Странные сны. Бал

Сон о Татьяне

«Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу ещё сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня...»

И так далее. Эти строки я знал наизусть — как молитву, как пароль, как признание, которое так и не решился произнести вслух. Я шептал их только во сне, одними губами, боясь спугнуть чудо.

Вы, конечно же, можете мне не поверить. И правильно сделаете. Я бы тоже не поверил. Но мне снился сон.

Будто я был на званом балу в большом доме из белого камня с колоннами. Лепнина на потолке казалась облаками, остановившимися над нами. Хрустальные люстры — тяжёлые, как чугунные ядра, — лили тёплый золотой свет, дробились в зеркалах, и в каждом отражении было по сотне свечей. Зеркала в золочёных рамах, мутные от дыхания и времени. Пахло воском, пудрой, лилиями, потом и прохладным шампанским. Оркестр играл мазурку — скрипки пели, флейты щебетали, а контрабас тяжело и сладко вздыхал. Иногда музыканты лажали, но никто не замечал. По белому мраморному полу, в котором отражались огни и чьи-то тени, скользили пары.

И я танцевал с очаровательной Татьяной.

На ней было платье цвета слоновой кости — атласное, с кружевной оторочкой, с длинной лентой, тянувшейся по полу, как ручей. Перчатки до локтя, тонкая нитка жемчуга на шее, в волосах — маленькая белая роза. Она улыбалась, но в глазах пряталась тень, и губы чуть дрожали. Моя Татьяна прихрамывала на одну ногу — чуть-чуть, почти незаметно, но я чувствовал это каждым движением. И я, как внимательный партнёр, вёл её так, чтобы она не испытывала ни малейшей неловкости. Рука на её талии была крепка и надёжна; сквозь атлас я чувствовал тепло её тела и лёгкую дрожь. Её ноги под красивым длинным платьем отрывались от пола, и мы словно летели среди танцующих пар. Всё вокруг плыло: лица, свечи, шёпот, смех, запах духов, блеск драгоценностей. В этом сне не было ни прошлого, ни будущего — только музыка, только её доверчивая ладонь и бесконечный белый круг мрамора.

Было много шампанского — ледяного, золотистого, с пузырьками, которые лопались на языке, как маленькие звёзды. Но чем дальше, тем теплее оно становилось — тёплое, как чужая жалость. Дамы и их кавалеры в перерывах, чтобы перевести дух от мазурки, смачивали горло. Кто-то улыбался слишком счастливо. Кто-то прятал усталость за веером. Кто-то поправлял съехавшую перчатку. Кто-то уже набрался и курил в коридоре. Кто-то обмахивался платком и вытирал лоб. Кто-то перебрал, и его выворачивало в зимнем саду, но музыка всё равно играла. А я держал её — и знал, что не отпущу.

Потом я проснулся. В комнате было холодно. За окном стояла серая, немая тишина. Ни бала, ни музыки, ни Татьяны. Только книга на столе, раскрытая на той самой странице. Рядом — бутылка, пепельница, остывший чай. И я долго лежал, слушая, как во мне затихает мазурка, и думал: может быть, вся наша жизнь — это один длинный сон, в котором мы учимся вести друг друга так, чтобы никто не хромал. А потом просыпаемся. И идём на работу.