Фамилия

Андрей Ильич Круглов шёл по цеху. Ему было пятьдесят восемь. Его шаги было слышно раньше, чем его самого. Рабочие здоровались, но глаза отводили. Кто-то замолкал на полуслове. Кто-то прятал улыбку. Он давно привык к этому молчанию. Оно шло за ним много лет, как запах гари.

Город после войны ещё не залечил раны. На улицах встречались шинели, в Доме культуры танцевали под баян, по радио пели про Москву. Здесь было много людей с прошлым, которое не рассказывали. Но у Круглова прошлое было особенное. О нём не говорили вслух, но чувствовали. Когда-то, в молодости, когда по ночам приходили с обысками, он не выдержал. Испугался. Подписал бумагу. Назвал имена. Среди них были сосед, учитель, друг. Их увезли. Его оставили. После этого на него смотрели как на живого мертвеца. Он не мог этого вынести и ушёл на войну — не из патриотизма, а чтобы исчезнуть из тех глаз. На фронте он устроился в хозвзвод, на кухню. Симулировал болезнь. Ни разу не выстрелил. Вернулся тихо, будто украдкой.

Потом был другой город. Фамилия в документах осталась та же, но жизнь стала другой. Он пришёл на оборонный завод и начал подниматься. Шёл по головам: кого-то подсидел, кому-то не подписал характеристику, кого-то выгнал под чистую. Его боялись. Жена привыкла. Дочь не понимала. Люди на заводе старались при нём не откровенничать. Они догадывались, что за ним что-то было, но точно не знали. А он не оправдывался. Он вообще никогда не говорил о прошлом.

В тот день на заводе было испытание. В цехе пахло газом и машинным маслом. Молодой инженер Виктор Стрельцов что-то проверял у пульта. Круглов смотрел на его фамилию и чувствовал холод под ложечкой. Стрельцов. Когда-то он знал одного Стрельцова. Того самого друга. Того, чьё имя он назвал ночью, чтобы спасти себя. Этот молодой человек, возможно, был его сыном. Круглов не знал точно. И не спрашивал. Он просто стоял и смотрел, как Виктор что-то записывал в журнал.

Потом всё произошло быстро. Где-то в глубине цеха сорвало клапан. Был слышен свист, похожий на человеческий крик. Давление росло. Если бы рвануло, взлетел бы весь цех и половина посёлка. Круглов увидел, как люди побежали. Он мог бы бежать вместе с ними. У него были пропуск, машина, дача, которую он строил десять лет. У него была жизнь, которую он так старательно складывал из чужих обломков. Но он не побежал.

Он схватил Виктора за плечо и толкнул к выходу.

— Уходи, — сказал он. — Я знаю, где перекрыть.

Виктор кричал что-то, пытался вернуться. Круглов толкнул его сильнее, так, что тот упал на бетонный пол. Потом Круглов пошёл вглубь цеха, туда, где выло паром и пахло смертью. Он надел на лицо мокрую тряпку. Он нашёл вентиль. Он крутил его руками, которые уже не слушались. Он почувствовал, как что-то горячее обожгло грудь. Он упал на колени, но вентиль был закрыт.

Взрыва не было. Цех стоял. Люди были живы.

Его вытащили через несколько минут. Он ещё дышал. В больнице он пришёл в себя ненадолго. Рядом сидел Виктор. Круглов посмотрел на него и сказал хрипло:

— Твой отец... я его знал. Я виноват. Но ты живи.

Он умер ночью. Не во сне, не тихо.

На следующий день у больничного корпуса стояла толпа. Те, кто ещё вчера брезгливо замолкал при его появлении, сегодня пришли узнать, будет ли он жить. Матвей Северин, старый рабочий, который больше всех его не любил, стоял и вытирал глаза кулаком. Жена Круглова сидела на скамейке и не понимала, почему люди вдруг говорили о её муже с уважением. Дочь плакала. А Виктор Стрельцов пошёл в заводоуправление и положил на стол заявление: назвать цех именем Круглова.

Директор хмурился. Парторг молчал. Кто-то вспоминал прошлое. Кто-то говорил, что подлецов не переписывают. Но старуха, чей муж когда-то не вернулся из лагеря, подняла голову и сказала тихо:

— Бог ему судья. Но он спас моих внуков. И я не буду плевать ему вслед.

После этих слов спорить стало труднее. Имя Круглова ещё долго вызывало разные толки, но всё чаще о нём говорили иначе. Для одних он остался человеком с тёмным прошлым. Для других — тем, кто в последний час заплатил за всех. И то, что он сделал, уже нельзя было отменить.