Баллада об Эдичке

Баллада об Эдичке: человек, который наполнял себя
Режиссёр Кирилл Серебренников, 2024

Есть два способа смотреть на фильм Серебренникова о Лимонове. Первый — как биопик, и тогда фильм местами врёт, упускает, упрощает. Второй — как диагноз, и тогда фильм почти безупречен. Серебренников, кажется, не планировал диагноз — но он у него получился лучше, чем биопик.

Фильм снят по роману Эммануэля Каррера — французского писателя, который знал Лимонова с 1980-х, провёл с ним время в Москве и сделал из него политического романтика: диссидента, узника совести, бунтаря. Серебренников снял то, что есть: наполеоновские амбиции, ищущие форму. Формой стала политика, но форма не равна содержанию.

Где политика?
Главный упрёк к фильму: Серебренников смазал политику. Лимонов-политик — НБП, «Другая Россия», марши, тюрьма, Лубянка — всё это в фильме есть, но как фон, как декорация к личной драме. Это заметили все. Это заметил и я.

Но вот вопрос: а была ли там политика — в реальности?

Лимонов трижды баллотировался в Думу. Получал 1,9%, 2,8%, 6,6%. Подал документы на президентские выборы — Центризбирком отклонил. В 1992 году зашёл в «теневое правительство» Жириновского — и тут же вышел. В 1997 году поехал в Казахстан поднимать казачью республику — казаки не приехали, и он поехал дальше в Алма-Ату, пить чай с дочкой Назарбаева. В 2001 году — Алтай, автоматы, письмо Бобу Денару, арест. В суде выяснилось, что документ о «вторжении в Казахстан» — литературный текст, присланный читателем в газету «Лимонка» на конкурс проектов революции. Лимонов сел за оружие, а не за терроризм.

Это не политика. Это перформанс. Девять человек в плацкарте — не армия. Мизансцена. Лимонов — писатель, который попытался жить свои тексты, и тексты не выдержали столкновения с реальностью. Не потому что плохие тексты — а потому что реальность в стране, где нет политики, а есть вертикаль власти, которая не отвечает на тексты. Она их давит или игнорирует.

И вот тут — тезис, который, кажется, и есть ключ к фильму, хотя Серебренников, может быть, его и не формулировал для себя: в России нет независимой политики — есть только перформанс. Лимонов не мог быть политиком — не потому что не хватило ума или воли, а потому что поле пустое. Некому отвечать. Нечего отвечать. Вертикаль не спорит — она давит. Любой, кто выходит за пределы вертикали и пытается быть политиком, автоматически становится художником — хочет он того или нет.

Серебренников — художник. Он увидел художника. И снял его. Может, не потому что испугался политики, а потому что не увидел её — потому что её там не было.

Елена
Лимонов где-то в финале жизни написал, что стал тем, кем хотела видеть его Елена. Это не метафора — это точное описание механизма.

Елена Щапова вышла за него в Москве, в октябре 1973 года, когда он был никем — безвестный поэт из Харькова, без прописки, без денег, без перспектив. Она верила, что он — великий. Вместе они эмигрировали в 1975-м в Нью-Йорк. Там она ушла — в реальности в Рим, к графу де Карли, в фильме — в Мадрид. Когда она ушла, образ остался. Пустой костюм, который нужно было наполнить. Сначала — литературой. Потом — политикой. Политика стала ответом на вопрос, который Елена ему задала: «Почему ты не велик?»

Серебренников снимает именно это. Не «Лимонов — великий политик» и не «Лимонов — несостоявшийся писатель», а «Лимонов — человек, который не мог простить, что его бросили, и поэтому решил стать больше, чем он был». Бен Уишоу играет это нервно, тонко, без глянца — маленький человек с огромной пустотой внутри, который пытается заполнить её миром. И не может. И продолжает.

Нью-Йорк, Париж и литература
Вот чего в рецензии не хватало — и чего в фильме, кажется, тоже почти нет.

Нью-Йорк сделал его писателем. Не Париж — Нью-Йорк. Именно там, брошенный, нищий, без языка, на социальном пособии, работая грузчиком и подсобником, он в 1976 году написал «Это я, Эдичка», а в 1977-м — «Дневник неудачника». Сам Лимонов потом скажет: «Я написал "Это я, Эдичка" в 1976 году и "Дневник неудачника" в 1977 году в Нью-Йорке, в сущности внутри punk-движения, в эстетике панка». Рукопись «Эдички» попала к французскому издателю Жан-Жаку Поверу, печатавшему Батая и де Сада, — и в 1980 году Лимонов переехал в Париж уже знаменитым.

Париж сделал его модным. Неоценённым, но модным. Во Франции его читали, но как экзотику — русский маргинал с перформансами, скандалами, матом и бисексуальностью. Он хотел быть Буковски, а стал — Лимонов. Фамилия стала больше имени. Это, может, и есть его трагедия — не политическая, а литературная. Он хотел быть великим писателем, а стал — персонажем. Сначала у Каррера, потом у Серебренникова.

Нью-Йорк дал ему голод и злость — и тексты. Париж дал ему рот — и известность. Но литература кончилась там, где началась политика. Может, потому что литературы было недостаточно для наполеоновских амбиций. Текст — это слишком тихо. А он хотел громко.

Юрьев день Лимонова
У Серебренникова есть фильм, который кажется совершенно не связанным с Лимоновым, — «Юрьев день» (2008). Оперная певица Люба везёт сына в провинцию проститься с Родиной. Сын идёт смотреть кремль — и исчезает. Не похищение, не побег. Просто — растворяется. И Люба остаётся. Ждёт. День, два, месяц, годы. Из оперной дивы становится уборщицей Люсей. Теряет голос, имя, судьбу.

В «Юрьевом дне» человек приходит на чужую территорию и исчезает в ней. В «Лимонове» — то же. Лимонов приходит в политику — и исчезает. Не побеждает, не проигрывает — растворяется. Думает, что наполняет себя, а на деле — размывается. Революция, нация, империя — слова проходят сквозь него, а он остаётся Эдичкой из Харькова, который хотел быть великим и не очень понимал, зачем.

Может, это и есть метод Серебренникова — не декларативный, а интуитивный: он снимает человека, который приходит куда-то и теряет себя. В «Юрьевом дне» — мать, которая потеряла сына. В «Лимонове» — человек, который потерял себя. И в обоих случаях — не трагедия в классическом смысле, а жизнь, которая перетекла в другую форму.

Власть, которой нет в фильме
Есть ещё один персонаж — его нет на экране, но он определяет всё. Это власть.

Власть всерьёз воспринимала Лимонова. ФСБ внедряла агентов, ставила микрофоны, вела слежку, арестовывала с спецназом. Девять человек с автоматами на пасеке в горах Алтая — и целая спецоперация федеральной службы. Это говорит не о масштабе Лимонова — это говорит о масштабе восприятия. Система, которая не различает искусство и политику, видит угрозу там, где литературный критик увидел бы перформанс. Вертикаль не понимает, зачем человек делает что-то «просто так» — и поэтому воспринимает любой жест как опасность. В этом — не сила вертикали, а её невежество.

Серебренников это показывает — мельком, без нажима. Арест, камера, конвой. Не драматизирует — просто фиксирует. Система давит не потому что сильна, а потому что не умеет иначе. В фильме власти почти нет — но именно потому, что в жизни Лимонова она была везде, как воздух, как гравитация. Незаметная, пока не прижмёт.

Что в итоге
Фильм не о Лимонове-политике. И не о Лимонове-писателе. Фильм о человеке, который после Елены остался с образом, который нужно было наполнить, и пытался наполнить его всем подряд — литературой, политикой, революцией, Казахстаном, женщинами, тюрьмой. Не получилось. Образ остался пустым. Человек остался один.

Серебренников снял это — может, не понимая до конца, что снимает. Но снял честно. Не потому что Лимонов велик, а потому что Лимонов — живой. А живой — это больше, чем политик.

Честного фильма о Лимонове-политике не получится. Не потому что нельзя. А потому что там нечего снимать. Андеграунд, где ради перформансов получают сроки, где всё перемешано — амбиции, женщины, автоматы, литература, — это не политическая история. Это история о том, что бывает с человеком, который хочет быть больше, чем позволяет пространство, в котором он живёт.

Серебренников это понял. Или почувствовал. И снял не политику, а пустоту, которую человек пытался заполнить. Это, может, и есть самое честное, что можно было снять.

Правда, есть один вопрос, на который ни фильм, ни рецензия не отвечают: знал ли Лимонов, что он — не политик? Или он до конца верил, что это серьёзно? Он писал в Фейсбуке, что играл всерьёз. Но всегда ли?

Поход в Казахстан — это вопрос без ответа. И, может быть, самый честный фильм о Лимонове — тот, который заканчивается этим вопросом, а не ответом на него.