Хроники Великого Ничегонеделания Глава 4

В которой Кеша попадает в колонию строгого режима «Сугроб» и становится там криминальным авторитетом по кличке «Диван».

Всё началось с того, что Кеша, сам того не желая, заблокировал работу Центра Управления Полётами.

Нет, он не был хакером. И не террористом. Просто его офисное кресло, которое он ласково называл «Гнедой», во время очередной бесцельной прогулки по городу закатилось в здание Роскосмоса. Охрана не успела среагировать, потому что Кеша двигался со скоростью, сопоставимой с движением континентов, а кресло, наоборот, неслось как ужаленное. В результате Кеша оказался в главном зале, где шёл прямой эфир с МКС. Он просто сидел и смотрел на огромный экран, как космонавты суетятся, пытаясь починить какой-то клапан.

— Суета, — прошептал Кеша, зевнув. — В невесомости. Им бы полежать, а они гайки крутят.

Волна кайфозина, усиленная акустикой зала, рванула в эфир. На МКС, согласно официальному отчёту, «произошло непредвиденное замедление когнитивных функций экипажа». Космонавты вдруг перестали суетиться, собрались у иллюминатора и начали смотреть на Землю. Молча. Час. Два. Три.

— Красиво, — сказал командир экипажа, отстёгивая страховочный трос. — И никуда лететь не надо. Мы уже там.

Связь прервалась. На Земле началась паника. А Кеша, осознав, что его кресло вкатилось в секретный объект, тихо выкатился обратно. Но камеры уже зафиксировали «лицо государственной важности, выражающее тотальное равнодушие к судьбе космической программы».

Через три дня Кеша стоял перед судом. Судья, человек с лицом, на котором было написано «я не выспался с 1985 года», зачитал приговор:

— Иннокентий Безделов, вы признаны виновным в злостном уклонении от продуктивной деятельности, подрыве обороноспособности посредством внедрения философии «и так сойдёт» в ряды покорителей космоса и в непредумышленном превращении государственного кресла в личное транспортное средство. Приговариваетесь к пяти годам колонии строгого режима «Сугроб». Там из вас выбьют дурь. Слово предоставляется подсудимому.

— А можно мне не ехать? — лениво спросил Кеша. — Мне и тут хорошо. Или хотя бы дайте кресло. Оно теперь моё, я к нему привык.

Судья хлопнул молотком так, что молоток сломался. Кеша грустно вздохнул.

Колония «Сугроб» встретила Кешу сурово. Колючая проволока, злые собаки, плакаты «Труд освобождает» (но, судя по лицам заключённых, освобождал он только от хорошего настроения). Начальник колонии, майор Дыбенко, был человеком-уставом. Он даже дышал по расписанию.

— Значит так, бездельник! — рявкнул Дыбенко, когда Кешу привели в его кабинет. — У нас тут не санаторий. У нас тут дисциплина! Подъём в шесть, отбой в десять, между ними — работа до кровавых мозолей. Будешь вкалывать в швейном цеху. Научишься шить рукавицы.

— Рукавицы? — переспросил Кеша, глядя в окно, где падал снег. — А зачем? Если руки можно спрятать в карманы. Или вообще не выходить на улицу.

Дыбенко побагровел. Его усы встали дыбом, как у разъярённого моржа.

— В карцер! — заорал он. — Трое суток! На хлеб и воду!

— А можно без хлеба? — уточнил Кеша. — Я не голоден. И воду можно не нести, если лень. Я просто посижу. Или полежу, если там есть пол.

Его отвели в карцер. Это была крохотная каморка с бетонным полом и узким окном под потолком. Кеша осмотрелся, вздохнул с облегчением и лёг на пол. Впервые за долгое время он был счастлив: никакой доставки, никаких нейросетей, никаких фитнес-клубов. Тишина. Покой. Снег за окном.

Он пролежал сутки. На вторые сутки к нему в камеру заглянул охранник.

— Живой? — спросил он с сомнением.
— Ага, — ответил Кеша. — А можно закрыть дверь поплотнее? А то сквозняк.

Охранник, не зная, как реагировать, закрыл дверь. На третьи сутки Дыбенко лично пришёл проверить, не сошёл ли арестант с ума. Он ожидал увидеть рыдающего человека, молящего о пощаде. Вместо этого он увидел Кешу, лежащего в позе звезды, с умиротворённым лицом.

— Ты что, не страдаешь?! — удивился Дыбенко.
— А зачем? — спросил Кеша. — Тут тепло, сухо, никто не суетится. Единственный минус — пол жёсткий. Но я уже привык. Если бы вы мне ещё подушку принесли, я был бы вам благодарен.

Дыбенко заскрипел зубами. Он решил, что карцер — это награда для этого типа. Надо нагрузить работой.

Кешу перевели в общий барак. Там, по мнению Дыбенко, суровая мужская атмосфера быстро приведёт его в чувство. В бараке пахло портянками и тоской. Зэки, увидев новенького, приготовились показать, кто тут главный.

— Смотри-ка, какой хлюпик, — пробасил огромный мужик с наколкой «Не жди, не бойся, не проси» на груди. — Сейчас мы тебя научим уважать паханов.

Кеша поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни вызова. Только бесконечная усталость от всего.

— Слушай, — тихо сказал Кеша. — Мне лень бояться. И просить лень. И ждать тоже. Я предлагаю сделку: я не буду тебя ни о чём просить, а ты не будешь меня трогать. Взамен я научу тебя, как спать так, чтобы спина не затекала. Идёт?

Пауза. Все замерли. Впервые в этом бараке кто-то разговаривал с авторитетом как с равным. Вернее, как с мебелью.

— А если не соглашусь? — усмехнулся пахан, сжимая кулаки.
— Тогда я начну рассказывать тебе о смысле жизни, — серьёзно сказал Кеша. — И ты уснёшь стоя. Гарантирую.

Пахан замахнулся. Но вдруг остановился. Что-то в голосе Кеши, в его позе, в этой вселенской усталости, было заразно. Он почувствовал, как внутри него, где обычно жила ярость, вдруг проснулась лень. Та самая, которую он давил годами.

— А, чёрт с тобой, — махнул он рукой и сел на нары. — Рассказывай. Только коротко, а то я уже устал.

Через час весь барак слушал Кешу. Через два часа заключённые лежали на нарах, тихо переговариваясь. Через три часа в бараке воцарилась такая тишина, что охранники испугались. Они заглянули внутрь и увидели картину, от которой у них дёрнулся глаз: тридцать зэков лежали в одинаковых позах, сложив руки на груди, и улыбались. Кто-то тихонько похрапывал.

— Что здесь происходит?! — ворвался Дыбенко. — Почему не работаете?! Почему лежите?!
— Товарищ майор, — лениво ответил Кеша с верхних нар, — это не лежание. Это коллективная перезагрузка. Мы экономим силы. Чтобы, когда вы нас выгоните на мороз, мы могли быстрее вернуться и снова лечь.

— Встать! Все в строй! — заорал Дыбенко. — План по рукавицам горит!

Никто не пошевелился. Даже охранники как-то вяло переглянулись. Один из них вдруг зевнул.

— Товарищ майор, — сказал он, — а может, ну их, эти рукавицы? Руки всё равно мёрзнут.

Дыбенко схватился за сердце. Он понял: в его образцовую колонию проник вирус. И имя ему — Безделов.

Прошла неделя. Колония «Сугроб» изменилась до неузнаваемости. Зэки перестали драться, потому что драка — это лишние телодвижения. Они перестали играть в карты, потому что сидеть и молчать оказалось интереснее. Швейный цех остановился, но никто не жаловался: все наконец-то выспались.

Начальник Дыбенко сначала метал гром и молнии, потом впал в депрессию, а потом, сидя в своём кабинете, вдруг посмотрел на портрет президента и тихо сказал:

— А ведь если задуматься, рукавицы действительно не спасут от глобального потепления. И вообще, зачем мы всё это делаем?

Он снял китель, лёг на диван и впервые за двадцать лет службы уснул крепко и без сновидений.

Через месяц в колонию приехала комиссия из Москвы. Они ожидали увидеть образцовую зону с высокими показателями труда. Вместо этого они увидели санаторий: заключённые гуляли по территории в халатах, играли в шахматы (в основном в уме, потому что доска была, а фигурки ленились переставлять), а в столовой подавали не баланду, а тёплый чай с баранками.

— Это что такое?! — возмутился главный проверяющий. — Где дисциплина? Где показатели?
— А зачем они? — спросил его Кеша, который теперь занимал должность «главного философа колонии» (её придумал Дыбенко, лежа на диване). — Люди счастливы. Никто не бежит. Все сыты. Вам не кажется, что вы приехали проверить то, что работает лучше любых ваших инструкций?

Комиссия не нашлась, что ответить. Один из проверяющих, молодой парень, вдруг сел на скамейку и начал смотреть на небо. Остальные последовали его примеру. Через час они уехали, оставив колонию в покое и с формулировкой: «Рекомендовать опыт колонии “Сугроб” к внедрению на всей территории РФ».

Кеша мог бы выйти на свободу, но не вышел. Потому что выходить — это надо вставать, идти куда-то, решать что-то. А тут кормят, есть кровать, и никто не требует от тебя подвигов.

— Ты что, останешься? — спросил его Сидоров, который каким-то чудом проник в колонию под видом священника (он принёс Кеше посылку с сухарями).
— А почему бы и нет? — зевнул Кеша. — Тут, знаешь ли, идеальные условия для моего хобби.
— Какого?
— Ничегонеделания. Причём официально. Мне даже платят. Правда, не деньгами, а свободой. Но свобода — это тоже суета. А мне лень.

Сидоров записал в блокнот: «Свобода — это суета. Кровать — это нирвана. Пахан — это просто уставший мужик». И остался в колонии насовсем.

А Кеша, лёжа на верхних нарах, смотрел в потолок и улыбался. Впервые в его жизни всё шло по плану: плана не было, и всё шло.