Утро. Птички. Документы

Утро пахло остывшим асфальтом и вчерашним дождём. Лейтенант Ковалёва стояла у патрульной машины и с тоской смотрела на приближающегося гражданина. Гражданин был пьян. Это считывалось даже с двадцати метров: походка была не столько шаткой, сколько излишне плавной, будто мужчина шёл по палубе воображаемого корабля.

— Слышь, командир! — окликнул он. — Дай закурить, а?

— Документы, — сухо отрезала Ковалёва.

— Ну чё ты, как неродная.

— Гражданин, документы.

— Ща, ща… — он похлопал себя по карманам. — Ты не гони, начальник. Я ж свой. Я тут рядом живу. Ну, или не рядом. Не суть.

— Вы в общественном месте в состоянии опьянения. Прекратите препираться.

— Да ладно, чё сразу… — Он улыбнулся, кривовато, пьяно. — Я ж никого не трогаю. Иду себе. Утро. Птички. А вы сразу — документы, документы.

— Гражданин. Либо вы предъявляете документы и мы расходимся, либо я оформляю вас.

— Ой, да ща, ща… — Он засмеялся, покачнулся. — Оформляй, чё. Мне-то чё. Мне вообще всё равно. У меня знаешь как вчера было? Ты не поверишь. Я такое вчера видел… — Он махнул рукой куда-то в сторону реки. — Там рассвет был. Розовый. Как… как эта… как варенье. Клубничное. Ты любишь клубничное варенье?

— Документы.

— Не, ты скажи. Любишь?

— Это не имеет отношения к делу.

— Имеет, — сказал он с неожиданной настойчивостью. — Всё имеет отношение. Ты вот стоишь тут, злая, как… как… — Он задумался, качнулся. — Не знаю. Как кто-то очень злой. А рассвет был — красивый. Я его один смотрел. Потому что все спят. Все всегда спят, когда красиво.

Ковалёва вздохнула. Она уже слышала этот тип пьяных монологов: жалость к себе, красивые слова, полное отсутствие логики. Сейчас он, скорее всего, заплачет или начнёт рассказывать про женщину, которая его не поняла.

— Гражданин. Документы. Или протокол.

— А ты красивая, — сказал он вдруг, совершенно не к месту. — Злая, но красивая. Это редко бывает. Обычно злые — страшные. А ты — красивая. Несправедливо как-то.

— Сейчас напарника позову!

— Всё, всё. — Он поднял руки. — Молчу. — Он постоял секунду, покачиваясь. — Только ты не уходи. Стой тут. Мне с тобой… спокойнее.

Ковалёва ждала. Напарник в машине делал вид, что не смотрит, но она знала: он наблюдает, и вечером в отделении будет что рассказать.

— Слышь, — сказал вдруг мужчина, и голос его изменился — на полтона, почти незаметно. — Я, кажется, действительно лишнего вчера. Прошу прощения. Это не оправдание, разумеется.

— Что вы сказали?

— Извинился, — сказал он, и снова сполз в пьяное. — А чё, нельзя? Я ж человек. Могу извиниться. Ты думаешь, если я выпил, так я уже не человек? Я человек. Просто… временно неудобный.

Он снова заговорил как алкаш. Но что-то в ней уже зацепилось. Что-то в интонации, в паузе, в том, как он произнёс «разумеется» — будто примерил слово и оно ему подошло.

— Документы, — повторила она, но уже без прежней жёсткости.

— Ща, ща… — Он полез во внутренний карман. — Вот. На. Держи. Только не мни. У меня там всё честно.

Она взяла паспорт. Руки у него были не грубые. Ногти чистые. Она отметила это машинально, как отмечала всё: на всякий случай, для протокола.

— Михаил, — прочитала она. — Вы не работаете?

— Ага, — кивнул он. — Не работаю. Я… — Он задумался. — Я так. Перебиваюсь. Тут, там. Всякое бывает. Ты вот знаешь, что такое сценарий? Это когда ты придумываешь людей, а потом они живут. Как настоящие. Только их никто не видит. Кроме тебя. И ты с ними один. Как с рассветом.

Он замолчал. Посмотрел на неё — прямо, без пьяной мути, на секунду. Потом снова отвёл глаза и стал шарить по карманам в поисках сигарет, которых там не было.

— Ты не подумай, — забормотал он. — Я тебя не задерживаю. Я понимаю. Работа. Служба. Тебе некогда. Ты иди. Я тут… покурю. Ну, то есть не покурю, потому что нету. Но постою. Всё равно иди.

Ковалёва не ушла.

— Вы в состоянии добраться до дома?

— В состоянии, — кивнул он важно. — Абсолютно. Я вообще знаешь какой? Я сейчас дойду. Прямо. По прямой. Как… как эта… — Он посмотрел на дорогу. — Как стрела. Ну, может, не как стрела. Как стрела с похмелья. Она тоже летит, но криво.

Она улыбнулась. Не хотела, но улыбнулась.

Он это увидел. И не сказал ничего. Только чуть выпрямился. И на секунду в его облике проступило что-то другое — осанка, разворот плеч, манера держать руки. Пиджак, мятый, но из хорошей шерсти, тёмно-синий, с потайной застёжкой. Рубашка под ним — не дешёвая, с мелким рубчиком. На запястье, когда он махнул рукой, мелькнули часы. Она видела такие в витрине на Невском. Дорогие. Не для алкаша с утра.

— Слушайте, — сказал он, и снова голос был ровнее, чем секунду назад. — Я действительно пойду. Не буду вас больше… обременять. Спасибо, что выслушали.

— Я вас не выслушивала. Я составляю протокол.

— Протокол, — согласился он. — Разумеется. Это правильно. — Он помолчал. — У вас красивый бейдж. Анна. Редкое имя сейчас. У Фета есть строчка… Впрочем, это лишнее. Простите.

Он говорил всё чище. Слова выстраивались. Исчезал гнусавый налёт, появлялись паузы, интонация. Но пьяная оболочка ещё держалась — он покачивался, щурился, иногда сбивался.

— Вы не прекратите — я оформлю вас, — сказала Ковалёва. Резче, чем хотела. Потому что почувствовала, что разговор уходит не туда.

— Конечно, — кивнул он. — Оформляйте. Я не спорю. Вы правы. Я нарушаю. Вы исполняете. Всё по правилам.

Она начала заполнять бумаги. Он стоял рядом. Не мешал. Не заглядывал. Просто ждал. И молчал.

— Знаете, — сказал он вдруг, — я, наверное, пойду. Вы тут заняты, а мне нужно ещё успеть выспаться. Но я хотел сказать… Вы не просто лейтенант. Вы человек. Это видно. Спасибо, что не стали кричать. Хотя имели право.

Он повернулся и пошёл. Походка всё ещё была плавной, но теперь в ней появилась целеустремлённость. Ковалёва смотрела вслед. Он не обернулся. Ветер трепал пиджак, и в этом было что-то от классического кадра — одинокий герой, уходящий в утро.

Она закончила писать. Отдала планшет напарнику. Села в машину, поправила зеркало. В отражении увидела своё лицо — и на нём играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Она сердито смахнула её, включила двигатель.

Вспомнила: «Завтра я, может, снова буду человеком». И почему-то ей захотелось, чтобы это «завтра» наступило. И чтобы этот странный, пьяный, обаятельный мужчина с хорошим русским языком и грустными глазами действительно что-то написал. Что-то стоящее.

А ещё она подумала, что если когда-нибудь встретит его в городе — трезвого и счастливого, — то, возможно, не будет делать вид, что не знает его. Возможно, даже кивнёт. И, может быть, улыбнётся.

Не сразу. Но улыбнётся.