Послелняя ведьма

ПОСЛЕДНЯЯ ВЕДЬМА
Глава 1. ПРАВДА, КОТОРАЯ ПУГАЕТ.
Меня зовут Мирослава. Мне недавно исолнилось шестнадцать и я умею разговаривать с камнями.
Это звучит как начало плохого фанфика, да? Я бы тоже так подумала. Я вообще много чего думаю. Например, что нормальные люди не просыпаются  от того, что стены дома скрипят о вчерашней ссоре, не замирают в школьном коридоре, потому что чужая тревога липнет к коже, как паутина, и уж точно, не могут заставить увядший цветок в вазе распуститься заново  просто потому, что им слишком грустно.
Но я не нормальная. Я — Мира. И это, пожалуй, единственное, что я знаю о себе точно.
Начну с того, что случилось в прошлый четверг, когда я перестала врать себе, что всё это просто фантазия.
Утром бфыла контрольная по алгебре. Я сидела, уставившись на уравнение, которое не понимала, и чувствовала, как паника поднимается откуда-то из живота, растекается по рёбрам, сжимает горло. Я всегда паникую на контрольных  но в этот раз что-то пошло не так.
Лампочка над моей партой мигнула раз, другой... Я зажмурилась, сжала ручку так, что побелели костяшки: "Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас!" Лампочка мигнула третий раз и  с тихим хлопком  погасла. Весь класс обернулся. Учительница, Марья Петровна, подняла голову от журнала и посмотрела прямо на меня.
— Ты что-то сделала?
— Нет, — выкрыкнула я
Она прищурилась, но ничего не сказала, просто пересадила меня на другую парту и я весь оставшийся урок просидела, глядя в стол и чувствуя, как под кожей пульсирует что-то горячее и живое., что не слушается меня  и становится сильнее, когда я боюсь.
Вот тогда я и начала вести тетрадь. «Дело № 1. Мира против реальности». Список странностей. Доказательства." Потому что если не  записывать, можно подумать, что я схожу с ума, а, если я схожу с ума, то мне нужен план. Я люблю планы. Они дают иллюзию контроля  даже когда всё летит в бездну.
СТРАННОСТЬ ПЕРВАЯ: я слышу вещи.
Не голоса в голове — с этим, слава богу, пока тихо. Я слышу память. Когда я беру в руки старую монету, пальцы начинает покалывать, и перед глазами мелькает чужой день: рука, сжимающая мелочь, запах табака, тревога. Когда я касаюсь ствола старого клёна в парке, меня накрывает волной спокойствия, такого глубокого, что кружится голова. Я чувствую, как по дереву поднимается вода, как медленно начинает расти новая ветка. Камни говорят со мной не словами, а ощущениями. Речной камень у меня под подушкой помнит чьё-то чужое, но тёплое детство. Гранит с пустыря помнит войну. Я ничего у него  не спрашивала, но он долго рассказал.
СТРАННОСТЬ ВТОРАЯ : я чувствую людей. Вчера в столовой Лена Крылова села напротив меня. Лена из тех девочек, у которых всё всегда хорошо. Волосы блестят, улыбка сияет, оценки отличные. Она ела салат и рассказывала про своего парня, и я чувствовала, как от неё идёт волна… неправды. Она врала про то, что они «всё решили» и у них «всё хорошо». На самом деле она боялась, что он её бросит. Я видела это, как вижу цвета. Тёмно-серый, липкий, туман стекал с её плеч. Я могла бы сказать ей, или поддержать, но я просто сидела и ела свой суп, и молчала, потому что если я скажу «я знаю, что ты врёшь», она решит, что я сумасшедшая. И будет права.
СТРАННОСТЬ ТРЕТЬЯ: я не позволяю никому касаться меня: даже маме, даже бабушке. Это потому что через кожу я впитываю чужую боль и она остаётся во мне, как чужая обида, чужие страхи, чужие разочарования. Я потом неделю не могу понять, где заканчиваюсь я и начинается кто-то другой.
Но иногда мне хочется, чтобы кто-то крепко обнял меня. и ничего не забрал. Я даже не знаю, возможно ли это. Я спрашивала бабушку однажды. Она долго молчала, а потом сказала: «Возможно. Но не с теми, кто не умеет отдавать». Я не поняла тогда, но кажется,сейчас я начинаю понимать.
Мой обычный день — это попытка быть нормальной, когда весь мир кричит, что ты  другая.
7:00. Будильник. У меня старый кнопочный телефон, потому что от смартфонов у меня немеют пальцы. Я называю это «аллергией на прогресс», но бабушка однажды сказала: «В нашем роду техника всегда плохо приживалась. Слишком много энергии». Я тогда не придала значения. Теперь я это понимаю.
7:15. Я стою перед зеркалом и пытаюсь понять, кто я. Глаза серые, как ноябрьское небо. Под ними тёмные круги — я плохо сплю, потому, что слышу сны дома. Стены рассказывают мне о том, что папа опять не ночевал. Я не хочу это знать, но теперь знаю. Сегодня я надела свой любимый свитер, с дыркой на локте, который мама давно хочет выбросить. Он мягкий и он не говорит со мной, а просто греет. Иногда мне нужно что-то, что просто греет и молчит.
7:30. Завтрак. Мама пьёт кофе и листает новости. Она спрашивает: «Ты опять не ела?» Я говорю: «Я не голодна». На самом деле я чувствую вкус её разочарования. Он горький, как переваренный кофе. Я смотрю на её фарфоровую чашку, с золотой каёмкой, и знаю, что она разобьётся в ноябре, когда папа забудет про их годовщину. Я знаю слишком много, и это меня пугает. Иногда мре хочется сказать или предупредить, но я никогда не говорю, а просто отвожу взгляд.
— Мира, ты меня слышишь?- повторяет мама.
— А? Да. Я не голодна.
Она вздыхает и я чувствую этот вздох кожей. Он колючий, как шерсть.
8:15. Школа. Збесь меня считают тихоней. Я сижу у окна, на последней парте. Учительница истории,  Вера Федоровна думает, что я витаю в облаках. На самом деле я слушаю слишком внимательно. Когда она рассказывает о Древнем Египте, я вижу песок. Когда она говорит о жрицах, я чувствую запах  чего-то цветочного, сладкого и древнего, как мир. В моих ладонях пульсирует тепло. Мне приходится сжимать кулаки, чтобы не выдать себя.
На перемене все смеются, переписываются в мессенджере. И у меня есть этот чат, но я не пишу, а читаю. Они обсуждают сериал, контрольную, кто с кем встречается. У иеня бвла подруга Настя. Мы дружили с пятого класса, но в этом году что-то сломалось. Она начала встречаться с Димой, и теперь всё время с ним. Я не ревную. Я просто… не понимаю, как можно так легко отказаться от человека. Я пишу ей иногда. Она отвечает через три часа. Я чувствую, сто она отвечает без интереса. И мне не хочется писать.
В классе есть Артём Заврин. У него смешная родинка на левой щеке. Однажды мы делали лабораторную по биологии, и наши руки случайно соприкоснулись. Я почувствовала, как он боится, что отец уйдёт из семьи. Это было так ярко, что я отдёрнула руку и весь день не могла дышать. Я не знаю, что хуже: то, что я это узнала, или то, что мне захотелось его спасти. Но я не могу его спасти. Я не могу спасти даже себя.
Сегодня он посмотрел на меня и улыбнулся. И я почувствовала, как что-то в груди сжалось — тёплое, живое, не имеющее отношения ни к магии, ни к моим странностям.  А потом я подумала: а если он когда-нибудь коснётся меня, и я узнаю всё? Всё, что он прячет? Всё, чего он боится? При этой мысли улыбка сползла с моего лица и я отвернулась. Потому что я не могу, потому что мне страшно.
12:30. Столовая. Это место, где я чувствую себя громче всего. Странно, да? Обычно я молчу, сидя в углу с подносом и стараясь занимать как можно меньше места. Но внутри меня в такие моменты гудит настоящий шторм. Потому что вокруг слишком много людей, и слишком много чужих эмоций. Они стекаются ко мне, как вода в воронку, и я не всегда успеваю их фильтровать.
Сегодня я взяла суп, хлеб и компот, и нашла свободное место у окна, где хорошо смотреть на улицу и делать вид, что ты не здесь. Я уже почти доела, когда передо мной поставили поднос.
Это была Лена Крылова.
Она улыбнулась идеальной улыбкой. У неё вообще всё всегда идеально. Волосы блестят, как в рекламе шампуня. Кофта — новая, с модным принтом. Ногти —свежий нежно-розовый маникюр. Она села напротив, поправила волосы и сказала:
— Привет! Тут свободно, да?
— Да, — сказала я, хотя места было полно. Просто никто не хотел сидеть со мной и она это знала.
Я не нравлюсь Лене. Она никогда мне об этом не говорила — она вообще никогда не говорит неприятных вещей прямо,  но я чувствую это. Каждый раз, когда она проходит мимо, от неё идёт лёгкое, едва уловимое напряжение, как будто она всё время оценивает: а ты кто вообще? Почему сидишь здесь? Почему молчишь?
Но сегодня она села и  я сразу поняла, что что-то не так.
Она ела салат, ковыряла его вилкой, и рассказывала про своего парня Диму, который в прошлом году разбил окно в кабинете физики и потом три недели ходил с перевязанной рукой, который, по слухам, встречался с двумя девочками одновременно, от которого у Лены горели глаза, когда она смотрела на него в коридоре.
— Мы вчера всё решили, — говорила она, и улыбка не сходила с её лица. — Он такой… понимающий. Мы поговорили, и я поняла, что всё будет хорошо. Он сказал, что я для него — всё. Представляешь?
Я смотрела на неё, на её улыбку, на то, как она держит вилку дрожащими пальцами, как её взгляд на секунду метнулся в сторону, к двери, где стоял Дима с какими-то парнями, и как она тут же отвернулась.
И я всё почувствовала.
Это началось с рук: пальцы похолодели, а потом по ним пошла лёгкая вибрация, как будто кто-то касается струны. Я узнала это ощущение. Оно приходило, когда кто-то рядом врал и ложь была важной  и нужной  человеку, как воздух.
Я посмотрела на Лену  чуть выше лица, туда, где у людей обычно клубится то, что они прячут и увидела тёмно-серый туман. Он стекал с её плеч, как мокрый шёлк,  капал на пол и пах страхом, нь не тем, который бывает перед контрольной или перед стоматологом, а тем, который живёт в животе месяцами, который просыпается ночью и шепчет: а что если он меня бросит? А что если я недостаточно хороша? А что если я останусь одна?
Лена врала не мне  а себе самой
— Он такой… — продолжала она, и голос её чуть дрогнул. — Он сказал, что мы поедем летом на море.  Представляешь? Мы уже даже название отеля выбрали.
Она не выбирала отель и я  видела это. В её памяти не было ни названия, ни картинки, ни брони - только пустота и желание, чтобы это было правдой.
Я могла бы протянуть руку, накрыть её ладонь своей и забрать этот страх, хотя бы на время. Я делала так однажды с одноклассницей, которая плакала в туалете из-за ссоры с матерью. Я коснулась её плеча, и она успокоилась, а потом я три дня не могла встать с кровати, потому что её боль стала моей.
Но Лене я не могла помочь.  Потому что она бы  отшатнулась и решила, что я ещё более странная, чем она думала раньше.
— Здорово, — сказала я и улыбнулась. Наверное, это выглядело жалко.
— А ты? — спросила она вдруг. — У тебя есть кто-нибудь?
Вопрос ударил неожиданно и я замерла с ложкой в руке.
— Нет, — сказала я. — Не то чтобы.
— Почему? — она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то настоящее  похожее на… понимание. — Ты красивая вообще-то, просто тихая.
Я не знала, что сказать. Красивая? Меня никто так не называл. Ну, кроме бабушки, а бабушка говорит это всем, даже коту, который живёт в подъезде.
— Я… — начала я, и осеклась.
Что я могла сказать? Я не могу касаться людей, потому что забираю их боль, я слышу, как стены твоего дома плачут по ночам, я знаю, что твой парень тебе врёт, и ты это знаешь тоже, но не хочешь признавать?
Нет, я не могла.
— Просто не встретила того, кто… — я пожала плечами. — Кто не будет бояться.
Лена молчала но  улыбка стала мягче  а тёмно-серый туман вокруг неё  рассеялся.
— Знаешь, — сказала она тихо. — Иногда я тоже так думаю.
Мы просидели ещё минут пять. Она больше не говорила про Диму  а просто ела салат и смотрела в окно. И я поняла, что в этот момент она не врала. Она просто устала. Устала притворяться, что всё хорошо. Устала быть той Леной, которая всегда улыбается.
Когда она встала, чтобы уйти, она вдруг остановилась.
— Мира, — сказала она. — Ты странная, но в хорошем смысле.
Она ушла, а я осталась сидеть с пустым подносом, чувствуя, как в груди  ворочается что-то, что просыпается, когда тебя впервые за долгое время видят, пусть даже на секунду.
А потом я подумала: " Может, Лена просто одинока  и у неё  есть свой страх, может, ей  нужен кто-то, кто просто будет рядом?" =
Я убрала поднос, вышла из столовой и пошла в класс. По дороге я думала о том, что если я когда-нибудь решусь рассказать кому-то о себе —  то, может быть, это будет Лена.  Потому что она уже знает, как это — быть одной в толпе.
15:00. Дорога домой. Я иду через старый парк. Здесь моё убежище. Я сажусь на скамейку, касаюсь пальцами коры старого клёна. Он шепчет мне: «Зима была долгой. Но я сильный». Я закрываю глаза и позволяю этому гулу заполнить меня. В эти минуты я чувствую себя не одинокой. Я чувствую себя частью чего-то огромного. Но потом приходит мой тайный страх.
Я боюсь не того, что я ненормальная, а того, что однажды я не смогу это контролировать: что я случайно сожгу дом, просто разозлившись на маму, или что я вылечу смертельно больного человека, а потом заберу его жизнь, потому что не знаю правил. Ведь у всего всегда есть цена. Это единственное, что я выучила точно.
Я помню, как однажды спасла птицу, упавшую из гнезда. Я держала её в руках, и она ожила. Через час у меня поднялась температура до сорока, и я пролежала целый день, потому, что отдала ей свою энергию. Я не знаю, где предел,  на сколько меня хватит, что будет, если однажды я отдам слишком много и не смогу вернуться.
И самое глубокое, самое тёмное: я боюсь, что бабушка права и во мне, действительно, течёт кровь тех, кого в старых книгах называют ведьмами. Я чувствую, что однажды мне придётся выбрать: жить обычной жизнью и предать себя, или принять свою суть и потерять всех, кого я люблю, а я не хочу терять и не хочу предавать. Я  вообще, не хочу выбирать - мне только шестнадцать. Я хочу просто жить: ругаться с мамой из-за немытой посуды, получить тройку по химии и пойти с друзьями в кино. Я хочу, чтобы Артём взял меня за руку, и я почувствовала только тепло, а не его страхи,  хочу, чтобы Настя позвонила мне просто так, без повода, хочу, чтобы мама смотрела на меня и видела дочь, а не проблему.
Но вместо этого я сижу под клёном и слушаю, как камни говорят со мной о войне. И я думаю: а может, это и есть моя жизнь? Может, я просто должна перестать притворяться?
Сегодня вечером, когда я вернулась домой, бабушка ждала меня на кухне.
Она не готовила. Она просто сидела за столом а перед ней лежала старая, потрёпанная книга в кожаном переплёте. От неё пахло пылью, воском и грозой.
— Бабуль? — я замерла в дверях.
Она подняла на меня глаза. В них не было привычной доброты, но была какая-то тяжёлая, древняя решимость.
— Садись, Мирослава.
Я послушно села, чувствуя тревогу. Сердце  моё колотилось где-то в горле.
— Ты знаешь, что с тобой происходит?
Я хотела сказать «нет», хотела соврать, но бабушка смотрела на меня так, что я поняла: врать бесполезно. Она всё знала. Она всегда всё знала.
— Я… — голос мой задрожала . — Я слышу вещи. Я вижу вещи. Я могу… — я замолчала. Слова казались слишком странными, чтобы произносить их вслух.
— Можешь, — кивнула она. — Ты можешь многое. Больше, чем думаешь.
Она открыла книгу. На первой странице был рисунок — дерево с корнями, уходящими в землю так глубоко, что они были втрое больше дерева . А над деревом — полная луна и подпись незнакомыми буквами, которые я почему-то поняла. «Кровь помнит. Кровь не лжёт».
— Это твой род, — сказала бабушка тихо. — Наш род... Мы - получившие ведовство по наследству. Считается, что мы сильнее  других ведьм и можем всё. Мы — потомки  древних ведьм четырех стихий- тех, кого сжигали,  кого боялись, кто умел слышать этот мир.
За окном ударила  молния: начиналась гроза.  Я чувствовала, как по венам вместо крови разливается что-то горячее, пульсирующее и до боли живое. Оно было для меня  пугающим, но таким родным.
— Я не хочу, — прошептала я. — Я не просила!
— Никто не просит, — бабушка накрыла мою руку своей. Её рука была  шершавой и тёплой, и я почувствовала… ничего - никакой боли, только тепло. — Но это твой дар... и твоя ноша. И, только ты, можешь решить, что с этим делать.
— А если я не хочу решать?
— Тогда мир решит за тебя. И, поверь мне, Мирослава, это будет не лучший вариант.
Я смотрела на  морщины вокруг её глаз, седые волосы, руки, которые когда-то, наверное, тоже держали камни и слушали их, и я поняла, что она тоже прошла через это, что она тоже боялась и не хотела.
— Бабуль, — сказала я. — А ты… ты тоже можешь?
Она улыбнулась грустной улыбкой.
— Могу, — сказала она. — Но мой дар слабее. А твой… — она помолчала. Посмотрела на книгу. — Твой — особенный. Ты — последняя и самая сильная.
Я не знала, что  ей сказать. Я просто сидела и слушала, как дождь барабанит по крыше, как стены дома шепчут что-то успокаивающее, как где-то в глубине меня просыпается что-то древнее.
Я — Мира. Мне шестнадцать. Я, еще почти , не знаю, кто я. Но, кажется, я вот-вот всё узнаю, но, честно говоря, я не уверена, что готова.
Однако, я точно знаю одно: я больше никогда не буду прятаться. Я устала быть тихоней, устала бояться и молчать.
Завтра я пойду в школу, сяду за свою парту и, когда Артём посмотрит на меня, я не отвернусь, когда Лена начнет снова врать про своего парня, я, может быть, просто улыбнусь, а если лампочка замигает, я не буду делать вид, что это не я.
Потому что это я и, кажется, пора с этим что-то делать.
25.09.2026
Лариса Рудковская