Запахи сада

Если любишь кого-то, нужно верить ему всем существом. Чтобы не было скребущего шёпота в глубине души, печальных сомнений, открытого на досужие сплетни уха. Не должно быть страха за обман, за страдания и гнетущее разочарование. Иначе какой во всём этом смысл?
Состояние это приходит редко. Чудесен живой, цветущий мир хрупкой, благодатной нежности. Там нет хитрых, лживых глаз, фарисейских похвал и язвительных упрёков, завистливых сравнений, гнилостного стадного смрада и развращающих алчущую тварь музык мамоны.
Быть может оттого и предан искренне лишь тому, чью руку хотел бы просто умиротворённо держать в своей на последнем вздохе, чьи глаза желал бы найти угасающим, старческим (если сподобит Господь на долгую дорогу) взором, уходя в иные дали. Одинокий и слабый — точно такой,  каким был когда-то, впервые ощутив жизнь этого пыжащегося, напряжённого мира. Оставляя уродливую суету увечных душою, погрустишь тихо о слабости человеческого начала в людях и поплачешь горько о единственном, добром, любимом сердце, которое приходится покидать.
Начало часто в туманной пелене помечает тени исхода, но кто не соблазнится сладким обманом? Проще и приятнее нежиться в ласковых грёзах, чем принимать тёмные разводы суровой истины.

Ровно так вышло и на этот раз.

В последний месяц весны роженица разрешилась от бремени на двадцать восьмой неделе. Весу в тщедушном тельце было не более двух с небольшим килограммов. Отчего он так рано явился на свет – то неведомо. Прежде судачили о порочных, тайных пристрастиях его мамаши, говорили про грехи молодых лет. Много ходило поганых домыслов про дурную кровь предков, про перенесённые прежде болезни сомнительной природы. Кто-то шептал про побои, что доставались ей многократно.
Одним словом, болтали много всякого, а толком никто ничего не знал. Очевидным было лишь то, что на руки повивальной бабке вывалился недоносок. Мать с болезненным, протяжным стоном, похожим на вой волчицы в ночи, отпустила от себя новую, хилую жизнь. Склизкий заморыш продолжил род. Резкий, высокой ноты крик ухватился за кончик материнского стона, отчего мать и акушерка расплылись лицами в умилительной улыбке.

Тонкая, красного цвета морщинистая кожа младенца была обильно покрыта пушком. Бесформенные маленькие ушки будто прилепились к мягенькому, пульсирующему родничками черепу. Рыхлый подбородок и тонюсенькие ножки мелко дрожали. Он ещё раз раскрыл рот и жалобно не то крикнул, не то пискнул. Тут же все кинулись возиться вокруг этого, едва ли пригодного для жизненных испытаний создания. Всё усердие и всё докучливое внимание семьи обернулись в одно страстное, исступленное желание – выходить слабенького, болезненного потомка.
Укрывая от прохлады, его кутали в тёплые пелёнки, держали в плетёной, устланной ватой люльке, берегли комнату от сквозняков. Так как поначалу он совсем не мог сосать грудь матери из-за слабости своей и недоразвитости, его по десяти раз на дню кормили с ложечки, бережно поддерживая беспомощно болтающуюся головку. Однако, с грехом пополам первые, самые нервные недели минули, и стало ясно, что малыш выжил. Жизнь вроде бы стала поправляться и уже начала разбрасывать свои соблазнительные, прелестные искушения, да вот только случай переменил судьбу.

Летним солнечным утром подрагивающий ребёночек, которому едва исполнилось четыре месяца от роду, лежал меж корней старого дуба, еле-еле сучил розовыми ручонками и тихонько кряхтел. Над ним склонилась болезненного вида старушка с одутловатым лицом, тупо уставившись на него крохотными, испуганными, до безобразия близко к носу посаженными глазками. Она удивлённо пялилась на малыша и бубнила себе под нос одно и тоже: «Вот те на… Как же так… Поди убился…».

 Минутой ранее ничто не предвещало беды, и карапуз мирно посапывал, спокойно лежа в весёленького цвета колясочке, а старушка, напевая простенькую песенку, прогуливалась с ним по дорожке парка. Противный, надтреснутый голосок няньки выводил куплеты дурацкой песенки о жизни бедного влюблённого пастушка.
Вдруг в ближних кустах послышалось шуршание и какая-то живность издала шипящий, недовольный звук. Старушка, как на грех, была с некоторыми странностями — она смерть как не любила всяких умников, и терпеть не могла, когда кто-то влезал к ней в дела, перебивал её или просто мешал что-то делать. Она тут же менялась, на глазах превращаясь в жаждущую отмщения фурию. Её обострённое, болезненное самолюбие часто оскорблялось там, где не было даже слабого намёка на то, чтобы кто-то покусился на её достоинство. Однако тут уж ничего не поделаешь — кто какой есть, тот такой и есть.
Едва она услыхала шорохи и шипение, как ей тут же почудились насмешки насчёт её песенки, и она не раздумывая бросилась к злополучному кусту, схватив палку и оставив малыша в коляске. Ненависть кипела в ней, и всё её оскорблённое нутро жаждало мести. Она влезла в самую гущу веток и там стала яростно колотить палкой,  ничего уже не видя и не разбирая перед собой. (На очень простой вопрос о том, как такую няню могли подобрать и доверить ей жизнь мальчика, ответа не найти. На людях она была весьма обходительна, скромна, улыбчива и имела надлежащие хвалебные рекомендации. Да и вообще вряд ли можно когда-либо наверняка сказать, кто на что способен. До конца ведь всё равно никого не узнать. Порой весь прежний опыт оказывается шелухой и приходит ощущение беспомощности. Часто выбор бывает плох, но много ли тех, кто всерьёз думает об этом заранее, особо если подгоняет острая нужда или страстное желание).

Тем временем невдалеке пара мелких серых птичек сцепилась промеж собой. Они с сатанинской яростью клевали друг друга. С ветки, которую они облюбовали под поле брани, замысловато, словно снежинки в зимнюю пору, кувыркаясь и поигрывая всеми цветами радуги, слетали серые перья и светлые фонтанчики пуха. Вид обезумевших, словно полоумная старуха, пичужек был ужасен. Взъерошенные хохолки, налитые кровью и сверкающие свирепой ненавистью глазки, агрессивно разинутые клювы и острые, тоненькие язычки-жальца, непрестанно прыгающие взад-вперед в хищных, маленьких зевах. То было сущее безобразие. Злоба и дикость играли свою изощренную мелодию. Самым мерзким во всём этом была природная страсть и безудержная решимость птах забить насмерть себе подобного. Единая минута наблюдения за такой жестокостью производила пакостное, гнетущее впечатление о превратностях жизни.
Няня вовсю шуровала палкой в кустах, гоняя неведомое несчастное существо. Мелкие, злобные птички дрались на ветке кривой березы. Малыш, тем временем сонно посапывавший на дне покатившейся под горку колясочки, вдруг захныкал и стал тянуться куда-то вверх… Так оно всё и началось. Чуть позднее бабуся ошалело разглядывала хрипящего мальчика, лежавшего на покрытых мхом корнях старого дуба.
Через четверть часа на крик напуганной няни в комнату вбежала по-утреннему растрёпанная особа средних лет — мать мальчика. Следом за ней, опасливо озираясь по сторонам, бочком вошли две девочки в смешных ситцевых сарафанчиках — его сёстры. На секунду женщина замерла в дверях, и в следующее мгновение весь дом пронзил душераздирающий вопль обиды, страха и бессилия. Мать качнулась, как-то неловко, судорожно взмахнула руками и повалилась без чувств. Дочери, прижавшись друг к другу и таращась во все глаза на неподвижные тела матушки и братца, начали пятиться к дальней стене и безудержно плакать. Странное дело: родные, близкие люди в ответ на случайное несчастье только и смогли, что кричать да падать в обморок, в страхе отворачиваться от беды, уходя в другие комнаты. Маленький же мальчик какое-то время так и оставался беспомощно и одиноко лежать на полу.
Жизнь начиналась с непростых для него испытаний, и око судьбы, скептически морщась, глядело на его будущее. 

Доктор терпеливо и осторожно исследовал маленькое, нервно подрагивающее тельце. Снова и снова проверяя возможные повреждения, он становился всё мрачнее, вид его был озабоченным и безрадостным. Но странный, игривый случай и на этот раз не погубил маленькое создание, а лишь погрозил ему своенравным пальцем, словно напоминая о бренности всего сущего, и оставил до поры.
Спустя пару тревожных дней улыбающийся медик, держа раскрасневшуюся от смеха мамашу под локоток и прохаживаясь с ней по веранде, ободрил её, сказав, что ничего дурного уже случиться не может, что всё обошлось и через неделю, даст Бог, забудется как неприятное видение. Она кокетливо покосилась на него, облегчённо вздохнула и радостно поверила славному эскулапу.
— Отобедайте с нами, — просила она.
— Не откажусь, — отвечал врач, по-гусарски поворачиваясь на каблуках, выставляя при этом вперёд смешной животик.

Надобно всякий раз желать лучшей доли и уповать на мудрость жизни…


В доме, где жил мальчик, были огромные, выкрашенные в светло-розовые тона окна, за которыми летними месяцами росли прелестные цветы, пели крошечные, юркие птички. Он же, сидя целые дни напролёт на невысокой скамеечке, втягивал своим кругленьким, слегка вздернутым носиком запахи сада.
Иногда он задерживал дыхание, стараясь поймать и растворить в себе летучие ароматы. Тогда голова его начинала кружиться и, закрывая глаза, он всем своим трепещущим от возбуждения естеством внимал тайному удивительному волшебству природы и красоты.

Он рос как-то одиноко. Мать всё больше занималась миленькими шкодливыми дочками. Единственными доступными ему радостями были сладкие запахи цветов и птичьи голоса. Как-то, будучи ещё ребёнком, он проходил мимо большого зеркала, убранного богатой резной рамой. Когда взгляд его упал на отражение в стекле, он затих и принялся себя осторожно разглядывать. Он вовсе не был хорош собой, скорее даже наоборот. Ножки и ручки его были тоненькими, слабенькая спинка ссутулилась ещё в раннем детстве, а впалая грудь делала его вид жалким и болезненным. Глаза же этого мальчика были не по-детски задумчивы и печальны. Но на них никто не обращал внимания, и оттого он почти всегда опускал их, когда встречался с кем-то взглядом, будь то садовник или кухарка. Одним словом, то был тихий мальчик, прячущий задумчивые глаза…

Когда пришло время, он, как и всякий ребёнок его возраста, был отправлен в школу. Впервые попав к мальчикам и девочкам своих лет, он стал замечать какие-то странности. Он был не похож на всех, и эти отличия особо стали докучать, когда ему случалось оказываться среди сверстников. Мало того — они стали вызывать насмешки, рождать непонимание и обиды, в общем — всё как всегда. Но тогда герой наш был наивен, юн и, конечно же, всего этого не знал.
Его горбатая спинка, тощенькие ручки, вечно печальные, опущенные глаза — на всё на это дети нападали, словно маленькие птички с ветки кривой берёзы из его далёкого детства. Постепенно всё яснее складывалось понимание того, что он не такой как все, и оттого ему приходилось большую часть времени проводить со своими книжками или сидеть у любимого окна и наблюдать причудливую жизнь сада. Попытки сдружиться с детьми приносили ему одни обиды и печали, новые усилия не сулили никаких добрых перемен. Со временем он перестал желать близости, стал искать успокоения в одиночестве, созерцании образов красоты и покойной мудрости.
Эта отрешённость особо живо ощущалась после нескольких обидных случаев, когда его вроде бы (как он полагал прежде) короткие приятели по классу начинали о чём-то шептаться и хихикать, едва он становился к ним спиной. Когда же он оборачивался и, удивленно глядя на них, дружелюбно улыбался, они замолкали и, как-то неуклюже переминаясь с ноги на ногу, отводили глаза в сторону.
«Ну и пусть всё будет, как есть, — говорил он себе. — Я стану жить своей тихой, неприметной жизнью. Раз мне недоступны их обычные игры, их компании — с этим ничего не поделаешь. Зачем желать недоступного? Довольно обид и страданий. Они смеются надо мной, причиняют мне боль. Так я их выброшу из моей души, мне до них нет никакого дела».
И какое-то время так оно и было: дети бегали, играли на школьном дворе в мяч, девочки прыгали через верёвочку, а он, сидя в тени большого орехового дерева, тихонько наблюдал за ними или читал свои любимые книги, иногда мечтательно поглядывая в высокое небо.

Всё сразу переменилось, когда ему исполнилось двенадцать. Как-то за небольшим дровяным сарайчиком, что стоял на заднем дворе школы, он случайно услышал разговор весьма необычного свойства. Двое его одноклассников возбуждённо обсуждали одну красивую девочку, что училась на класс старше, чем они. Прежде ему никогда не доводилось слышать ничего подобного, хотя он и сам стал замечать за собой какие-то неведомые доселе волнения, что рождались при неожиданной встрече с какой-нибудь резвой ученицей или когда он слышал у себя за спиной тоненький смешок юной барышни. Он всякий раз начинал ужасно смущаться, краснеть, его переполняло одно единственное желание — поскорее удалиться.
Ему было нестерпимо грустно видеть, как какой-нибудь прыщавый хлыщ легко и весело болтает с улыбающейся сверстницей, как они вместе едят конфеты, играют в прятки или идут по тенистой аллее, держась за руки.
«Ну и что я могу с этим поделать? — говорил он себе. — Как и игры в мяч, дружба с девочками мне недоступна. Зачем же себя попусту мучить. Это больно и печально, но раз этого нельзя переменить, то нечего этим и соблазняться».
Так он решил, так и стал жить.

Но, увы, случай неустанно ищет, с кем бы позабавиться, словно хищник, стерегущий слабую жизнь.
Едва ему перевалило за пятнадцать, его, несмотря на всю внешнюю отрешённость от желаний природы человеческой и мирской суеты, угораздило-таки влюбиться.
Как-то он одиноко брёл по узкой тропке, а впереди него, шагах в десяти, шла белокурая, слегка кривоватая в ножках, прелестная девочка. Она мурлыкала какую-то песенку и игриво размахивала школьной сумкой. Когда оттуда вывалился толстый учебник и, описав невысокую дугу, плюхнулся в лужу, она отчего-то весело засмеялась. Он же, сначала замявшись, бросился к луже, опустился на колено, впопыхах, кое-как задрав рукав рубахи и наклонясь в три погибели, схватил злополучную книгу. Порозовев от волнения, он смущённо отирал запачканный кожаный переплёт носовым платком. Свою курточку он всю вывозил в глине и теперь стоял, опустив глаза,  совсем растерянный. Девочка, благодарно улыбаясь, тихо проговорила:
— Ах, что за чудо, что Вы мне помогли. А то бы книжка утонула. Тогда бы мне крепко досталось. Спасибо.
Он что-то несвязное отвечал, пряча глаза, и уже, как обычно, собирался  удалиться, но вдруг услышал её ласковые слова:
— А не хотите ли Вы пойти со мною в орешник? Вчера была гроза и там, должно быть, нападало много молодых орехов.
Он не знал, как быть. Впервые в жизни его не сторонились, не отпихивали, не стыдились. Ему предлагали — сами предлагали составить компанию!
«Боже мой, — пронеслось у него в голове, — не сплю ли я? Не коварное ли злое лукавство подбирается к моей доверчивости?»
Но нет, конечно же, нет! На него смотрели полные расположения и дружелюбия милые глаза славной, доброй девочки. Ему сделалось стыдно за свои страхи и подозрения. И в тот самый миг светлое ожидание чего-то хорошего, вера в силу прекрасного бесследно поглотили родившиеся прежде сомнения и тревогу. И со всей страстью, со всей горячностью истосковавшегося по теплу и обычным прелестям человеческого общения существа он откликнулся на её предложение.
Что это были за часы! Дай Бог, чтобы у каждого таких часов набралось с десяток за всю жизнь! Крупные спелые орехи, красивые листочки, корешки, похожие на сказочных зверьков, сладкие запахи цветов — всё самое лучшее с искренним, тёплым чувством отдавалось ей. Она весело смеялась, грызла орехи, что он ей приносил, и даже дала ему попробовать тот, который разгрызла только что сама и половинку которого съела. Да знаете ли Вы, каково это — перекатывать языком и пробовать на зуб ядрышко орешка, который только что блаженно почивал на губах понравившейся Вам девочки?!
Вокруг шумел лес, пели птицы — что за прелестная жизнь!
Его вечные страдания сменились счастьем и готовностью раздаривать всё лучшее в себе людям — лишь бы эти часы длились бесконечно.
Они пробыли в ореховой роще до самого вечера. Возвращаясь домой, они рассказывали друг другу истории, а, прощаясь, условились встретиться на следующий день у её дома.
Каким безмятежным и счастливым сном он уснул! Какой бесконечно щедрой и несказанно полной виделась отныне ему жизнь. Какими добрыми и душевными представлялись люди, которых он хорошо или не очень хорошо знал.

На следующий день он прождал её два часа, прохаживаясь возле калитки, но она так и не пришла. Раздосадованный, опасаясь за какую-нибудь случайную беду, он побрёл домой, втянув голову в плечи, мучимый разными дурными догадками. В саду, усаженном розами, он, проходя в задумчивости мимо, услышал её голос и знакомый серебристый смех. Его сердце наполнилось трепетной радостью. Он устремился к забору, думая даже, что ошибся калиткой, и ждал её не там, где они договаривались. Он уже набрал воздуху, чтобы ее окликнуть, как послышался голос какого-то мальчика. Поначалу он подумал, что ослышался, но вслед за его смутными сомнениями из-за розовых кустов раздался громкий юношеский смех. Он оторопел и замер около забора. Молча стоял он так и не мог двинуться с места, словно ноги его провалились в песок. Сердце его заколотилось, дышать стало тяжело, в глазах потемнело. Чтобы не упасть, он ухватился за тёплый ствол небольшой березки. Когда же он открыл глаза, то увидел жуткую картину.
На скамейке сидела та самая девочка, с которой он вчера собирал орехи, а рядом с ней, небрежно развалившись, сидел юнец, голову которого украшала пышная каштановая шевелюра. Он видел этого юнца много раз, когда тот гонял мяч на школьном дворе и когда пускал изо рта колечками сигаретный дым. И, о ужас, этот курчавый тип обнял девочку из ореховой рощи и поцеловал её в губы. Она же совершенно не смутилась и, более того, теребя своей красивой рукой его каштановый локон, улыбнулась и поцеловала его в ответ.
Мир поплыл перед ним: заскакали лысые хихикающие головы, толпы кривоногих смеющихся девочек, целующихся со всеми подряд, горы больших орехов, разлетающихся во все стороны мелкими осколками, словно стеклянные шары, падающие с огромной высоты… В бессильной злобе он схватил одну из роз и растерзал её, будто гривастый лев молоденькую антилопу, глядящую на него полными недоумения влажными глазами. К его ногам полетели розовые лепестки, как когда-то падали с кривой берёзы светлые фонтанчики птичьего пуха.
— Всё, — прошептал он. — С этим покончено навсегда. Никогда больше не стану соблазняться недоступным, пусть даже и безумно желанным. Быть может другим это и приносит радость и удовлетворение, они смеются и забавляются, им весело и легко. Мне же достаются только боль и страдания. Довольно! На этот раз — навсегда!

Тихие радости одинокой жизни вновь наполнили его дни. Уединённое чтение любимых книг, запахи сада и трели птиц утешали его, и вроде бы потихоньку всё встало на свои места.

Покончив со школой, он безо всяких печалей расстался со сверстниками, глубоко запрятал былые обиды, позабыл, как ему казалось, всё недоброе, что с ним приключилось за эти годы, и занялся единственным делом, к которому у него лежала душа — разведением цветов.
Люди его более не интересовали. Он не озлобился на них, нет. Он просто стал их воспринимать равнодушно, как неотъемлемую, не лучшую, но и не худшую часть довольно пошлой суеты жизненных будней. Былое болезненное желание близости сменилось скепсисом с примесью приличной доли иронии. Он, как и положено по законам развития, проходя через испытания и кризисы, потихонечку взрослел. Своим умом, постепенно обретавшим трезвость и спокойную силу, он всё более обращался к природе, музыке, красоте, дивным плодам трудов гениальных дарований рода человеческого, и всё менее стремился к любви, дружбе и всякому проявлению близости от тех, кто встречался на его пути. Слишком ненадежными виделись ему теперь люди, слишком большими представлялись потери от усилий, положенных на поиск и взращивание удовлетворяющих отношений. Он устал от неудач на этом поприще, и эти желания его оставили.
Цветы стали его прибежищем, его любовью, радостью и отдохновением. По мере сил он создавал тот мир, который дарил ему свет жизни, тот цветущий сад, что был для него единственной отрадой в уже далёком детстве.
В последний раз из глаз его покатилась слеза — тёплая росинка его нежной, никем не понятой души. Следом за болью пришёл покой.