий. ГУИН — это не весёлый кабак, это тяжёлая, серая, а порой страшная человеческая драма. И когда я сам начал писать стихи и музыку, этот опыт офицера стал моим главным внутренним цензором. Я физически не могу врать в песнях, потому что слишком хорошо знаю цену фальши.

  Именно этот суровый гуиновский бэкграунд сформировал мой взгляд на творчество коллег по жанру. Моими абсолютными ориентирами стали те, кто пел не ради коммерческого конвейера. Я всегда с глубоким уважением относился к Ивану Кучину. Почему? Потому что он сам прошёл через эти лагеря, он выстрадал каждое слово, а потом принципиально отказался продавать свою душу продюсерам ради стадионных гонораров. Близок мне по духу и Сергей Наговицын — его городская лирика лишена лагерной бутафории, это глубокие жизненные новеллы. Они оба для меня — эталоны честности.

  Но вот к творчеству Михаила Круга у меня отношение совершенно иное, глубоко личное. Музыка у него, спору нет, очень хорошая, яркая и мелодичная. Круг — бесспорно талантливый музыкант. Но сама его личность, на мой взгляд, слишком распиаренная.

  Михаил Круг максимально коммерциализировал жанр, превратив боль и человеческие судьбы в успешный бизнес-проект. Но главное — он никогда не сидел в тюрьме и не знал той реальности, которую мы видели в ГУИН. Персонажи его песен — колоритные, но во многом карикатурные, лубочные. Жиган-лимон и весёлые ресторанные байки бесконечно далеки от той глухой, калечащей лагерной действительности, с которой сталкиваются люди по обе стороны решётки. Идеализировать этот мир — опасное заблуждение.

  Ещё более трагичным я считаю то, что Круг слишком увлёкся заигрываниями с криминальными авторитетами и закулисными интригами. Он пытался усидеть на двух стульях: быть звездой эстрады и «своим» человеком для криминального мира. Но этот мир жестоко наказывает тех, кто пытается использовать его ради пиара и личного капитала. В итоге эти опасные игры его и погубили в его собственном доме.
Когда крупные студии предлагали мне контракты, я вспоминал эту историю и понимал: я не хочу торговать гуиновским опытом и превращать его в попсу.

 Пусть мои песни «Чита — я приехал домой...» или «Раздумья в облаках» слышат немногие. Зато, просыпаясь утром здесь, на Лазурном берегу, я знаю, что остался честен перед своей памятью, своими принципами и перед настоящей, невыдуманной правдой жизни.